– Я тебя напугал?

– Я думал.

– Без этого ни одному философу не обойтись.

– Без чего?

– Без мозга.

Так они и начали беседу. Стив не знал, зачем еще раз подошел к Куэйду. Тот был на десять лет старше его и находился на другом интеллектуальном уровне. И, если говорить начистоту, откровенно пугал Стива. Его сбивали с толку постоянные разговоры Куэйда о зверях. И тем не менее Стив все равно хотел больше: больше метафор, больше этого невеселого голоса, говорившего о том, как бесполезны учителя, как слабы студенты.

В мире Куэйда не было определенности. Не было светских гуру и уж точно религии. Казалось, он не мог без цинизма смотреть на любую систему, неважно, политическую или философскую.

Куэйд редко смеялся вслух, но Стив знал, что взглядам его нового знакомого присущ горький юмор. Все люди были агнцами или овцами, все искали пастухов. Разумеется, с точки зрения Куэйда, все пастухи были вымыслом. В этом мире, во тьме за стенами овчарни, жили лишь страхи, которые избрали себе в жертву невинных баранов: и там они ждали подходящего момента, терпеливые, как камни.

Сомневаться следовало во всем, но один факт был неизменным: ужас существовал.

Интеллектуальное высокомерие нового знакомого приводило Стива в восторг. Вскоре ему стала нравиться та бунтарская легкость, с которой Куэйд разрушал любую веру. Конечно, иногда было больно, когда Куэйд непробиваемым аргументом разбивал очередную догму Стива. Но уже через несколько недель его, казалось, стал восхищать даже грохот от разрушения. Куэйд расчищал подлесок, валил деревья, до основания срывал любое жнивье. Стив чувствовал себя свободным.

Народ, армия, церковь, закон. Все в золу. Все бесполезно. Все обман, цепи и удушье.

Был только ужас.

– Я боюсь, ты боишься, мы боимся, – любил говорить Куэйд. – Он, она, оно – все боятся. Любое разумное создание на Земле знает ужас также хорошо, как собственное сердцебиение.

Одна из жертв, которой Куэйд вечно не давал покоя, была Шерил Фромм, студентка, занимавшаяся философией и английской литературой. Она вздымалась, как рыба навстречу дождю, когда слышала его возмутительные замечания, и когда они на ножи брали доводы друг друга, Стив поудобнее устраивался на ближайшем стуле и следил за зрелищем. Как говорил Куэйд, Шерил была патологической оптимисткой.

– А ты полон дерьма, – частенько говорила она, когда спор накалялся. – Кому какая разница, что ты боишься собственной тени? Я не боюсь. Я прекрасно себя чувствую.

Определенно, именно так она и выглядела. Шерил Фромм являлась во влажных снах любому парню на факультете, но она была слишком умной, и потому никто не решался к ней подкатить.

– Время от времени мы все познаем вкус ужаса, – отвечал Куэйд, а его молочные глаза пристально изучали собеседницу, подмечая малейшие реакции, он искал, как прекрасно знал Стив, изъян в ее уверенности.

– Я – нет.

– У тебя нет страхов? Или кошмаров?

– Никаких. У меня хорошая семья. Нет скелетов в шкафу. Я даже не ем мяса, а потому не чувствую вины, когда проезжаю мимо скотобойни. Во мне нет херни, чтобы выставлять ее напоказ. Это значит, что я нереальна?

– Это значит, – зрачки Куэйда сузились настолько, что напоминали змеиные, – это значит, что под твоей уверенностью прячется что-то реально большое.

– И снова речь зашла о кошмарах.

– О больших кошмарах.

– Будь конкретнее: определись с терминами.

– Я не могу тебе сказать, чего ты боишься.

– Тогда скажи, чего боишься ты.

Куэйд засомневался:

– В конечном итоге, этот вопрос находится за пределами анализа.

– За пределами анализа, ну да, ну да! А не пошел бы ты в задницу с такими ответами?

Стив невольно улыбнулся. Задница Шерил уж точно была за пределами любого анализа. Перед ней можно было только пасть на колени и благоговеть.

Куэйд сразу вернулся к своей обычной демагогии:

– Мой страх существует только для меня. В широком контексте он не имеет смысла. Знаки моего ужаса, те образы, которые мой мозг использует, если можно так выразиться, для иллюстрации моего страха, эти самые знаки ничтожны по сравнению с реальным кошмаром, лежащим в основе моей личности.

– У меня есть такие образы, – сказал Стив. – Картинки из детства, они постоянно заставляют думать о…

Он осекся, уже пожалев о том, что разоткровенничался.

– О чем? – спросила Шерил. – Ты имеешь в виду плохие воспоминания? Типа когда ты упал с велосипеда или вроде того?

– Возможно, – ответил Стив. – Иногда эти образы неожиданно приходят мне на ум. Не намеренно, а когда я не сосредоточен. Словно разум автоматически на них перескакивает.

Куэйд удовлетворенно хмыкнул:

– Вот именно.

– Об этом Фрейд писал, – заметила Шерил.

– Что?

– Фрейд, – повторила Шерил, в этот раз устроив целое представление, словно общается с ребенком. – Зигмунд Фрейд: ты, возможно, слышал о нем.

Куэйд, не скрывая презрения, поджал губы:

– Фиксация на матери никак не отвечает на обсуждаемый нами вопрос. Настоящие ужасы, которые живут во мне, да и во всех нас, существовали еще до формирования человеческой личности как таковой. Ужас присутствует уже тогда, когда мы еще даже не мыслим о себе в категориях индивидуальности. Даже зародыш, свернувшийся в утробе матери, испытывает страх.

– И ты об этом помнишь, да? – спросила Шерил.

– Возможно, – совершенно серьезно ответил Куэйд.

– Об утробе матери?

Куэйд еле заметно улыбнулся. Этой полуулыбкой он словно говорил: «Я знаю то, о чем ты понятия не имеешь».

Это была странная, неприятная улыбка; из-за нее Стиву даже захотелось помыться.

– Ты – лжец, – сказала Шерил, вставая с места и глядя на Куэйда сверху вниз.

– Может и так, – согласился тот, неожиданно став настоящим джентльменом.



После этого споры прекратились.

Никаких больше разговоров о кошмарах или о тварях, таящихся в ночи. Весь следующий месяц Стив редко видел Куэйда, а когда все же встречался с ним, тот всегда был в компании Шерил Фромм. Куэйд был с ней вежлив, даже почтителен. Он больше не носил свой кожаный пиджак, так как она ненавидела запах мертвых животных. Столь неожиданная перемена в их отношениях сбила Стивена с толку, но он решил, что все дело в его примитивном понимании сексуальных вопросов. Стив не был девственником, но женщины по-прежнему оставались для него тайной: противоречивой и непонятной.

А еще он ревновал, хотя признаться в этом не хотел даже себе. Его возмущало то, что такая красивая и умная девушка постоянно проводит время с Куэйдом.

Было и другое чувство: казалось, Куэйд ухаживает за Шерил по каким-то своим странным соображениям. И причина тут крылась не в сексе, в этом Стив был уверен. И не в ее интеллекте. Нет, Куэйд загонял Шерил в угол, так подсказывал Стиву инстинкт. Куэйд окружал жертву, готовясь нанести последний удар.

Кажется, прошел месяц, когда Куэйд неожиданно упомянул Шерил в разговоре:

– Она – вегетарианка.

– Шерил?

– Разумеется, Шерил.

– Я знаю. Она же об этом говорила.

– Нет, ты не понял. Это не прихоть и не мода. Она очень серьезно к этому относится. Она не может посмотреть в витрину мясной лавки. Она не может потрогать мясо, понюхать его.

– О, – Стив пришел в недоумение. К чему ведет Куэйд?

– Это ужас, Стив.

– Перед мясом?

– От человека к человеку его признаки разнятся. Она боится мяса. И говорит, что такая здоровая, такая гармоничная. Черт! Я найду его…

– Что?

– Страх, Стив.

– Ты же не собираешься… – Стив волновался, но не знал, как сказать об этом, не обвинив Куэйда.

– Причинить ей вред? Нет, разумеется, я не буду причинять ей вред. Любой ущерб она себе нанесет только сама. – Куэйд смотрел на Стива, словно гипнотизируя. – Пришло время научиться доверять друг другу, Стив, – он наклонился ближе. – Это только между нами…

– Слушай, мне кажется, я не хочу об этом слышать.

– Нам надо прикоснуться к зверю, Стивен.

– Да к черту зверя! Я не хочу об этом слышать!

Стив вскочил, больше желая вырваться из-под давления Куэйда, а не закончить разговор.

– Мы же друзья, Стивен.

– Да…

– Тогда уважай нашу дружбу.

– Что?

– Молчи. Ни слова.

Стив кивнул. Обещание было легко сдержать. Он все равно никому не мог рассказать о своем беспокойстве, его бы подняли на смех.

Куэйд явно остался доволен. Он поспешил прочь, а Стив почувствовал, что невольно стал членом тайного общества, причем непонятно с какой целью. Куэйд заключил с ним соглашение, и это пугало.

На следующей неделе Стив пропустил все лекции и почти все семинары. Конспекты не вел, книг не читал, работ не писал. Лишь два раза посетил здание университета и там крался вдоль стен, как осторожная мышь, молясь о том, чтобы не столкнуться с Куэйдом.

Но бояться не стоило. Лишь раз он увидел сутулые плечи Куэйда с другой стороны двора, когда тот, улыбаясь, разговаривал с Шерил Фромм. Она заливисто хохотала, ее музыкальный смех эхом отражался от стен исторического факультета. От ревности Стива не осталось и следа. Даже за деньги он бы не хотел стоять рядом с Куэйдом, быть так близко к нему.

Пока Стив сидел в одиночестве, вдали от лекционной суеты и переполненных коридоров, он постоянно думал. Все его мысли, как язык к больному зубу, как ноготь к струпу, возвращались к страхам.

То есть в детство.

В шесть лет Стив попал под машину. Раны были не особо сильными, но от сотрясения он частично оглох. Для ребенка такой опыт стал невероятно тяжелым; он не понимал, почему так неожиданно его отрезало от мира. Пытка оказалась необъяснимой, и Стив решил, что она будет вечной.

Еще недавно его жизнь была реальной, полной криков и смеха. А потом Стива выбросили прочь, весь внешний мир превратился в аквариум, где криво улыбались рыбы, беззвучно открывающие рот. Что еще хуже, иногда он страдал от тиннитуса – так говорили врачи, – в ушах у него ревело или звенело. Голову наполняли диковинные звуки, вопли, свисты, которые становились саундтреком для трепыханий внешнего мира. В такие минуты Стива начинало мутить, лоб словно сковывала железная полоса, которая дробила мысли на куски, отделяя голову от рук, мысли от действий. Накатывала волна паники, Стив был совершенно не способен понять этот мир, пока его голова пела и звенела.

Но худшие кошмары приходили ночью. Когда-то, еще до катастрофы, утроба спальни его успокаивала, теперь же он просыпался и понимал, что звон начался во сне.

Глаза широко распахивались. Тело заливал пот. Разум переполнял пронзительный гул, и в нем Стив был заперт без всякой надежды на передышку. Ничто не могло заглушить его собственную голову и ничто, казалось, совершенно ничто не могло вернуть к нему говорящий, смеющийся или плачущий мир.

Стив был один.

Именно в этом заключались начало и конец, сама суть его ужаса. Стив был абсолютно одинок в своей какофонии. Запертый в доме, в этой комнате, в своем теле, в своей голове, пленник глухой и слепой плоти.

Это было невыносимо. Иногда ночью мальчик кричал, не зная о том, что издает какие-то звуки, а его родители, теперь так похожие на рыб, включали свет, старались помочь ему, склоняясь над кроватью, гримасничая, их беззвучные рты принимали уродливые формы. Прикосновения постепенно успокаивали Стива; и со временем мать усвоила этот трюк и поняла, как унять панику, в которой тонул сын.

За неделю до того, как ему исполнилось семь лет, слух вернулся, не полностью, но даже так он казался Стиву чудом. Мир снова стал цельным, жизнь началась заново.

Понадобилось несколько месяцев, чтобы мальчик научился доверять собственным чувствам. Иногда он все еще просыпался по ночам, ожидая, что звуки в голове пробудятся снова.

До сих пор от малейшей громкости у Стива звенело в ушах, и поэтому он не ходил на рок-концерты с другими студентами, но свою небольшую глухоту практически не замечал.

Но, разумеется, помнил о ней. Мог легко воскресить в мыслях привкус той паники; ощущение железной полосы, стягивающей голову. И страх темноты, страх одиночества так и не исчез до конца.

Но с другой стороны, разве кто-то не боялся остаться один? Совершенно один?

Теперь у Стива появился новый страх, и его оказалось куда сложнее определить.

Куэйд.

В пьяных откровениях Стив рассказал ему о своем детстве, о глухоте и ночных кошмарах.

Куэйд знал о его слабости, о прямой дороге к сердцу его ужаса. У него было оружие, палка, которой он мог избить Стива, если дело до того дойдет. Может, потому Стив и не поговорил с Шерил (не предупредил ее, ведь он же это хотел сделать?), именно поэтому избегал Куэйда.

Иногда, в определенном настроении, Куэйд казался воплощением зла. Не больше и не меньше. Он выглядел как человек, у которого глубоко-глубоко внутри таится настоящий мрак.

Может, в те четыре месяца, когда Стиву пришлось смотреть на людей с отключенным звуком, он развил повышенную восприимчивость к малейшим оттенкам поведения, к усмешкам и улыбкам, которые мимолетно возникали на человеческих лицах? Он знал, что жизнь Куэйда походила на лабиринт, и ее запутанная карта была вытравлена на его лице тысячью еле заметных гримас.



Следующая фаза посвящения Стива в тайный мир Куэйда началась только через три с половиной месяца. На летних каникулах студенты разъехались по своим делам. Стив как обычно устроился в типографию отца; смены были долгими, физически выматывающими, но принесли нескрываемое облегчение. Академический мир переполнил его разум, он чувствовал себя так, будто его насильно кормят словами и идеями. На работе же все это быстро вышло вместе с потом, и сумятица в голове улеглась.

Хорошее было время; о Куэйде он почти не вспоминал.

На кампус Стив вернулся в конце сентября. Студентов было мало. Занятия начинались только через неделю; без привычной суеты жалующихся, флиртующих и спорящих детей весь университет охватила меланхолия.

Стив сидел в библиотеке, взяв несколько важных книг, прежде чем остальные загребут их себе. В начале семестра, когда проверяли списки чтения, а в университетском магазине необходимые издания вечно продавали только по заказу, книги были на вес золота. Конечно, они всегда приходили, но только через два дня после семинара, на котором их обсуждали. На последнем курсе Стив решил всех опередить и взять в библиотеке несколько главных работ, пока те не расхватали.

И тут послышался знакомый голос:

– Рано ты на работу.

Стив оторвался от книги, чтобы увидеть глаза Куэйда с булавками зрачков.

– Стив, я впечатлен.

– Чем же?

– Твоим учебным рвением.

– А.

Куэйд улыбнулся:

– И что ты ищешь?

– Что-нибудь по Бентаму.

– У меня есть «Введение в принципы морали и законодательства». Пойдет?

Это была ловушка. Нет: это был полный абсурд. Куэйд всего лишь предлагал взять книгу; как из-за такого простого предложить Стива мог попасть в ловушку?

– Кстати, если подумать, – Куэйд улыбнулся еще шире, – у меня как раз библиотечная книга. Я тебе ее дам.

– Спасибо.

– Каникулы нормально провел?

– Да. Спасибо. А ты?

– Крайне плодотворно.

Улыбка распалась в тонкую линию под его…

– А ты усы отрастил.

Выглядели они очень нездорово. Тонкие, редкие и светлые, они сновали туда-сюда под носом Куэйда, словно хотели сбежать с лица. Куэйд даже слегка смутился.

– Это для Шерил?

Вот теперь он точно смутился.

– Ну…

– Похоже, у тебя тоже были хорошие каникулы.

Смущение тут же исчезло под каким-то другим чувством.

– У меня есть кое-какие прекрасные фотографии, – сказал Куэйд.

– Чего?

– Праздничные фотки.

Стив не мог поверить собственным ушам. Неужели Фромм приручила Куэйда? Праздничные фотки?

– Ты просто не поверишь, что там есть, когда увидишь их.

Куэйд походил на араба, который продает эротические картинки. Да что там, черт побери, было на этих фотографиях? Влагалище Шерил, которую голой застали за чтением Канта?

– А я и не думал, что тебе нравится фотография.

– Теперь это моя настоящая страсть.

Произнеся слово «страсть», Куэйд ухмыльнулся.

В самом его тоне чувствовался едва сдерживаемый восторг. Он чуть ли не светился от удовольствия.

– Тебе надо зайти ко мне и посмотреть их.

– Я…

– Сегодня. Заодно и Бентама заберешь.

– Спасибо.

– У меня теперь дом есть. Буквально за углом от роддома, на Пилгрим-стрит. Номер шестьдесят четыре. Где-нибудь после девяти?

– Хорошо. Спасибо. Пилгрим-стрим.

Куэйд кивнул.

– А я и не думал, что на Пилгрим-стрит есть жилые дома.

– Номер шестьдесят четыре.



Пилгрим-стрит уже давно поставили на колени. От большей части домов остались руины. Несколько только начали сносить. Прямо с улицы можно было увидеть внутренности комнаты, и это казалось противоестественным: розовые и бледно-зеленые обои, камины на верхних этажах, висящие над пропастями закопченных кирпичей. Лестницы, ведущие из ниоткуда в никуда и обратно.

Дом номер шестьдесят четыре стоял наособицу. Здания по обе стороны от него уже разрушили, даже обломки вывезли, осталась лишь пустыня, покрытая кирпичной пылью, на которой пытались прижиться лишь стойкие и безрассудные сорняки.

Улицу около шестьдесят четвертого патрулировала трехногая белая собака, она метила территорию через равные промежутки.

Дом Куэйда, пусть и не слишком роскошный, оказался куда гостеприимнее окружающей разрухи.

Стив и Куэйд выпили плохого красного вина, которое Стив принес с собой, покурили травки. Стив никогда не видел своего гуру таким добродушным, Куэйд с радостью болтал о всяких мелочах, а не об ужасе как обычно; он смеялся, даже отпускал сальные шуточки. Внутреннее убранство дома было настолько скудным, что казалось спартанским. Никаких картинок на стене, да и вообще украшений. Книги Куэйда, а их были сотни, лежали кучей на полу без какой-либо системы, которую бы мог понять Стив. Убогая кухня, самая примитивная ванная, а вся атмосфера – практически монашеская.

Через пару беззаботных часов Стива одолело любопытство.

– Так что за там снимки с праздника, а? – спросил он, понимая, что язык у него уже заплетается. Впрочем, Стиву было наплевать.

– Ах, да. Мой эксперимент.

– Эксперимент?

– Сказать по правде, Стив, я не уверен, что должен показывать их тебе.

– А почему нет?

– Тут дело серьезное, Стив.

– А я для серьезного дела не готов, ты это имеешь в виду?

Стив чувствовал, что приемы Куэйда работают, хотя было совершенно явно, что тот делает.

– Я не говорил, что ты не готов…

– Так о чем идет речь?

– О фотографиях.

– Кого?

– Ты помнишь Шерил?

Фотографии Шерил. Ха.

– Как ее забыть?

– Она не вернется в этом семестре.

– О.

– Ей было откровение.

Взгляд Куэйда стал как у василиска.

– Что ты имеешь в виду?

– Она всегда была такой спокойной, правда ведь? – Куэйд говорил о Шерил так, словно та умерла. – Спокойной, хладнокровной и собранной.

– Да, по-моему, да.

– Глупая сучка. Она всего лишь хотела, чтобы ее хорошенько выебали.

От грубости Куэйда Стив глупо ухмыльнулся. Такие слова даже немного шокировали его, словно он застал учителя с членом, торчащим из ширинки.

– Она часть каникул провела здесь, – продолжил Куэйд.

– Здесь?

– В этом доме.

– То есть она тебе нравилась?

– Она была невежественной коровой. Претенциозной, слабой, тупой. Но она не поддавалась, она, сука, не поддавалась.

– В смысле, она тебе не давала?

– Что ты, она стянула бы с себя трусы от одного твоего взгляда. Дело в другом, она не поддавалась, не выдавала свои страхи.

Опять старая песня.

– Но в конце концов я ее убедил.

Куэйд вытащил коробку, спрятанную за кучей книг по философии. Там лежала пачка черно-белых фотографий, больших, в два раза больше открытки. Куэйд протянул первую Стиву.

– Понимаешь, Стив, я запер ее, – голос у Куэйда был спокойным, как у диктора на телевидении. – Решил посмотреть, смогу ли я спровоцировать ее так, чтобы она хоть немного показала свой ужас.

– Что значит, ты ее запер?

– Наверху.

Стиву стало не по себе. У него в ушах раздался еле слышный звон. В голове всегда шумело от плохого вина.

– Я запер ее наверху, – повторил Куэйд, – в качестве эксперимента. Вот почему я купил этот дом. Нет соседей, они ничего не услышат.

– Что не услышат?

Стив взглянул на зернистую фотографию в руке.

– Скрытая камера, – объяснил Куэйд. – Шерил не знала, что я ее снимаю.

На первой фотографии была маленькая неприметная комната, скудно обставленная простой мебелью.

– Вот эта комната. Наверху. Теплая. Там даже душновато. И никакого шума.

Никакого шума.

Куэйд протянул Стиву фотографию номер два.

Та же комната. Только мебели почти нет. Вдоль стены лежит спальный мешок. Стол. Стул. Голая лампочка.

– Вот так я все устроил для нее.

– Больше похоже на тюремную камеру.

Куэйд хмыкнул.

Фотография номер три. Та же комната. На столе кувшин с водой. В углу помещения ведро, небрежно прикрытое полотенцем.

– А ведро для чего?

– Ну ей же надо было отлить.

– Да.

– Я обеспечил все удобства, – уточнил Куэйд. – Я не хотел доводить ее до животного состояния.

Даже пьяный, Стив уловил намек Куэйда. Он, конечно, не хотел. Однако…

Фотография номер четыре. На столе стоит простая тарелка, на ней лежит кусок мяса. Из него торчит кость.

– Говядина, – пояснил Куэйд.

– Но она же – вегетарианка.

– Именно. Это слегка посоленная, хорошо приготовленная прекрасная говядина.

Фотография номер пять. Все то же самое. Только теперь в комнате Шерил. Дверь закрыта. Она бьет по ней ногами, кулак и лицо размыты от ярости.

– Я поместил ее внутрь где-то в пять утра. Она спала. Я сам перенес ее через порог. Очень романтично. Она понятия не имела, что происходит.

– Ты ее запер там?

– Разумеется. Ради эксперимента.

– И она ничего о нем не знала?

– Мы говорили об ужасе, ты же меня знаешь. Она знала, что я на пороге открытия. Знала, что мне нужны подопытные. До нее скоро дошло. И как только она поняла, что мне нужно, то успокоилась.

Фотография номер шесть. Шерил сидел в углу комнаты и думает.

– Наверное, она решила, что сможет меня переждать.

Фотография номер семь. Шерил смотрит на кусок говядины, лежащий на столе.

– Милое фото, тебе не кажется? Только взгляни на ее отвращение. Ей был ненавистен даже запах приготовленного мяса. Конечно, тогда она еще не проголодалась.

Восемь: Шерил спит.

Девять: Шерил писает. Девушка сидит на ведре, спустив трусы на колени. По ее щекам текут слезы. Стиву стало не по себе.

Десять: она пьет воду из кувшина.

Одиннадцать: она снова спит, повернувшись спиной к комнате и свернувшись в позе зародыша.

– Как долго она провела в комнате?

– На этот момент прошло всего четырнадцать часов. Она быстро потеряла ощущение времени. Никакой перемены света, понимаешь? Ее биологические часы накрылись почти сразу.

– Как долго она там провела?

– Пока я не получил доказательств своей правоты.

Двенадцать: она кружит вокруг стола с мясом, камера поймала, то как она украдкой смотрит на кусок.

– Это снято на следующее утро. Я спал; камера делала снимки каждые двадцать минут. Посмотри на ее глаза…

Стив пригляделся внимательнее. На лице Шерил проступило отчаяние, она казалась изможденной, дикой. Казалось, она хочет взглядом загипнотизировать мясо.

– Ей, кажется, плохо.

– Она устала, вот и все. Она много спала, так уж вышло, но сон, похоже, истощил ее больше прежнего. Сейчас она уже не знает, день на улице или ночь. И, разумеется, она проголодалась. Прошло полтора дня. Она уже испытывает сильный голод.

Тринадцать: Шерил снова спит, свернувшись еще сильнее, словно хочет проглотить себя.

Четырнадцать: она опять пьет.

– Я заменял кувшины, когда она спала. А спала она крепко. Я мог там джигу станцевать, а Шерил все равно не проснулась бы. В полной отключке.

Куэйд осклабился. Безумец, подумал Стив, этот человек – безумец.

– Боже, как же там воняло, – продолжил Куэйд. – Ты знаешь, как иногда пахнут женщины; это не пот, это что-то другое. Такой тяжелый аромат: мясной. Кровавый. Она приехала ко мне, когда у нее заканчивались месячные. Я этого не планировал.

Пятнадцать: Шерил прикасается к мясу.

– Вот тут уже появились трещины, – сказал Куэйд с тихим ликованием в голосе. – Вот где начинается ужас.

Стив изучил фотографию. Зернистость снимка смазывала детали, но крутой Шерил явно было больно. Она сморщилась, наполовину от желания, наполовину от отвращения, когда трогала еду.

Шестнадцать: она снова бросается на дверь, Шерил дрожит. Рот превратился в черное пятно страха, Шерил кричит на безликую дверь.

– Она каждый раз начинала обвинять меня, как только прикасалась к мясу, – заметил Куэйд.

– Это уже сколько?

– Где-то около трех дней. Ты сейчас смотришь на голодную женщину.

Это было легко заметить. На следующей фотографии Шерил по-прежнему неподвижно стояла посреди комнаты, стараясь не смотреть на соблазнительную еду, все ее тело было напряжено от мук выбора.

– Ты моришь ее голодом.

– Она может легко протянуть десять дней без еды. Религиозные посты – дело обычное в любом цивилизованном обществе, Стив. Шестьдесят процентов населения Великобритании страдают от клинического ожирения, когда ни возьми. Да и она все равно была слишком толстой.

Восемнадцать: Шерил сидит, эта толстая девушка, в углу комнаты и рыдает.

– Вот примерно в это время у нее начались галлюцинации. Но так, всего лишь небольшие психические срывы. Иногда она думала, что у нее кто-то ползает в волосах или по рукам. Я видел, как иногда она замирала и смотрела прямо перед собой, уставившись в пустоту.

Девятнадцать: она моется. Раздета до пояса, груди у нее тяжелые, Шерил совершенно равнодушна. Мясо уже потемнело по сравнению с предыдущими фотографиями.

– Она постоянно обмывалась. Примерно каждые двенадцать часов мыла себя с ног до головы.

– Мясо на вид какое-то…

– Вызревшее?

– Темное.

– В ее маленькой комнате довольно тепло; а еще там были мухи. Они нашли мясо, отложили яйца. Да, этот кусок вызревает прямо у нас на глазах.

– Это часть плана?

– Разумеется. Если свежее мясо отталкивало ее, то как насчет отвращения при виде гнилого? Вот в чем суть дилеммы, понимаешь? Чем дольше она не ест, тем отвратительнее становится то, чем ее кормят. Она попала в ловушку, и с одной стороны находится ее ужас перед мясом, с другой – страх смерти. Что уступит первым?

Стив чувствовал, что тоже попал в ловушку.

С одной стороны, шутка зашла уже слишком далеко, а эксперимент Куэйда стал упражнением в садизме. С другой стороны, Стиву очень хотелось узнать, чем закончилась эта история. Страдания Шерил несомненно притягивали его.

На следующих семи фотографиях – номер двадцать, двадцать один, два, три, четыре, пять и шесть – повторялась одна и та же рутина. Шерил спала, мылась, писала, смотрела на мясо. Спала, мылась, писала…

А потом двадцать семь.