В палате Пипа толкает меня локтем – там уже сидят Слейтеры и Бредфорды. Их разделяют кровати Лиама, Дилана и Дарси. Оба семейства старательно игнорируют друг друга. Слейтеры привели с собой троих старших детей, и те, уткнувшись в свои мобильники, явно скучают.

— Стаканчик самого дешевого вина.

Но обстановка в палате меня не слишком интересует. Я вижу, что сетка на кроватке Дилана приспущена, а он сидит, опираясь на большую губчатую подушку. Рядом устроилась физиотерапевт, выстукивающая ему грудь.

— Хозяйки нет? — спрашивает Амара у краснощекой, мокрой от пота рабыни-подавальщицы, изнемогающей от жара печи за спиной.

– Он уже сидит! – восклицает Пипа, устремляясь к сыну. Она улыбается врачу. – Как же я рада.

— Будет через минуту, — отвечает девушка. — Чего подать?

– Я почти закончила. Это облегчит секрецию, и он сможет откашляться.

— Я подожду возвращения Марцеллы.

Девушка пожимает плечами и наливает Крессе вина, стараясь не плеснуть ни одной лишней капли.

У физиотерапевта в носу пирсинг, и говорит она с южноафриканским акцентом. К пестрой ленточке, на которой висит ее карточка, пришпилены яркие значки. Она еще раз выстукивает Дилана, и его рот заполняется густой слизью. Нагнув малыша вперед, доктор берет его за подбородок и одним отработанным движением руки очищает ему рот салфеткой.

– Вот молодец.

— Желудиная плюска да и только, — возмущается Кресса, показывая флягу Амаре. Она делает глоток и недовольно морщится. — Таким пойлом мула свалить можно. — Она залпом допивает вино и подталкивает фляжку к девушке. — Еще. — Та наливает ей снова, и, к облегчению Амары, на сей раз Кресса не опустошает флягу одним махом. — Ты знала, что у Драуки есть маленькая дочь?

Она снова похлопывает его по груди, перемещая руку по худому тельцу. Руки Дилана висят вдоль тела, как тонкие палочки.

При рождении он весил девять фунтов и десять унций. Он родился на две недели позже срока, и у Пипы был такой большой живот, что при ходьбе она поддерживала его руками, словно боялась, что ребенок ненароком оттуда вывалится. Ручки и ножки у Дилана были как у человека из рекламы шин «Мишлен», а щеки такие круглые, что глаза казались щелочками.

— Нет, — с упавшим сердцем говорит Амара.

– Наверное, он будет борцом, – предположила Пипа, когда Дилану исполнилось полгода.

— Симо оставил ее у себя. Сейчас ей лет пять, и днем она работает на подхвате в таверне.

Меняя ему пеленку, она обхватила его толстые ножки и со звуком подула малышу в живот.

Амара знает, что Кресса никогда не говорит о сыне, которого лишилась, но молчать о нем, не признавая тяжесть ее страданий, кажется еще худшим злом.

– Или дегустатором пиццы.

— Мне жаль, что…

В ответ Пипа запустила в меня грязной пеленкой.

— Не надо, — перебивает Кресса. — Не говори ничего. Я просто не могу.

Дилан перестал быть толстячком, когда начал ходить. Почти за ночь пухлые браслетики растаяли с его рук, и день за днем я наблюдал, как он стал превращаться из младенца в малыша.

Они сидят в молчании.

А потом он заболел и стал худым. И теперь я отдал бы все что угодно, лишь бы снова увидеть эти толстые ножки с рекламы «Мишлен».

Амара беспокойно ерзает на сиденье. Кресса заслоняет глаза ладонью, словно бы защищаясь от солнца, но в действительности желая скрыть горе. Исходящие жаром пироги и палящее солнце превращают закусочную в пекло. Амара не находит себе места от волнения. Она дожидается встречи со своей должницей, но до сих пор понятия не имеет, как убедить ее расплатиться, и знает лишь одно: необходимо во что бы то ни стало это сделать.

– Как самочувствие, чемпион?

Из-за угла появляется Марцелла. Амара бросается вперед и преграждает ей путь, не давая сбежать.

Дилан откашлял еще немного мокроты.

— А вот и ты! — восклицает она. — Ну и денек! Сумасшедшая жара, правда? — Она обводит рукой закусочную. — Геллий по-прежнему бросает все на тебя?

– Отличная работа, Дил!

— Чего ты хочешь? — спрашивает Марцелла, поглядывая на свою рабыню и прекрасно понимая, зачем пришла Амара.

Вытерев Дилану рот, врач осторожно опускает его голову на подушку.

— Просто зашла тебя проведать. Поверить не могу, что Геллия нет на месте! Как обычно, вся работа на тебе. — Марцелла пятится, но Амара подступает все ближе. Она сочувственно понижает голос, полагаясь на сведения, почерпнутые из подслушанного в термах разговора. — Он вообще знает, что тут происходит? Готова поспорить, исчезни половина припасов, он бы и не заметил!

– Если хотите, он может еще немного посидеть.

— Последи за закусочной, — говорит Марцелла рабыне за прилавком. — Я только поговорю с… моей подругой.

Здорово, что Дилан уже может сидеть, и хотя он в полузабытьи (ничего удивительного при таком количестве препаратов, которыми его накачивают), сын явно чувствует наше присутствие. Через некоторое время врач возвращается и, убрав губчатую подушку, укладывает Дилана набок, подложив ему под голову подушку поменьше. Пипа достает свое вязание, а я вынимаю планшет, перевожу его в режим «в самолете» и тупо смотрю на экран.

— Ты не будешь пить? — удивленно спрашивает покинутая Кресса.

Перед болезнью Дилан только начинал говорить. Он знал около пятидесяти слов – мы записали их на листке бумаги и прилепили его к холодильнику, – но уже мог составлять из них коротенькие фразы. «Хочу молока». «Не надо гренок». «Папина книжка».

— Через минутку. — Амара улыбается и, проходя мимо, сжимает плечо Крессы.

У меня сжимается горло. Я хмуро смотрю на курс биткоинов, затем закрываю таблицу и нахожу список статей, которые я скачал из интернета. «Выживаемость при медуллобластоме» – гласит первый заголовок. Но я знаю и так. Если нет метастазов, выживаемость составляет семьдесят-восемьдесят процентов.

Она вслед за Марцеллой поднимается по приставной лесенке в комнаты над заведением. В крошечной душной каморке еще жарче, и Амара паникует едва ли не больше самой Марцеллы.

– Восемьдесят процентов, – повторила Пипа, когда я сообщил ей об этом. – Совсем неплохо.

— Ты должна отдать долг, — резким от тревоги голосом говорит она.

Она повторяла это снова и снова, словно была не совсем в этом уверена. Но я утаил от нее, что было написано дальше.

— Нет, это ты должна оставить меня в покое, — шипит Марцелла в ответ. — Я не могу и дальше залезать в выручку. Либо берите меньше, либо дайте мне больше времени! Твой хозяин должен меня понять. Эти проценты непомерны.

«У детей до трех лет болезнь ведет себя более агрессивно. Уровень выживаемости у них ниже».

— Значит, не надо было подписывать договор.

Я смотрю на своего сына, бледного и слабого под тонким одеялом. Сквозь редкие волосы просвечивает шрам от операции. Он находился в операционной в течение шести часов, и каждая минута казалась мне годом. Я принес свой ноутбук и, сидя в столовой, отвечал на электронные письма, которые едва читал, и сочинял презентацию, которая меня совсем не заботила.

Амара оглядывает комнату. Здесь нет совершенно ничего ценного, по крайней мере на виду. Интересно, откуда взялись янтарные бусы. Возможно, семья сестер переживает не лучшие времена, как когда-то они с матерью. Благосостояние всегда балансирует на острие ножа.

Пипа возмущенно смотрела на меня.

— Тогда оставьте себе бусы, — надломленным голосом говорит Марцелла. — Я не могу расплатиться быстрее.

– Как ты можешь думать о работе в такой момент?

— Бусы не покрывают проценты.

– Но ведь кто-то должен платить за ипотеку, – резко бросил я, уязвленный ее упреком.

Марцелла смотрит на нее, на миг онемев от потрясения.

Я смотрел в ее глаза, не в силах выразить словами то, что на самом деле хотел сказать, – что лучше уж думать о работе, чем о том, что происходит сейчас в операционной.

— Ты шутишь!

Врачи добрались до большей части опухоли. Это называется «субтотальная резекция». Пока мы ждали, когда нас пустят к Дилану, я посмотрел в интернете, что это значит. «От пятидесяти до девяноста процентов опухоли», – сообщил мне гугл.

Пол дышит жаром, и с Амары льется пот. Ее тошнит от запаха пирогов и удушающего чувства вины. Она вспоминает Драуку. Страшно подумать, что Феликс может сделать со стоящей перед ней женщиной. Она не может уйти без денег.

– Между пятьюдесятью и девяноста большая разница, – заметил я, когда мы сидели у кроватки Дилана, а хирург стоял в его ногах с блокнотом в руках. – Не могли бы вы уточнить?

— Как насчет кольца? — спрашивает она, показывая на перстень с камеей, который Марцелла безотчетно крутит на пальце.

– Я старался не затрагивать здоровые клетки вокруг опухоли, чтобы еще больше не повредить мозг, – уклончиво ответил он, ничуть не развеяв наши опасения.

Марцелла по-детски прячет руку за спину.

Повреждение мозга.

— Нет.

— Ты можешь положить конец платежам. Мы сегодня же спишем всю ссуду.

У Дилана поврежден мозг. Сначала опухолью, а затем, по какой-то жестокой иронии судьбы, в результате операции по ее удалению. Какие-то части мозга восстановятся, а другие нет. И при всех своих знаниях и опыте врачи не в состоянии сказать, какие именно. Мы должны лишь ждать и надеяться.

— Оно принадлежало моей матери. Она умерла. Я не могу его отдать.

– Пойду на воздух, – говорю я Пипе.

Марцелла, одиноко стоящая в убогом жилище, которое делит с пьяницей-мужем, кажется трогательно хрупкой. Феликс с легкостью разгромит ее дом, превратив его в груду обломков.

Она поднимает голову для поцелуя.

— В дымных маленьких закусочных легко возникают пожары, — говорит Амара. — Будь поосторожней с печью. — Она выдерживает угрожающую паузу и протягивает раскрытую ладонь. — Дай мне кольцо. Если не дашь, я не смогу тебя защитить.

Я иду через стоянку к скамейке под дубом. Сажусь и, упираясь локтями в колени, потираю глаза ладонями. В голове возникает ощущение, будто я нахожусь под толщей воды и океан всей тяжестью давит на меня. Я думаю об опухоли в основании мозга Дилана и о том, испытывал ли он похожие ощущения? В понедельник ему сделают томографию, и я пытаюсь догадаться, что осталось от его опухоли. Я мысленно представляю, как она съежилась и усохла после радиотерапии, но перед моими глазами лишь участок затемнения на том первом снимке, который нам показали, когда Дилан поступил в больницу.

Никто еще не смотрел на нее с большей ненавистью, чем Марцелла. Женщина в последний раз вертит перстень на распухшем от жары пальце. Она медленно, с трудом стягивает его с себя, словно борясь с собственной плотью. Наконец она бросает кольцо на ладонь Амары.

— Никогда сюда не возвращайся.

– Мне очень жаль, – виновато произнес тогда врач.

— Поверь, — говорит Амара, — я только что оказала тебе услугу.

Она понимает, что это правда, ведь Марцелла могла лишиться куда большего, чем кольцо, и все-таки собственные слова кажутся ей чужими. Она понимает, что заговорила в точности как Феликс.

Опухоль в мозгу у Дилана была уже довольно давно. Месяцы головных болей, тошноты, ухудшения зрения, потери равновесия и дюжина других симптомов, о которых дети постарше могли бы рассказать, но Дилан…

Я все сильнее тру глаза и думаю о прошлом лете, когда мне следовало бы догадаться…

– Опля! – воскликнула Пипа, когда Дилан врезался в стенку, упал, попытался подняться и снова упал. Мы тогда рассмеялись и вспомнили игру, в которую играли в детстве, когда ты сначала кружишься на месте, а потом пытаешься бежать по прямой.

Мы над ним смеялись.

Глава 19

Это началось тогда? Не обычная неуклюжесть маленького ребенка, еще нетвердо стоящего на ногах, а страшная болезнь? Я не могу удержаться от стона.

Рядом слышится чей-то кашель.

Я выпрямляюсь, раздосадованный чьим-то присутствием, и вижу Коннора Слейтера, сидящего рядом со мной. Кивнув, я собираюсь встать и уйти и вдруг понимаю, что это был не кашель.

Сласть не в сласть для меня, из чувства даримая долга, — Ни от какой из девиц долга не надобно мне![24] Овидий. Наука любви, книга II
Коннор Слейтер плачет.

— Таких ужасных стихов я еще не слышал! — Приск покатывается от хохота над историей о том, как волчицы пели сочиненный Корнелием гимн Флоре.

Дидона и Амара тоже смеются, а Сальвий качает головой.

Он сидит, вцепившись в края скамейки красными огрубевшими руками. На предплечье у него татуировка – имя Лиама в окружении черных завитков. Несмотря на холод, на нем мешковатые шорты, из которых торчат загорелые веснушчатые ноги в желтых поношенных ботинках.

— Если бы я знал, какие слова вы положите на эту прекрасную мелодию, я никогда бы вас ей не научил, — мрачно говорит он, но его глаза улыбаются.

Сегодня ночью девушки должны расплатиться за уроки музыки, но они чувствуют себя как на празднике. В маленькой столовой Сальвия мерцают свечи, и в открытые окна веет вечерней прохладой. Этот ужин уступает в великолепии посещенным ими пирам — Сальвий потчует их рагу из фасоли и небольшими кусочками жареной голубятины, — но Амара впервые с тех пор, как покинула отцовский дом, ощущает себя почти в кругу семьи. Она подозревает, что то же самое чувствует и Дидона.

Я не знаю никого похожего на Коннора Слейтера, я не знаю, как я могу ему помочь.

Сальвий подливает всем вина и протягивает пустой кувшин своему рабу. Маленький мальчик выскальзывает за дверь, чтобы снова его наполнить.

— Итак, когда ваше следующее выступление?

Я не знаю.

— В последнюю ночь Флоралий! — отвечает Дидона. — Только на сей раз мы будем исполнять Овидия. Эгнаций дал нам выучить кое-какие стихи.

— Придется подобрать для вас более подходящие мелодии, — говорит Сальвий. — Приск, может, ты что-нибудь подскажешь?

И все же.

— Я бы посоветовал свою любимую песню, которую когда-то играл твой отец.

Я знаю, каково это – оставить семью в понедельник и не видеть ее до пятницы. Знаю, что чувствуешь, когда звонит твоя жена, чтобы сказать: «Я в больнице – ты должен приехать. Приезжай прямо сейчас, я тебя жду». Знаю, как страшно терять ребенка, когда ничто другое уже не имеет значения.

— Значит, вы двое знакомы с самого детства? — спрашивает Амара, макая в рагу ломоть хлеба.

Я это пережил.

— У наших отцов было общее дело, — говорит Приск. — Да и у нас тоже, еще десяток лет назад. Скажу без ложной скромности, среди наших работ — одни из лучших фресок в Помпеях. Мои художники перекрасили половину форума после великого землетрясения. Другую половину красили люди моего тестя. — Он показывает на Сальвия. — Это было после того, как его жена уговорила его бросить нас ради обработки металла. — Коротко взглянув друг на друга, мужчины отводят глаза. — Мир ее праху.

– Все это тяжело, да?

Коннор медленно кивает. Уперев руки в колени, он смотрит вниз.

Амару не удивляет, что их учитель музыки — вдовец. Странно думать скорее о том, что Приска дома ждет жена. Несомненно, именно поэтому ужин проходит в доме Сальвия. На мгновение тень отсутствующей женщины омрачает их уютную трапезу. Девушкам становится непросто притворяться, что это обыкновенное дружеское сборище.

– Это хорошая больница, одна из лучших в стране. Лиам в надежных руках.

— А вы как попали в Помпеи? — спрашивает Сальвий.

Это звучит банально, но Коннор потирает лицо и энергично кивает, и я думаю о том, что иногда мы хотим услышать именно банальности.

— О, это не слишком веселая история, — отвечает Амара.

– Я торчу здесь ради Ник, понятно? И не хочу расстраивать наших ребят, поэтому говорю им, что все в порядке, стараюсь заботиться обо всех, и о Ник тоже, но…

— Вы ведь не родились рабынями, правда? — осведомляется он. Амара спрашивает себя, как он угадал, но потом вспоминает слова Фабии: «Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь». Незачем снова задавать тот же вопрос. — Вы слишком образованны, — продолжает Сальвий. — Простите. Разумеется, нынешний образ жизни для вас мучителен.

Он обрывает себя на полуслове, но я уже понял, что он хочет сказать, потому что думаю о том же.

Какие бы добрые побуждения им ни руководили, Амара предпочла бы, чтобы он об этом не упоминал. Она чувствует, как напрягается сидящая рядом Дидона. Неужели он не понимает, что иногда единственным спасением является забвение?

– И никто никогда не спрашивает, каково приходится вам.

Коннор сжимает губы.

— Кроме того, ты чересчур скромна, — обращается Приск к Дидоне, проведя подчеркнутое различие между двумя девушками. Амара хмыкает. — Прости. — Он поворачивается к ней. — Не хотел тебя обидеть.

– Ведь вы совсем не в порядке.

— Я не обиделась, — говорит Амара. — Как бы там ни было, ты прав. Раньше я была конкубиной. А она нет.

«Но это не значит, что я ненавижу свою участь меньше нее», — мысленно добавляет она.

– Верно.

— Простите. Зря я об этом заговорил, — вмешивается Сальвий, почувствовав перемену настроения.

— Может, споем? — неестественно бодрым, беспокойным голосом спрашивает Дидона.

Он поднимает на меня красные опухшие глаза.

Амара понимает, что подруга лишь делает хорошую мину при плохой игре. «Что ж, она учится защищаться, — думает она. — По крайней мере, это лучше, чем слезы».

– Потому что это я виноват, что Лиам оказался здесь.

— Было бы чудесно! — подхватывает Приск.

Сальвий берет лежащую на крышке сундука флейту, которую, очевидно, нарочно положил туда перед их совместным ужином.

Глава 6

— Начнем с нашей старой любимицы? — Он, не дожидаясь ответа, начинает играть песню о пастухе и его возлюбленной.

Пипа

Все начинают петь и уже после первого куплета забывают о неловкости и грусти. Глядя на полное радости лицо Дидоны, Амара понимает, что любит ее больше всех на свете. По ее телу разливается тепло. У нее никогда еще не было такой близкой подруги. Дидона освещает ее сумрачную жизнь своим светом.

– Он забыл свой ингалятор. – Никки меняет Лиаму пижаму.

Одна песня сменяется другой, девушки учатся у Сальвия новым мелодиям и исполняют для мужчин положенный на музыку миф о Крокусе и Смилакс. Благодаря приподнятому настроению они поют еще лучше, чем на пиру у Корнелия. Амара чувствует, что у нее горят щеки. Сегодня ей не приходится ограничивать себя в вине, и ее бросает в жар. Так вот какой могла быть ее жизнь, будь она свободной помпеянкой!

Макс сегодня на работе, так что в палате нас только двое. Здесь есть ширмы на колесиках, которыми можно отгородиться, но поскольку других родителей сейчас нет, а мы с Никки неплохо ладим, в такой изоляции просто нет необходимости.

Мальчик-раб клюет носом в углу, и ночное небо уже озаряется звездами, когда Приск наконец говорит:

Когда-то мы с Элисон говорили о том, что наша компания мам с детьми могла бы куда-нибудь уехать – на несколько дней арендовать дом, чтобы жить там всем вместе. Готовить и заниматься своими отпрысками.

— Мне скоро пора будет идти.

– Что-то вроде коммуны, – засмеялась она тогда. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь это сделать теперь?

Наступает короткое молчание, и мужчины переглядываются в знак какой-то предварительной договоренности.

Никки стягивает с сына футболку.

Приск обращается к Дидоне.

– На день рождения мы подарили Лиаму новый рюкзак. Он переложил туда все свои вещи, а про ингалятор забыл, и тот остался в старом рюкзаке.

— Не окажешь ли мне честь… Не будешь ли ты так добра, чтобы ненадолго ко мне присоединиться?

Я чищу Дилану зубки. Их у него четырнадцать, и сквозь десны прорезывается еще несколько. Дилан смотрит на меня своими большими блестящими глазами.

«Он по крайней мере из приличия делает вид, что у нее есть выбор», — думает Амара.

– Зубки не болят, малыш?

— Конечно, — говорит Дидона, беря его за руку. Он уводит ее из комнаты, оставив Сальвия и Амару за столом вдвоем.

Так хочется, чтобы он что-нибудь произнес в ответ или хотя бы издал какой-то звук.

— Хочешь еще вина?

– У него давно не было приступов, – продолжает Никки. – Но когда они пошли в столовую, он вдруг вспомнил, что забыл ингалятор, и очень расстроился.

Она понимает, что Сальвий нервничает.

– Бедняжка.

— Разве что за компанию с тобой.

Он наполняет им бокалы.

Я осторожно провожу по зубам щеткой. Несколько месяцев сына кормили через трубку, но три раза в день мы чистили ему зубы, чтобы не дать размножиться бактериям. Я задумываюсь о том, сколько времени пройдет, прежде чем я снова стану для него готовить. Будет ли он по-прежнему любить овсянку с бананом или его вкусы изменятся? Может быть, он захочет блинчиков или французских тостов?

— У меня два года не было женщины. С тех пор, как умерла моя жена. — Он умолкает. Амара тоже молчит, понимая, что он не ждет ответа, а лишь пытается подобрать подходящие слова. — Сабина любила музыку, — произносит он. — Ты немного напоминаешь мне ее.

– Коннор задерживался и не придал этому значения, – говорит Никки оправдательным тоном, – ведь у Лиама уже несколько месяцев не было приступов. А потом… – Ее голос дрожит. – Из школы позвонили и сказали, что ему вызвали скорую помощь.

— Мне очень жаль. Ужасно терять любимых.

– Ты, наверное, здорово испугалась.

Сальвий отмахивается, как бы умаляя собственное горе.

Закончив с зубами Дилана, я кладу зубную щетку в тумбочку и выливаю в раковину использованную воду.

— Уверен, тебе тоже случалось терять близких. — Она уклончиво кивает, не желая говорить о родителях и Афидне. Он допивает вино и встает. — Ну что ж.

Амара отставляет свой нетронутый бокал и поднимается на ноги. Когда они проходят мимо, мальчик-раб резко просыпается и устало встает, чтобы убрать со стола.

– В школе должен быть запасной ингалятор для таких случаев, но его не заменили вовремя. Я вот все время думаю: если бы мы не подарили ему новый рюкзак, если бы Коннор не задержался…

Сальвий берет с собой свечу, чтобы осветить путь в свою спальню. В узком коридоре темно, и она осторожно выбирает дорогу. Он распахивает дверь. После ярко освещенной столовой комната кажется сумрачной, но вскоре глаза Амары привыкают к темноте, и она видит разложенные на кровати женские одежды. Ей нет надобности спрашивать, кому они принадлежат.

Если бы… Мантра всех родителей, дети которых попадают в палату интенсивной терапии. «Если бы мы раньше пошли к доктору, если бы мы прислушались, если бы мы только знали, если бы…»

Сальвий ставит свечу на столик и поднимает с постели платье жены.

– Но я-то знала.

— Тебя не затруднит?..

Я кладу на тумбочку чистую пижаму для Дилана, чтобы он надел ее завтра.

Амара берет у него платье, и он отворачивается, пока она переодевается. Когда она надевает одежду покойной, ее пробирает дрожь. От жалости к себе, одиночества и скорби Сальвия у нее подступает комок к горлу.

– Я знала, что с ним что-то не так. Просто знала и все.

В мае прошлого года мы отправились в отпуск все вместе. Небольшая квартирка, которую мы сняли на одном из Канарских островов, была очень уютная. Мы ели копченую колбасу с красным перцем, козий сыр и липкий мед; купались в море, таком ярко-синем, что резало глаза. Для Дилана перелет оказался трудным. У него болели уши, и он проплакал всю дорогу, а на следующий день он совсем расклеился.

— Вон ее духи.

– Ты только посмотри на эту красоту, – сказала я Максу, махнув рукой в сторону залива. – Я думала, он будет носиться от восторга.

Амара берет флакон и наносит на шею пару капель духов. Сальвий не отрываясь смотрит на нее.

— Ты так на нее похожа… — Он вздыхает. — Возможно, ты бы хотела, чтобы я… То есть я могу притвориться кем-то другим, если так будет легче?

Но Дилан сидел в коляске, капризничал и клевал носом. Позже я увидела, как он упал, когда обследовал квартиру.

Чего-чего, а такого предложения Амара точно от него не ожидала. В ее памяти вспыхивает стена возле «Воробья», на стене которой она еще сегодня утром заметила новую надпись: «Каллий приветствует свою Тимарету».

— Нет, — с нажимом говорит она. — Это не поможет.

– Что-то он частенько падает.

— Прости, — говорит Сальвий. — Но, возможно, ты хотя бы можешь вспомнить, как была с кем-то, кто тебе нравился?

— Нет.

– Но ему только два года.

— Ты никогда не была близка с мужчиной по собственной воле?

– Тебе не кажется, что он падает чаще, чем обычный двухлетний ребенок?

— Нет.

Простота его вопроса и правдивость собственного ответа с неожиданной силой обрушиваются на Амару. Она отворачивает лицо.

Макс посмотрел на меня точно так же, как в тот раз, когда я убедила себя, что у Дилана задержка в развитии, потому что он стал слишком поздно ползать. Таким же взглядом он одарил меня, когда я высказала опасение, что сын не переносит лактозу, потому что его дважды вырвало после молока, которое мы давали ему на ночь.

— Прости, — повторяет Сальвий и садится на кровать.

Не зная, что сказать, Амара садится рядом.

– Ладно, сдаюсь! – сказала я, поднимая руки. – Наверно, я просто сумасшедшая мамаша. Признаю себя виновной.

— Это не твоя вина, — наконец произносит она. — Мне все равно в радость находиться здесь с тобой.

— Тебе не обязательно притворяться, — говорит он, беря ее за руку. — Наверное, тебе часто приходится это делать. — Она не пытается его разубедить. — Ты когда-нибудь… что-то чувствовала?

– Позже мы узнали, что опухоль мозга вызвала гидроцефалию, – объясняю я Никки. – Скопление жидкости в мозгу. Она вызывает головные боли, ухудшение зрения, неуклюжесть. Переносить давление в самолете Дилану было в два раза тяжелее, чем здоровому ребенку.

Испытывала ли она хоть какие-то чувства? Вот так вопрос. В ее голове проносятся тысячи ответов. Да, она немало испытала, став проституткой: отвращение, панику, сокрушительную пустоту. Настолько сильное отвращение к прикосновениям, что она сама не знает, как ей удается выносить ночи в лупанарии, не крича и не отбиваясь от мужчин. Но она понимает, что Сальвий спрашивает не об этом.

— Нет, — тихо говорит она. — Я никогда ничего не чувствую.

Я нервно сглатываю. Если бы мы знали.

Они погружаются в молчание.

— Сабине поначалу было очень страшно, — говорит он. — Она долго привыкала к близости. — Он обнимает Амару и притягивает к себе. Она не знает, кого он видит, глядя на нее — ее саму или свою покойную жену. — Амара, — говорит он будто в ответ на ее вопрос. — Я постараюсь доставить тебе удовольствие. Только об одном прошу — не притворяйся. — Он отводит прядь волос от ее лица и поправляет себя: — Не чувствуй себя обязанной притворяться.

– Но вы же не могли об этом знать, – утешает меня Никки.



Утром ее будит пение Виктории. Какое-то время Амара лежит в своей кубикуле, прислушиваясь к сладкому голосу подруги, столь не соответствующему ее суровой жизни. Она почти ничего не знает о прошлом Виктории. По крайней мере, они с Дидоной были любимы, а Бероника и Кресса провели раннее детство со своими матерями, но Виктория никогда не принадлежала никому, кроме своих владельцев. И все же каждое утро она изливает душу в пении, наполняя это мрачное место радостью. Остается лишь гадать, где Виктория научилась стольким песням. Амара понимает, как сильно ей не хватало их дружбы со времени ее внезапного успеха во время Виналий.

Только я знала. Не могла не знать. Мать всегда чувствует, что с ребенком что-то не так.

Она встает с кровати, быстро одевается и, выйдя в коридор, ступает босыми ногами по твердому, холодному глинобитному полу. Помедлив перед входом в кубикулу Виктории, она наконец решается отдернуть занавеску.

— Можно войти?

Какое-то время мы молчим, погруженные в свои мысли и свои «если бы». Я повела Дилана к доктору только через месяц. Если бы… Я вглядываюсь в лицо сына, пытаясь увидеть в нем прошлого ребенка и будущего. Он выглядит как обычно, и все же… в его лице есть что-то безучастное, меня пугает пустота в его глазах. Он безвольно лежит там, где его положили, иногда шевеля руками или ногами, но по большей части он неподвижен. Только смотрит.

Виктория резко обрывает пение.

— Если хочешь.

– Он неплохой человек, мой Коннор, – вдруг слышится из угла.

— Как прошла ночь?

— Как обычно. Пир удался на славу?

– Конечно, – автоматически подтверждаю я, хотя отлично помню, с какой злостью он набросился на Тома с Алистером и доктора Халили.

— Это был не пир, а просто ужин над скобяной лавкой.

— И все-таки ужинать в настоящем доме с бесплатным вином лучше, чем питаться впроголодь раз в день.

– На самом деле он не хотел никого обидеть. Он был просто напуган и переживал, что не привез Лиаму ингалятор, – объясняет Никки, положив руки на край кровати сына. – Он заботится о нас всех. Остальные дети ему не родные, только один Лиам, но ты этого никогда не заметишь – ко всем он относится одинаково. Он так любит их всех. Он сильный человек, понимаешь? Не то что я.

Амара прикидывает, сколько может рассказать, не отплатив за доброту Сальвия неблагодарностью.

— Клиент попросил меня одеться как его покойная жена. В старое затхлое платье. — Она видит, что ей удалось вызвать интерес Виктории, которая всегда была неравнодушна к нелепым историям о сексуальных приключениях. — Духи ее приготовил и все дела.

– Он плакал, – сообщил мне Макс, рассказывая, как они с Коннором сидели на скамейке.

Виктория поддается любопытству и откладывает расческу.

— Ты шутишь!

Приехав домой, он собирал вещи для очередной командировки.

— Спросил, не хочу ли я, чтобы он тоже кем-нибудь притворился.

– Такой большой и агрессивный, а плакал, как ребенок.

Виктория смеется.

Я представила себе это, а потом попыталась представить ситуацию наоборот – Макс плачет, а Коннор его утешает, но вообразить плачущего Макса я так и не смогла.

— Надеюсь, ты попросила его притвориться Юпитером. В виде груды золота.

– Я знаю, – говорю я Никки.

— Над чем это вы там хихикаете? — В дверном проеме появляется заспанная Бероника.

Если Коннор не хочет, чтобы жена знала о его переживаниях, не мне ей об этом говорить.

— Над очередным клиентом, — говорит Виктория. — Ты еще не забыла, кто такие клиенты? Или у тебя на уме один Галлий?

– Когда у Дилана томография?

— Ты прекрасно знаешь, что этой ночью я обслужила по крайней мере троих, — обижается Бероника. — Среди которых был тот несносный придурок из прачечной. Как там его зовут?

Я рада сменить тему. К счастью, я замужем за Максом, а не за Коннором. Мой муж сосредотачивается на решениях, а не на проблемах, и он смотрит в будущее, а не копается в прошлом. Еще не хватало, чтобы мы оба раскисли.

— Фабий, — подсказывает Виктория. Амара не устает удивляться, как ей удается помнить всех клиентов по имени. — Он не так уж плох.

– Сегодня. Да, Аарон?

— Она опять напилась, — бормочет Бероника, выглянув в коридор и оглянувшись на кубикулу Крессы. — И где она только находит деньги? Если так будет продолжаться, она пропьет все свои сбережения.

Тот кивает.

— Кажется, примерно в это время года родился Космус? Она, должно быть, по нему скучает. — Виктория снова начинает расчесываться. — Фабий, как обычно, плакал после секса?

– Во всяком случае, я постараюсь их поторопить, но тут всякое может быть.

Бероника тяжело садится.

— Какой же он зануда, — говорит она.

Поначалу я стеснялась говорить при персонале. Я шепталась с Максом, словно мы сидели вдвоем в тихом ресторане, хотя мы просто обсуждали наши дела. А что еще оставалось делать – молчать? Шесть месяцев? Так что Аарон, Инь, Шерил и все другие медсестры слышали, как Макс ссорился с клиентами и Честером, помнили мои гневные тирады против уничтожения барсуков, якобы распространяющих туберкулез, и знали о моем чувстве вины перед родителями. Родители были невольно втянуты в мои стычки с Максом, вызванные напряжением и усталостью, и были свидетелями примирительных поцелуев, когда мы шли на мировую.

— Вот почему их прежде всего надо настраивать на нужный лад! — произносит Виктория. — Разве можно осуждать его за слезы, если ты лежишь с кислой физиономией, всем своим видом давая понять, что предпочла бы трахаться со своим парнем. Могла бы приложить хоть немного усилий.

– Да я просто отключаюсь, – сказала Шерил, когда я спросила, не мешаем ли мы ей своими разговорами. – Вам может показаться, что я вас слушаю, но на самом деле я думаю, вероятно, о том, куда пропала моя сменщица, я раскладываю лекарства, регулирую капельницы, кормлю или переворачиваю пациентов…

Бероника, даже не попытавшись защититься, обессиленно валится на кровать.

– Ты переживаешь насчет томографии? – спрашивает Никки.

— Он дал мне пощечину, — говорит она.

– Мамочки всегда переживают, – улыбаюсь я. – Но пока все идет хорошо. Его сняли с искусственной вентиляции легких, он неплохо дышит, температура нормальная… Постучим по дереву, – добавляю я.

— Что?! Фабий? Этот заморыш? — изумляется Виктория.

Интересно, есть ли еще в мире место, где эта поговорка звучит так же часто, как здесь, и где она так же много значит?

— Нет, Галлий, — с несчастным видом отвечает Бероника. — По его словам, мне это слишком нравится. То есть с другими мужчинами.

– В среду доктор Халили сообщит нам, когда Дилана можно будет забрать домой.

– Вау!

— А чего он хочет? Что бы ты ночами напролет стенала и оплакивала потерянную невинность? Вот урод.

На лице Никки отчетливо читается зависть, и я понимаю, что совершила промах. Мы уже завершаем наше долгое печальное путешествие, а для Слейтеров оно только начинается. И я заставляю себя сдерживаться.

— А тебе это нравится? — выпаливает Амара.

– Но это будет не завтра. И не думаю, что вы пробудете здесь слишком долго.

Я помню горькую зависть, которая охватывала меня всякий раз, когда чьих-то детей переводили в обычные палаты. Ну почему они, а не мы? Когда же наступит наша очередь?

Обе подруги во все глаза смотрят на нее.

Теперь наша очередь, думаю я, глядя на Дилана.

— Ну и вопрос! — восклицает Виктория. — Такого ожидаешь скорее от наших клиентов.

Глава 7

— То есть я имею в виду… — Она умолкает, сама не зная, что хочет сказать. Ночь с Сальвием отнюдь не стала откровением. Вопреки всем его усилиям, она так и не почувствовала удовольствия. Но не было ей и слишком неприятно. Она впервые ощутила, что, возможно, с другим мужчиной все могло бы быть по-другому.

Макс

— По-моему, ты чего-то недоговариваешь нам насчет секса в образе покойной жены, — говорит Виктория.