Джин кивнула, не оборачиваясь, и так ловко проскользнула между двумя ярко-красными автобусами, что оба шофера обругали ее одним и тем же словом. Динни лихорадочно думала, что ей делать. Удобно позвонить Стаку и попросить немедленно сообщить ей, как только появится отец? Тогда она сможет точно рассчитать время. Динни принадлежала к тем людям, которые сразу же располагают к себе прислугу. Кладя себе на тарелку картофелину, она невольно внушала тому, кто ее подавал, что он интересует ее как личность. Она всегда говорила \"спасибо\" и редко уходила, не сказав на прощание несколько приветливых слов. Стака она видела всего три раза, но знала, что он считает ее человеком, хоть она родилась и не на окраине. Динни мысленно оглядела его уже немолодую фигуру, черные волосы, монашеское лицо с большим носом и выразительными глазами, резко очерченные губы, которые говорили о рассудительности и доброте. Держался он прямо и ходил чуть-чуть вприпрыжку. Она поймала его взгляд и прочла: \"Уж если нам суждено жить вместе, смогу ли я с ней ужиться? Да, смогу\". Динни чувствовала, что он бесконечно предан Уилфриду. Она решила рискнуть. Когда ее довезли до Маунт-стрит и машина отъехала, Динни подумала: \"Надеюсь, мне никогда не придется быть отцом!\"
Приехав в город, она забрела в бар на Келли-стрит. Она больше пила, чем ела, и скоро поняла, что ей не по себе. К ней проявил внимание человек, сидевший в баре. Закончилось это скандалом, который потребовал вмешательства бармена. Когда человека выпроводили на улицу, Эллен выпила еще несколько рюмок и отправилась в мотель. Утром она проснулась рано и освободила номер на автопилоте. Дальше она начала путаться.
- Можно от вас позвонить, Блор?
- Конечно, мисс.
— Скажите, что видите перед собой, — спросил я.
Она назвала номер телефона Уилфрида.
— Какие-то дома.
- Это Стак? Говорит мисс Черрел... Вы могли бы оказать мне маленькую услугу? Мой отец должен зайти сегодня к мистеру Дезерту, - генерал Конвей Черрел, - не знаю в котором часу, но мне бы хотелось застать его у вас... Позвоните мне, как только он придет. Да, я буду здесь... Большое спасибо... Как здоровье мистера Дезерта?.. Пожалуйста, не говорите ни ему, ни отцу, что я приду. Огромное вам спасибо!
\"Ну вот, - подумала она, - если только я правильно поняла отца. Напротив дома Уилфрида картинная галерея. Оттуда я увижу, когда он уйдет\".
— Как они называются?
Обедали они вдвоем с тетей, до обеда никто не позвонил.
- Твой дядя видел Джека Маскема - там, в Ройстоне, - сказала леди Монт, - он привез с собой оттуда этого другого, - ужасно похож на мартышку; они оба ничего не скажут. Но, слышишь, Динни, Майкл говорит, чтобы он не смел этого делать!
Она вяло произнесла несколько названий.
- Чего, тетя Эм?
- Печатать поэму.
— Постойте. Вы сказали «Сестры Райт»?
- А!.. Он ее непременно напечатает!
- Почему? Она такая хорошая?
— Да, — пробормотала она в ответ.
- Это лучшее, что он написал.
— Повернитесь. Это кофейня напротив того бара, где мы встретились в первый раз. Того бара, куда вы ездили вместе с Джерри. Помните?
Она ничего не ответила.
Сомс кивнул.
— Я думаю, вы рано уехали из больницы, Эллен. Я сейчас отвезу вас назад.
— Да, это я, Джейн!
— Там опасно.
И вошел.
Тимоти, обложенный подушками, полусидел в постели, сложив руки на груди и уставив глаза в потолок, на котором застыла вниз головою муха. Сомс стал в ногах кровати, глядя прямо на него.
— Доверьтесь мне, — сказал я первое, что пришло в голову. — Там вы будете в большей безопасности, чем дома.
— Дядя Тимоти, — сказал он, повысив голос, — дядя Тимоти!
С головой у нее было плохо, но она быстро сообразила, что к чему.
Глаза Тимоти оторвались от мухи и остановились на лице гостя. Сомс видел, как бледный старческий язык прошел по темным губам.
— Что вы имеете в виду?
— Дядя Тимоти, — повторил он, — не могу ли я что-нибудь сделать для вас? Не хотите ли вы что-нибудь сказать?
— Ха! — произнес Тимоти.
У меня не было выбора — пришлось рассказать ей, что случилось в доме.
— Я пришел проведать вас и посмотреть, все ли у вас благополучно.
— Теперь вы верите, что мне грозит опасность?
Тимоти кивнул. Он, видимо, старался освоиться с возникшей перед ним фигурой.
— Есть ли у вас все, что вам нужно?
— Я ни на минуту не сомневался, что Брук и Кори желают вам зла, — сказал я. — Стоило увидеть их — и все стало ясно. Слушайте, зайдите в кофейню — закажите кофе. Я сейчас там буду.
— Нет, — сказал Тимоти.
— Не могу ли я достать вам что-нибудь?
— В больницу я не вернусь.
— Нет, — сказал Тимоти.
— Илена, пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу.
— Я Сомс. Понимаете? Ваш племянник. Сомс Форсайт. Сын вашего брата Джемса.
Тимоти кивнул.
Ответом мне было молчание. Когда она заговорила, голос ее звучал как будто издалека.
— Я был бы рад что-нибудь сделать для вас.
Тимоти поманил. Сомс подошел ближе.
— Так вы знаете.
— Ты, — заговорил Тимоти беззвучным от старости голосом, — ты накажи им всем, — и палец его постучал по локтю Сомса, — чтоб они держались, держались — консоли идут в гору, — и он трижды кивнул головой.
— Хорошо, — сказал Сомс, — я им передам.
— Мне это безразлично.
— Да, — сказал Тимоти и, снова уставив глаза в потолок, добавил: Муха.
— Будет небезразлично. Так всегда происходит.
Странно растроганный, Сомс взглянул на приятное полное лицо кухарки, сплошь покрывшееся морщинками от постоянной возни у плиты.
— Ну, теперь-то ему станет лучше, сэр, — сказала она.
Тимоти что-то бормотал, но он явно разговаривал сам с собой, и Сомс вышел вместе с кухаркой.
— Мне так хотелось бы приготовить вам клубничный мус, мистер Сомс, как в добрые старые дни; вы так его, бывало, любили. До свидания, сэр, всего хорошего; вот обрадовали нас, что зашли!
Припарковавшись на Келли-стрит, я увидел фигуру женщины в окне кофейни — она сидела, ссутулившись, за одним из столиков. Я вылез из машины и быстро направился внутрь. Народу в кофейне было довольно много. Я прошел мимо механика, в одиночестве читавшего газету. Он небрежно кивнул мне.
— Оберегайте его, Джейн, — он в самом деле стар.
Я подошел к столику Эллен, но она, казалось, не сразу узнала меня.
И, пожав ее морщинистую руку. Сомс спустился в переднюю. Смизер еще стояла в дверях — дышала свежим воздухом.
— Я вас ждала, — сказал она наконец. — Но туда я все равно не вернусь.
— Как вы его находите, мистер Сомс?
— Хотите что-нибудь выпить?
— Смизер, — сказал Сомс, — мы все перед вами в долгу.
— О, нисколько, мистер Сомс. Не говорите! Это одно удовольствие, он замечательный человек.
Она покачала головой. Я направился к стойке заказать кофе. Девушка с голубыми волосами все-таки появилась на работе и теперь стояла у кофейного автомата. Плечи у нее были опущены. Мне пришлось дважды повторить заказ, прежде чем она пробормотала, что принесет его.
— Ну, до свидания, — сказал Сомс и сел в такси.
«Идут в гору, — думал он. — В гору».
Я вернулся и внимательно присмотрелся к Эллен.
— Выглядите неважно.
Прибыв в свой отель на Найтсбридж, он вошел в гостиную и заказал чай. Ни жены, ни дочери не было дома. И снова его охватило чувство одиночества. Ох, эти гостиницы! Какие они стали теперь чудовищно громадные! Он помнит время, когда самыми большими были гостиницы Лонга, Брауна, Морлея, Тевисток-отель, а при упоминании о Лэнгхэме и Гранд-отеле сомнительно покачивали головой. Отели и клубы, клубы и отели; им теперь нет конца. И Сомс, только что дивившийся на стадионе Лорда чуду традиции и прочности, предался раздумью о том, как изменился этот Лондон, где он родился на свет шестьдесят пять лет назад. Идут ли консоли в гору или падают, но Лондон стал чудовищно богат. Нет другого столь богатого города, кроме разве Нью-Йорка. Пусть газеты впадают в истерику; но те, кто, подобно ему, помнят, каков был Лондо шестьдесят лет назад, и видят его теперь, — те понимают всю плодотворность и гибкость богатства. Нужно только не терять головы и неуклонно стремиться к нему. В самом деле! Он помнит, булыжные мостовые и вонючую солому под ногами в кэбе. А старый Тимоти — чего только он не мог бы рассказать, если бы сохранил память! Во всем неустройство, люди спешат, суетятся, но здесь — Лондон на Темзе, вокруг — Британская империя, а дальше — край земли. «Консоли идут в гору!» Нечему тут удивляться. Все дело в породе. И все, что было в Сомсе бульдожьего, с минуту отражалось во взгляде его серых глаз, пока их не привлекла викторианская гравюра на стене. Отель закупил три дюжины таких гравюрок. На старые офорты в старых гостиницах было приятно смотреть какая-нибудь охота или «Карьера повесы», — а эта сентиментальная ерунда — да что там! Викторианская эпоха миновала. «Накажи им, чтоб они держались», — сказал старый Тимоти. Но чего держаться в этом новом «демократическом» столпотворении, когда даже частная собственность под угрозой? И при мысли, что может быть уничтожена частная собственность. Сомс оттолкнул чашку с недопитым чаем и подошел к окну. Подумать только! Природой можно будет владеть не в большей мере, чем владеет эта толпа цветами, деревьями, прудами Хайд-парка. Нет, нет! Частная собственность лежит в основе всего, что стоит иметь. Просто мир немного свихнулся, как иногда собаки в полнолуние теряют рассудок и отправляются на ночную охоту. Но мир, как собака, знает, где лучше кормят и дают теплую постель, он непременно вернется к единственному очагу, какой стоит иметь, — к частной собственности. Мир временно впал в детство, как старый Тимоти, и начинает с лакомого куска!
— Очень мило с вашей стороны.
Он услышал за спиной шум и увидел, что пришли жена и дочь.
— Я не имею в виду внешне. У вас болит голова?
— Вернулись все-таки! — сказал он.
Флер не ответила; она постояла, посмотрела на него и на мать и прошла в свою спальню. Аннет налила себе чашку чая.
— Так, кружится немного, только и всего. Может, мне надо поесть.
— Я еду в Париж, к моей матери, Сомс.
— О! К твоей матери?
— Слушайте, у вас сотрясение. Вам нужно вернуться в больницу, — твердо сказал я.
— Да.
— Надолго?
— Что вы сказали, когда только появились?
— Не знаю.
— А когда выезжаешь?
— Что тащить вас туда я не собираюсь, — ответил я. — Я вам не папочка. Я просто говорю, что думаю. А что делать с этой информацией, вы должны решать сами.
— В понедельник.
Действительно ли она едет к матери? Странно, как ему это стало безразлично! Странно, как безошибочно предугадала она, что он отнесется безразлично к ее отъезду, поскольку все обходится без скандала. И вдруг между собой и женой он отчетливо увидел лицо, которое уже видел сегодня: лицо Ирэн.
— Как я выглядела в больнице?
— Нормально. Вполне. Несли какую-то чепуху, но это неудивительно после того, что с вами случилось.
— Деньги тебе нужны?
— А теперь вы говорите, что у меня сотрясение?
— Спасибо; у меня вполне достаточно.
— Первые признаки проявляются не сразу, поэтому врачи и держат пострадавших для наблюдения за ними. Вам, чтобы справиться с Брук и Кори, нужно набраться сил.
— Хорошо. Извести нас, когда соберешься назад.
Аннет положила на тарелку печенье, которое вертела в пальцах, и, глядя на мужа сквозь подчерненные ресницы, спросила:
— Справиться?
— Передать что-нибудь maman?
— Они не только с вашими вещами нехорошо обошлись. Они вызвали полицию.
— Передай поклон.
— Я не могу с ними сражаться. Неужели вы еще не поняли? Дело не только в них.
Аннет потянулась, держа руки на пояснице, и сказала по-французски:
- Вот и ни к чему.
— Я знаю. Сейчас вас разыскивает шериф. Он убежден или делает вид, будто убежден, что вы виновны в актах вандализма против людей, защищать которых его обязывает честь. Так он, по крайней мере, считает. И ваше настоящее имя теперь ему тоже известно.
- Уилфрид не стыдится своего поступка.
— Какое счастье, что ты никогда не любил меня, Сомс! — И, встав, тоже вышла из комнаты.
- По-моему, у тебя будет ужасно много хлопот!
Она не очень вслушивалась в мои слова, но последнее предложение до нее дошло. Она с несчастным видом уставилась на меня:
Сомс был рад, что она сказала это по-французски, как бы исключая тем необходимость ответа. Опять то, другое лицо — бледное, темноглазое, все еще красивое И где-то глубоко-глубоко внутри зашевелилось что-то похожее на тепло, словно от искры, тлеющей под рыхлой кучей пепла. А Флер сходит с ума по ее сыну! Дикая случайность! Но существует ли вообще случайность? Человек идет по тротуару, и ему падает на голову кирпич. А, вот это — случайность, несомненно. Но тут!.. «Унаследовала», — сказала Флер. Она — она будет крепко держаться своего!
- А разве вам нельзя вступить в ненастоящий брак?
— Откуда? Откуда известно?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
- Я ему предлагала.
— Ему нужно было дать понять, что вас…
I. ДУХ СТАРОГО ДЖОЛИОНА
- Динни, как тебе не стыдно!
Двойственное побуждение заставило Джолиона сказать в то утро своей жене: «Поедем на стадион!»
— Вы ему сказали.
- Он не согласился.
«Срочно требуется»... что-нибудь, чем можно заглушить тревогу, которая не оставляла его и Ирэн в течение шестидесяти часов с той минуты, как Джон привез Флер в Робин-Хилл. И требуется что-нибудь, чтобы утолить терзания памяти у человека, знающего, что любой день может положить им конец!
- Ну и слава богу! Мне было бы так неприятно, если бы ты попала в газеты!
— Да.
- Мне тоже, тетя.
Пятьдесят восемь лет назад Джолион поступил в Итон, потому что старому Джолиону заблагорассудилось «приобщить его к лику образованных людей» с возможно большими издержками. Из года в год он ездил на стадион Лорда с отцом, чья юность, в двадцатых годах прошлого века, протекала без шлифовки на крикетном поле. Старый Джолион, не смущаясь, говорил о крикете языком профана: «полмяча», «три четверти мяча», «попал в середку», «подшиб», и молодой Джолион в простодушном снобизме молодости трепетал, как бы кто не подслушал его родителя! Только в высоком деле крикета ему и приходилось трепетать — отец всегда казался ему идеалом. Старый Джолион не получил утонченного образования, но врожденная взыскательность и уравновешенность спасали его от срывов в вульгарность. Как приятно было после этих цилиндров, воя, изнурительной жары прокатиться домой с отцом в кабриолете, принять ванну, переодеться и поехать в клуб «Разлад», где подадут на обед салаку, котлеты и яблочный пирог, а из клуба отправиться вместе в оперу или в театр — два щеголя, молодой и старый, в светло-лиловых лайковых перчатках. А в воскресенье, когда матч закончится и цилиндр получит долгожданную отставку, поехать в нарядном экипаже в ресторан «Корона и скипетр» и к террасе над Темзой — золотые шестидесятые годы, когда мир был прост, денди блистательны, демократия еще не родилась и романы Уайта Мелвила выходили один за другим.
— И значит, теперь все знают. Вы знаете, он знает…
- Флер попала в газеты за клевету.
- Я помню.
— Он не будет болтать, — сказал я. — Вообще-то он хороший человек…
Явилось новое поколение, с его сыном Джолли, носившим в петлице василек Хэрроу, — старому Джолиону заблагорассудилось, чтобы внук его «приобщился» с чуть-чуть меньшими издержками, — и снова Джолион в день матча томился от жары и наблюдал игру страстей и возвращался к прохладе и клубничным грядкам Робин Хилла, а после обеда играл на бильярде, причем его мальчик отчаянно «мазал» и старался казаться скучающим и взрослым. Эти два дня в году они с сыном оставались одни во всем мире, с глазу на глаз, — а демократия только что народилась!
- Как называется эта вещь, которая летит обратно и по ошибке попадает в тебя?
— Все знают, — мрачно повторила она. — Больше нет Эллен. С возвращением, Илена.
- Бумеранг?
Итак, Джолион откопал серый цилиндр, взял у Ирэн клочок голубой ленты и помаленьку, полегоньку, в автомобиле, на поезде и в такси добрался до стадиона. Там, сидя рядом с Ирэн, одетой в зеленоватое платье с узкими черными кантами, он наблюдал за игрой и чувствовал, как шевелится в нем былое, волнение.
- Я так и знала: что-то австралийское. Но почему у них такой странный акцент?
— Эллен…
- Понятия не имею.
Но мимо прошел Сомс, и день был испорчен. Лицо Ирэн исказилось, она сжала губы. Не стоило сидеть здесь и ждать, что вот-вот встанут перед ним Сомс или его дочь, точно цифры бесконечной дроби. Он сказал:
Вдруг стало холоднее, словно ветер с улицы проник сквозь щели и уселся с нами за стол. Эллен избегала смотреть мне в глаза.
- А кенгуру? Блор, налейте мисс Динни еще!
— Не довольно ли, милая? Поедем, если хочешь, домой!
- Спасибо, тетя Эм, больше не хочу. Можно, я пойду вниз?
На мой кофе не было никаких намеков. Я бросил взгляд за прилавок, но девица, казалось, не сдвинулась с места. Я, однако, предположил, что она чем-то занята, поскольку в воздухе разлился сладковатый запах — предположительно сиропа, удивительно сильный. Я услышал слабый звук и повернулся:
К вечеру Джолион почувствовал полный упадок сил. Не желая, чтобы Ирэн видела его в таком состоянии, он подождал, когда она села за рояль, и тихо удалился в свой кабинет. Он распахнул высокое окно — чтобы не было душно, распахнул двери — чтобы слышать волны ее музыки, и, усевшись в старом кресле своего отца, прислонив голову к потертому коричневому сафьяну, сомкнул глаза. Как то место из сонаты Цезаря Франка, была его жизнь с Ирэн — божественная третья тема. И вдруг теперь эта история с Джоном — скверная история! В полузабытьи, на грани сознания, он едва отдавал себе отчет, наяву или во сне слышит он запах сигары и видит во мраке, перед закрытыми глазами, своего отца. Образ возникал, уходил и опять возникал: ему казалось, что в этом кресле, где сейчас сидит он сам, видит он отца; видит, как старый Джолион, в черном сюртуке, закинул ногу на ногу и покачивает между большим и указательным пальцами очки; видит длинные белые усы и запавшие глаза, что смотрят из-под купола лба и, кажется, ищут его собственные глаза и говорят: «Ты уклоняешься, Джо? Тебе решать, не ей. Она только женщина!» Ах, как он узнавал своего отца в этой фразе! Как всплывал вместе с нею весь викторианский век! А он отвечает: «Нет, я струсил, не решился нанести удар ей, и Джону, и себе. У меня слабое сердце. Я струсил». Но старые глаза (насколько они старше, насколько они моложе его собственных глаз!) повторяют настойчиво: «Твоя жена; твой сын; твое прошлое. Смелее, мой мальчик!» Была ли то весть от Духа блуждающего? Или только голос отца, продолжающего жить в сыне? Снова послышался запах сигары — от старого продымленного сафьяна. Нет! Он не станет уклоняться! Он напишет Джону, изложит все как есть — черным по белому! И вдруг ему трудно стало дышать, что-то стянуло горло, и сердце как будто взбухло в груди. — Он встал и вышел на воздух. Звезды были необычайно ярки. Он прошел по террасе вокруг дома, пока не поравнялся с окном гостиной, откуда мог видеть Ирэн за роялем; свет лампы падал на ее словно напудренные волосы; она ушла в себя; темные глаза глядели в пространство; руки праздно лежали на клавишах. Джолион увидел, как она подняла эти руки и стиснула их на груди. «О Джоне! — подумал он. — Все о Джоне! Я для нее перестаю существовать — это так естественно!»
- Пойдем вместе. - И, поднявшись, леди Монт поглядела на племянницу, склонив голову набок. - Дыши поглубже и ешь сырую морковку. Охлаждает кровь. А почему Гольфстрим, Динни? Какой это гольф?
Стараясь остаться незамеченным, он повернул назад.
— Эллен, прекратите это, бога ради.
- Мексиканский, дорогая.
На следующий день, дурно проспав ночь, он сел за свою работу. Он писал, писал с Прудом, черкал и снова писал.
- Я читала, что откуда-то оттуда приходят угри. Ты куда-нибудь идешь?
— Что прекратить?
\"Мой дорогой мальчик!
- Я жду телефонного звонка.
— Ваши руки.
- Когда они произносят \"гр-р-р-рустно\", у меня начинают ныть зубы. Но девушки там милые. Хочешь кофе?
Ты достаточно взрослый, чтобы понять, как трудно родителям открываться перед своими детьми. В особенности если они, как твоя мать и твой отец (впрочем, для меня она всегда останется молодой), все свое сердце отдали тому, перед кем должны исповедаться. Не могу сказать, чтобы мы сознавали себя грешниками — в жизни у людей редко бывает такое сознание, — но большинство людей сказало бы, что мы согрешили; во всяком случае, наше поведение, праведное или неправедное, обратилось против нас. Правда заключается в том, дорогой мой, что у нас обоих есть прошлое, и теперь передо мной стоит задача поведать о нем тебе, потому что оно должно печально и глубоко отразиться на твоем будущем. Много, очень много лет назад — в 1883 году, когда ей было только двадцать лет, — твоя мать имела несчастье, большое, непоправимое несчастье вступить в неудачный брак не со мною. Джон. Оставшись после смерти отца без денег, но зато с мачехой, близкой родственницей Иезавели , — она была очень несчастна дома. И вышла она замуж за моего двоюродного брата, Сомса Форсайта — отца Флер. Он ее домогался очень упорно и — надо отдать ему справедливость сильно ее любил. Не прошло и недели, как она поняла свою ошибку. Не на нем лежала вина; виновато было ее неведение — ее злое счастье\".
- Ужасно!
Она в недоумении опустила взгляд и увидела, что скребет ногтями одной руки тыльную сторону ладони другой, скребет с такой силой, что на коже проступает кровь.
- Кофе помогает. Не так расклеиваешься.
До сих пор Джолион сохранял некоторое подобие иронии, но дальше тема захватила его и увлекла.
Она убрала руку и посмотрела на царапины — длинные линии, пересекающиеся под разными углами. Я не знал, что сказать, и не мог понять выражение ее лица. Похоже, в нем не было ничего, кроме любопытства.
\"Тетя Эм гораздо проницательнее, чем кажется!\" - подумала Динни.
— Вам нужно вернуться в больницу, Эллен.
- Влюбляться куда хуже в деревне, - продолжала леди Монт, - там кукушки. Кто-то мне говорил, что в Америке их не бывает. А может, там не влюбляются? Дядя, наверно, знает. Когда он вернулся оттуда, он мне рассказывал историю про какого-то \"папашу из Ну-у-порта\". Но это было так давно. Я всегда чувствую, что творится у людей внутри, - вдруг сказала тетка, и Динни стало жутковато. - А куда пошел твой отец?
\"Джон, я хочу объяснить тебе, если смогу (а это очень трудно), почему так легко происходят такого рода несчастные браки. Ты скажешь, конечно: «Если она не любила его по-настоящему, как она могла стать его женой?» Ты был бы прав, если бы не одно, очень печальное обстоятельство. От этой первоначальной ошибки произошли все последующие неурядицы, горе, трагедия, и потому я попытаюсь разъяснить ее тебе. Понимаешь ли, Джон, в те дни, да и по сей день (право, я не вижу, несмотря на все разговоры о просвещении, как это может быть иначе), большинство девушек выходит замуж, ничего не зная о половой стороне жизни. Даже если они знают, в чем она заключается, они этого не испытали. В этом все дело. Все различие и вся трудность — в отсутствии действительного опыта, так как знание с чужих, слов ничему не поможет. Очень часто — и так было с твоею матерью девушка, вступая в брак, не знает и не может знать наверное, любит ли она своего будущего мужа, или нет; не знает, пока ей этого не раскроет то физическое сближение, которое составляет реальную сущность брака. Во многих, может быть, в большинстве сомнительных случаев физическое сближение служит как бы цементом, скрепляющим взаимную привязанность. Но бывают и другие случаи — как с твоей матерью, — когда оно разоблачает ошибку и ведет к разрушению всякого влечения, если оно и было. Нет ничего трагичнее в жизни женщины, чем открыть эту истину, которая с каждым днем, с каждой ночью становится все очевиднее. Люди косного ума и сердца способны смеяться над подобной ошибкой и говорить: «Не из чего подымать шум!» Люди узкого ума, самодовольные праведники, умеющие судить о чужой жизни только по своей собственной, выносят суровый приговор женщине, допустившей эту трагическую ошибку, приговор к пожизненной каторге, которую она сама себе уготовила. Ты слыхал выражение: «Где постелила, там и спи!» Грубая и жестокая поговорка, совершенно недостойная джентльмена в лучшем смысле этого слова; более сильного осуждения я не мог бы высказать. Я никогда не был тем, что называется нравственным человеком, однако я ни единым словом не хочу навести тебя, дорогой, на мысль, что можно
- К себе в клуб.
Она покачала головой:
- Ты ему сказала?
— Незачем.
- Да.
- Ты ведь его любимица.
— Почему вы так говорите? Это Илена заставляет вас? Вам необходимо…
- Ну нет! Его любимица - Клер.
- Чепуха!
относиться с легкостью к узам и обязательствам, какие человек берет на себя, вступая в брак. Боже упаси! Но по опыту всей моей прожитой жизни я утверждаю, что те, кто осуждает жертву подобной трагической ошибки, осуждает и не протягивает ей руку помощи, — те бесчеловечны, или, вернее, были бы бесчеловечны, если бы понимали, что делают. Но они не понимают! Ну их совсем! Я предаю их анафеме, как, несомненно, и они предают анафеме меня. Мне пришлось сказать тебе все это, потому что я собираюсь отдать на твой суд твою мать, а ты очень молод и лишен жизненного опыта. Итак, продолжаю свой рассказ. После трехлетних усилий преодолеть свою антипатию — свое отвращение, сказал бы я, и это слово не было бы слишком сильным, потому что при таких обстоятельствах антипатия быстро переходит в отвращение, — после трехлетней пытки, Джон! — потому что для такого существа, как твоя мать, для женщины, влюбленной в красоту, это было пыткой — она встретила молодого человека, который ее полюбил. Он был архитектором, строил тот самый дом, где мы живем теперь, строил для нее и для отца Флер, новую тюрьму для нее вместо той, где ее держали в Лондоне. Может быть, это сыграло известную роль в том, что случилось дальше. Но только и она полюбила его. Знаю, мне нет нужды объяснять тебе, что нельзя выбрать заранее, кого полюбишь. Это находит на человека. И вот нашло! Я представляю себе, хоть она никогда не рассказывала много об этом, ту борьбу, которая в ней тогда происходила, потому что, Джон, твоя мать была строго воспитана и не отличалась легкостью взглядов — отнюдь нет. Однако то было всеподавляющее чувство, и оно дозрело до того, что они полюбили на деле, как любили в мыслях. И тут произошла страшная трагедия. Я должен рассказать тебе о ней, потому что иначе ты никогда не поймешь той ситуации, в которой тебе предстоит разобраться; Человек, за которого вышла твоя мать, — Сомс Форсайт, отец Флер, — однажды ночью, в самый разгар ее страсти к тому молодому человеку, насильственно осуществил над нею свои супружеские права. На следующий день она встретилась со своим любовником и рассказала ему об этом. Совершил ли он самоубийство или же в подавленном состоянии случайно попал под омнибус, мы так и не узнали; но так или иначе — он погиб. Подумай, что пережила твоя мать, когда услышала в тот вечер о его, смерти, Мне случилось увидеть ее тогда. Твой, дедушка послал меня помочь, ей, если будет можно. Я ее видел лишь мельком — ее муж захлопнул передо мною дверь. Но я никогда не забывал ее лица, я и теперь вижу его перед собою... Тогда я; не был в нее влюблен (это пришло двенадцать лет спустя), но я долгое время помнил ее лицо. Мой дорогой мальчик, нелегко мне так писать. Но ты видишь, я должен. Твоя мать предана тебе всецело, полна одним тобою. Я не хочу писать со злобой о Сомсе Форсайте. Я без злобы думаю о нем. Мне давно у же только жаль его. Может быть, мне и тогда было его жаль. По суждению света, она была преступницей, он был прав. Он любил ее по-своему. Она была его собственностью, Таковы его воззрения на жизнь, на человеческие чувства, на сердце — собственность! Не его вина — таким он родился. Для меня подобные воззрения всегда были отвратительны — таким я родился! Насколько я знаю тебя, я чувствую, что и для тебя они должны быть отвратительны. Позволь мне продолжать мой рассказ. Твоя мать в ту же ночь бежала из его дома; двенадцать лет она тихо прожила одна, удалившись от людей, пока в тысяча восемьсот девяносто девятом году ее муж — он еще был, понимаешь, ее мужем, потому что не старался с нею развестись, а она, конечно, не имела права требовать развода, — пока муж ее не сообразил, по-видимому, что ему не хватает детей; он начал длительную осаду, чтобы принудить ее вернуться к нему и дать ему ребенка. Я был тогда ее попечителем по завещанию твоего дедушки и наблюдал, как все это происходило. Наблюдая, я полюбил ее искренно и преданно. Он настаивал все упорнее, пока однажды она не пришла ко мне и не попросила меня взять ее под защиту. Чтобы принудить нас к разлуке, ее муж, которого осведомляли о каждом ее шаге, затеял бракоразводный процесс; или, может быть, он в самом деле хотел развода, не знаю. Но, так или иначе, наши имена были соединены публично. И это склонило нас к решению соединиться на деле. Она получила развод, вышла замуж за меня, и родился ты. Мы жили в невозмутимом счастье — я по крайней мере был счастлив, и, думаю, мать твоя тоже. Сомс вскоре после развода тоже женился, и родилась Флер. Таково наше прошлое, Джон; Я рассказал его тебе, потому что возникшая у тебя, как мы видим, склонность к до— Я и есть Илена, идиот, — громко сказала она. — Вы что думаете, она была глупой сучкой, желающей себе зла? Бедная маленькая румынская шлюшка не смогла защититься от плохих людей, а потому взяла да зарезалась?
ери этого человека слепо ведет тебя к полному разрушению счастья твоей матери, если не твоего собственного. О себе я не хочу говорить, так как, учитывая мой возраст, трудно предположить, что я еще долго буду попирать землю, да и страдания мои были бы только страданиями за твою мать и за тебя. Но я стремлюсь, чтобы ты понял одно: что подобное чувство ужаса и отвращения нельзя похоронить или забыть. Это чувство живо в ней по сей день. Не далее как вчера на стадионе Лорда мы встретили случайно Сомса Форсайта. Если бы ты видел в ту минуту лицо твоей матери, оно убедило бы тебя. Мысль, что ты можешь жениться на его дочери, преследует ее кошмаром, Джон. Я ничего не имею против Флер, кроме того, что она его дочь. Но твои дети, если ты женишься на ней, будут не только внуками твоей матери, они будут в той же мере внуками Сомса, человека, который когда-то обладал твоею матерью, как может мужчина обладать рабыней. Подумай, что это значит. Вступая в такой брак, ты переходишь в тот лагерь, где твою мать держали в заключении, где она изнывала. Ты стоишь на пороге жизни, ты только два месяца знаком с этой девушкой, и какой глубокой ни представляется тебе
- А у тебя любовь протекала гладко, тетя Эм?
Некоторые посетители, не проявляя особой деликатности, подняли глаза выше уровня газеты.
Твоя любовь к ней, я обращаюсь к тебе с призывом пресечь эту любовь немедленно. Не отравляй твоей матери мукой и унижением остаток ее жизни. Мне она всегда будет казаться молодой, но ей пятьдесят семь лет. Кроме нас двоих, у нее нет никого на земле. Скоро у нее останешься ты один. Соберись с духом, Джон, и пресеки: не воздвигай между собой и матерью этой преграды. Не разбивай ее сердца! Благословляю тебя, дорогой мой мальчик, и — еще раз — прости мне боль, которую принесет тебе это письмо; мы пробовали избавить тебя от нее, но Испания, видно, не помогла.
- У меня была хорошая фигура, - ответила та, - пожалуй, ее было многовато, тогда у нас у всех ее было многовато. Лоренс был у меня первый.
Неизменно любящий тебя отец Джолион Форсайт\".
— Говорите потише, — спокойно предложил я. — Джерри знал об этом?
- Неужели!
Кончив свою исповедь, Джолион сидел, склонив сухую щеку на ладонь, и перечитывал написанное. Тут были вещи, которые причиняли ему такое страдание, когда он представлял себе, как Джон будет читать их, что он едва не разорвал письмо. Рассказывать такие вещи юноше, да еще родному сыну, рассказывать их о своей жене и о матери этого юноши казалось ужасным для его сдержанной форсайтской души. Однако, не рассказав их, как заставить Джона понять действительность, увидеть глубокую расщелину, неизгладимый шрам? Без них как оправдать перед юношей, что душат его любовь? Тогда уж лучше вовсе ничего не писать!
Она тяжело вздохнула:
- Если не считать мальчиков из хора, нашего конюха и двух-трех военных. Был такой капитан небольшого роста с черными усиками. Некрасиво, когда тебе всего четырнадцать?
Он сложил исповедь и сунул ее в карман. Была — слава богу! — суббота; до завтрашнего вечера он мог еще подумать; ведь если даже послать письмо сейчас же, Джон его получит не раньше понедельника. Джолион чувствовал странное облегчение от этой отсрочки и от того, что, посланное или нет, письмо написано.
— Сначала нет.
- Дядя ухаживал, наверно, очень чинно?
В розарии, разбитом на месте, где раньше были заросли папоротника, он видел Ирэн с садовыми ножницами и корзиной на руке. Она, казалось ему, никогда не оставалась праздной, и теперь, когда он сам проводил в праздности, почти все свое время, он ей завидовал. Он сошел к ней в сад. Она подняла руку в запачканной перчатке и улыбнулась. Кружевная косынка, завязанная под подбородком, прикрывала ее волосы, и продолговатое лицо с темными еще бровями казалось совсем молодым.
- Нет, у дяди был ужасный темперамент. В девяносто первом году. Тогда тридцать лет не было дождя.
— Но главного он не знал. Я вижу.
— Мошкара в этом году очень назойлива, а между тем прохладно. У тебя усталый вид, Джолион.
- Такого, как сейчас?
Джолион вынул из кармана исповедь.
— Я ему все сказала. Еще до того, как мы поженились.
- Никакого, но я только не помню где. Телефон!
— Я написал вот это. Тебе, я думаю, следует прочесть.
Динни схватила трубку перед самым носом дворецкого.
— Все?
— Письмо Джону?
- Это меня, Блор, спасибо.
Ее лицо изменилось, как-то осунулось и подурнело.
— В том числе то, что вообще не стоило рассказывать. Особенно человеку, которого любишь.
Она подняла трубку дрожащей рукой.
— Да. Тайна раскрыта.
- Да?.. Понимаю... спасибо, Стак... большое спасибо. Блор, вызовите мне, пожалуйста, такси.
— Ему было все равно?
Он дал ей письмо и отошел в чащу розовых кустов. Потом, видя, что она дочитала и стоит неподвижно с исписанными листами в опущенной руке, снова подошел к ней.
Она подъехала к картинной галерее напротив дома Уилфрида, купила каталог, поднялась наверх и подошла к окну в верхнем зале. Делая вид, будто внимательно изучает номер 35, который почему-то назывался \"Ритм\", она не спускала глаз с двери на той стороне улицы. Отец еще не мог уйти от Уилфрида, - с тех пор как ей позвонили, прошло всего семь минут. Очень скоро, однако, она увидела, как он вышел из дома и зашагал по улице. Голова его была опущена; лица Динни не видела, но могла себе ясно представить его выражение.
— Ну как?
— Чудесно изложено. Мне думается, лучше и нельзя было бы изложить. Благодарю, дорогой.
\"Жует усы, - подумала она, - ах ты мой бедненький!\"
— Ты ничего не хотела бы вычеркнуть?
— Конечно нет. Он хотел вернуться назад во времени и найти людей, которые так обошлись со мной. Я ответила, что прошлого не воротишь, а защищать меня не нужно, но… если это хочет сделать он, я не возражаю. Он умел вступаться за меня так, что я не чувствовала себя беспомощной. А то, что случилось в Берлине… Он сказал, что гордится мной.
Она покачала головой.
Как только он завернул за угол, Динни сбежала вниз, быстро перешла улицу и поднялась на второй этаж. Перед дверью в квартиру Уилфрида она постояла, не решаясь нажать звонок. Потом позвонила.
— Нет; чтобы понять, он должен знать все.
- Я очень опоздала, Стак?
— Я бы тоже гордился.
- Генерал только что ушел, мисс.
— Так же думал и я, и все-таки — претит мне это!
— Вам не следует, — сказала она, неожиданно отдаляясь от меня. — В последнее время я стала слабее. И хуже.
У него было такое чувство, точно ему это претит сильнее, чем ей. Ему легче было говорить о вопросах пола с женщиной, чем с мужчиной; к тому же она всегда была естественной, искренней, в ней не было, как в нем, глубокой форсайтской скрытности.
- А-а... Можно мне видеть мистера Дезерта? Не надо докладывать, я пройду сама.
— Что вы имеете в виду?
— Не знаю, поймет ли он даже теперь, Джолион? Он так молод; и физическая сторона его отталкивает.
— Это он унаследовал от моего отца: тот относился ко всему такому брезгливо, как девушка. Не лучше ли написать заново и просто сказать ему, что ты ненавидела Сомса?
- Хорошо, мисс, - сказал Стак.
— Люди ведь в первую очередь думают только о себе?
Ирэн покачала головой.
Право же, ни в чьих глазах она не видела столько сочувствия!
Несколько секунд мне казалось, что Эллен хочет продолжить, но она замкнулась.
— Ненависть — только слово. Оно ничего не передает.
Поглубже вздохнув, она отворила дверь. Уилфрид стоял у камина, опершись на него локтями и положив голову на скрещенные руки. Динни на цыпочках подошла к нему и стала молча ждать, чтобы он ее заметил.
Нет, лучше так, как написано.
— Это ощущение, — сказал я, — что за вами наблюдают, что вам грозит опасность. Оно посещало вас до смерти Джерри?
Внезапно он вскинул голову.
— Хорошо. Завтра письмо уйдет.
- Милый, прости, я тебя напугала! - сказала Динни и подставила ему лицо, полураскрыв губы; она видела, как он борется с собой.
Она подняла к нему лицо, и перед множеством увитых цветами окон большого дома он поцеловал ее.
Она покачала головой:
Наконец он сдался и поцеловал ее.
II. ИСПОВЕДЬ
- Динни, твой отец....
— Иногда мне бывало очень грустно. Без видимых причин. Вот почему у нас вышла ссора из-за детей в тот день. Я… все, казалось, идет наперекосяк. Ощущение такое, будто умираешь. И несколько дней подряд я плохо спала. Но это другое.
- Знаю. Я видела, как он вышел. \"Если не ошибаюсь, мистер Дезерт? Дочь сказала мне о вашей помолвке и... гм... о вашем положении. Я... гм... разрешил себе прийти к вам по этому поводу. Вы, надеюсь, представляете себе... гм... что произойдет, когда ваша... тамошняя... гм... выходка станет... гм... известна. Дочь моя - совершеннолетняя и может поступать, как ей заблагорассудится, но мы все чрезвычайно к ней привязаны, и, я надеюсь, вы согласитесь, что ввиду такого... гм... скандала... было бы совершенно неправильно с вашей стороны... гм... считать себя помолвленным с ней в данное время\".
Попозже днем Джолион задремал в старом кресле. На голенях у него вверх переплетом лежала раскрытая «La Patisserie de la Reine Pedauque» <\"Харчевня королевы Педок\" (роман А. Франса).>, и, перед тем как уснуть, он думал: «Будем ли мы когда-нибудь по-настоящему любить французов как народ? Будут ли они когда-нибудь по-настоящему любить нас?» Сам он всегда любил французов, освоившись с их остроумием, их вкусами, их кухней. Перед войной, когда Джон учился в частной закрытой школе, они вдвоем с Ирэн часто ездили во Францию. И роман его с Ирэн начался в Париже — его последний и самый длительный роман. Но французы... англичанин не может их любить, если не научился глядеть на них как бы со стороны, глазом эстета. На этом печальном заключении он задремал.
Она помедлила.
- Почти дословно.
Проснувшись, он увидел Джона, стоявшего между ним и дверью на террасу. Мальчик, очевидно, пришел из сада и ждал, пока отец проснется. Джолион улыбнулся спросонок. Как хорош его сын — чуткий, ласковый и прямой! Потом сердце его неприятно дернулось, ощущение дрожи пробежало по телу. Джон! И эта исповедь! Он сделал усилие, чтобы не утратить власти над собою.
— Вы поняли то, что я говорила в больнице?
- А что ты ответил?
— Здравствуй, Джон! Откуда ты свалился?
— В смысле — «понял»?
Джон нагнулся и поцеловал его в лоб.
- Что я подумаю. Но он совершенно прав,
Только тогда Джолион заметил, какое у него лицо.
— Вы поняли, что ничего этого не было на самом деле?
- Он совершенно неправ, Я ведь тебе уже говорила: \"Любовь не знает убыли и тлена\". Майкл считает, что тебе не следует печатать \"Леопарда\".
- Я должен. Мне надо от него освободиться. Когда тебя со мной нет, я совсем схожу с ума.
— Я приехал, чтобы сказать тебе кое-что, папа.
Я уставился на нее:
- Знаю. Но, милый ты мой, ведь те двое ничего не скажут; вся эта история, может, и не получит огласки. То, о чем не узнают сразу, редко становится известно вообще. Зачем напрашиваться на неприятности?
Всеми силами Джолион старался совладать с беспокойным ощущением в груди — там что-то дергалось и клокотало.