— Карл, к тебе тут посетитель, — холодно известил дежурный. — Ты назначал встречу некоему Йону Расмуссену?

— Да, да, пропусти его, пускай идет.

Через пять минут за дверью послышались неуверенные шаги, затем вопрос:

— Здравствуйте! Тут кто–нибудь есть?

Карл заставил себя выйти навстречу гостю и очутился на пороге лицом к лицу с живым анахронизмом в исландском свитере и бархатных брюках.

— Йон Расмуссен. Это я работал воспитателем в «Годхавне», мы договаривались о встрече, — сказал анахронизм и протянул руку, устремив на Карла недоверчивый, настороженный взгляд. — Послушайте, это не ваша фотография напечатана сегодня на первой странице газеты?

С ума сойти можно! Человеку в таком прикиде, казалось бы, и смотреть на подобную дрянь зазорно!

Для начала они выяснили, что Йон Расмуссен помнит Атомоса, и договорились обсудить подробности до начала экскурсии. Это дало Карлу возможность отделаться ускоренным обходом первого этажа и беглым обзором внутренних дворов.

Воспитатель производил впечатление чудака и, на взгляд Карла, мало соответствовал типу людей, которых могут терпеливо сносить социально неадаптированные малолетние шалопаи. Хотя, признаться, Карл не так уж много и знал о социально неадаптированных малолетних шалопаях.

— Я непременно пришлю по факсу то, что у нас есть, я уже договорился в конторе, и это вполне решаемо. Дело в том, понимаете ли, что наберется не слишком много. Личное дело Атомоса куда–то пропало несколько лет назад, а потом, когда мы его нашли завалившимся за полку, в нем не досчитались по крайней мере половины документов. — Тут экс–педагог так затряс головой, что отвислая кожа под подбородком замоталась туда и сюда.

— Почему его к вам отправили?

Воспитатель пожал плечами:

— Ну, знаете — проблемы на домашнем фронте, потом приемная семья, подобранная не самым удачным образом. Это дает соответствующую реакцию и иногда срывает резьбу. Вообще–то он был неплохой мальчик, голова у него хорошая, но ему в жизни было негде применить свои способности. Скверное сочетание! Это сплошь и рядом можно видеть в гастарбайтерских гетто. Нерастраченная энергия молодежи приводит к взрыву.

— У него были преступные наклонности?

— В каком–то смысле да, но только так, по мелочам. Он действительно был несдержанный, но, сколько мне помнится, в «Годхавн» попал не за какие–то насильственные действия. Нет, ничего такого я не помню, но ведь все это было двадцать лет назад, верно?

Карл достал блокнот:

— Сейчас я буду быстро задавать вопросы и хотел бы, чтобы вы отвечали коротко. Если ответа не знаете, переходим к следующему. Если что–то не сразу вспомнится, можно потом вернуться к пропущенному. Договорились?

Воспитатель вежливо покивал Ассаду, который поднес ему только что приготовленное липкое, обжигающе горячее варево, налитое в хорошенькую чашечку с золотыми цветочками. Воспитатель с улыбкой принял ее, о чем скоро наверняка пожалеет, и перевел взгляд на Карла:

— Да, согласен.

— Настоящее имя мальчика?

— Кажется, его звали Ларс Эрик, или Ларс Хенрик, или как–то похоже. Фамилия была из самых распространенных. Кажется, Петерсен, но это мы уточним, когда я пришлю факс.

— Почему его называли Атомос?

— Это было как–то связано с работой его отца. По–своему, отца он очень уважал. Тот умер за несколько лет до того, но, как мне кажется, он был инженером и выполнял какие–то работы вроде бы на мысе Рисё, где атомная станция. Но это, я думаю, можно потом проверить, когда будет известно имя и персональный номер мальчика.

— У вас сохранился его персональный номер?

— Да. Вообще–то он пропал вместе с другими документами из папки, но в нашей бухгалтерии учитывались дотации, поступавшие от коммуны и от государства, так что номер был снова записан в папку.

— Сколько времени он у вас пробыл?

— По–моему, года три или четыре.

— Это долгий срок для его возраста?

— И да и нет. Иногда так случается. Его никак не удавалось пристроить куда–нибудь. Он не хотел снова попадать в приемную семью, а родная семья не могла его принять домой.

— Вы слышали что–нибудь, что с ним потом стало? Как у него сложилось дальше?

— Случайно я повстречался с ним через несколько лет, и мне показалось, что у него все наладилось. Кажется, это было в Хельсингёре. Помнится, он работал стюардом или, может быть, штурманом — что–то в этом роде. Во всяком случае, он был в форменной одежде.

— То есть, выходит, стал моряком?

— Кажется, так. Что–то из этой области.

«Надо раздобыть список экипажа шлезвиг–гольштейнского парома, — подумал Карл. — Интересно, наши его тогда затребовали?»

Перед ним вновь встало виноватое лицо Бака, каким он видел его в четверг в кабинете шефа.

— Одну минутку, — извинился Карл перед гостем и крикнул Ассаду, чтобы тот сходил к Баку и спросил, имелся ли список экипажа парома, с которого исчезла Мерета Люнггор, и если да, то где он теперь.

— Мерета Люнггор? Речь об этом расследовании? — спросил воспитатель.

Глаза у него по–детски загорелись надеждой, и он жадно отхлебнул из чашки сладкого чая, больше похожего на сироп.

Карл одарил его улыбкой, давая понять, что счастлив услышать этот вопрос, но ничего не ответил и продолжил:

— За мальчиком замечались признаки психопатии? Был ли он способен на проявления сочувствия?

Воспитатель с тоской посмотрел на опустевшую чашку. Очевидно, он не принадлежал к числу тех, кто закалил свои вкусовые рецепторы при помощи микро-, макродиет.

— У многих мальчиков, которых к нам направляют, присутствуют врожденные отклонения, — ответил он, приподняв седые брови. — Разумеется, некоторым из них ставят диагноз, но я не припомню, чтобы это имело место в случае Атомоса. Мне кажется, он был способен сочувствовать. Во всяком случае, за свою мать он часто переживал.

— Для этого имелись причины? Она была наркоманкой или что–нибудь в этом роде?

— Нет, что вы! Ничего подобного. Сколько я помню, она сильно болела. Поэтому–то ему так долго нельзя было вернуться домой к родным.

Экскурсия после этой беседы получилась короткой. Йон Расмуссен оказался ненасытным исследователем и комментировал все, что попадалось ему на глаза. Будь его воля, они обошли бы всю префектуру, не оставив без внимания ни одного квадратного метра. Ни одна деталь не казалась ему не стоящей внимания, поэтому Карл притворился, будто в кармане у него лежит пейджер, который вдруг завибрировал.

— Ах, простите! Это сигнал о том, что где–то произошло убийство, — сказал он с таким серьезным лицом, что воспитателю передалось его настроение. — Боюсь, что на сегодня нам придется расстаться. Спасибо вам, господин Расмуссен. Значит, я рассчитываю через пару часов получить факс. Итак, всего хорошего?



Во владениях Карла более или менее наступила тишина. Перед ним лежала записка, в которой говорилось, что Баку ничего не известно о каком–либо списке экипажа. Чего еще можно было ожидать?

Из каморки Ассада доносилось тихое бормотание: это он молился на коврике в уголке. Кроме этого, не слышно было ни звука. Карл чувствовал себя кораблем, потрепанным бурей: целый час телефон разрывался от звонков по поводу статейки из поганой газетенки. Позвонили все, начиная с директора полиции, который пожелал поддержать его добрым словом, до местных радиостанций, редакторов, газетных писак и всякой мелкой шушеры, вращающейся в сферах, близких к СМИ. По–видимому, фру Сёренсен с третьего этажа получала особое удовольствие, переключая на подвал всех без разбору, так что он наконец вырубил в телефоне звук и активировал кое–какие функции, касающиеся входящих звонков. Беда была лишь в том, что он всегда плохо запоминал номера, но, по крайней мере, так он обезопасил себя от дальнейших обращений.

Первой весточкой, которая вывела его из состояния зимней спячки, стал факс от воспитателя Расмуссена.

Йон Расмуссен, как и следовало ожидать, показал себя воспитанным человеком, поблагодарил за оказанный ему прием и похвалил Карла за то, что тот провел для него экскурсию, не пожалев времени. Далее шли документы, содержание которых, несмотря на краткость, дорогого стоило.

Мальчика по прозвищу Атомос на самом деле звали Ларс Хенрик Йенсен. Персональный номер его был 020172–0619, то есть 1972 года рождения, а значит, сегодня ему должно быть тридцать пять лет. Следовательно, с Меретой они были приблизительно ровесниками.

«С ума сойти, до чего обыкновенное имя — Ларс Хенрик Йенсен», — устало подумал Карл. Казалось бы, чего стоило Баку или кому–то еще из зубров во время первого следствия распечатать список команды шлезвиг–гольштейнского парома? Кто знает, возможно ли вообще его теперь раскопать?

Карл нахмурился. Какой бы это был гигантский шаг вперед на пути следствия, если бы выяснилось, что этот человек работал тогда на шлезвиг–гольштейнском пароме. Надо надеяться, что это можно будет установить, запросив сведения в «Скандлайнз». Он еще раз проглядел факс и устремился к телефону, чтобы позвонить в управление компании.

Но прежде чем он успел набрать номер, в трубке раздался голос. В первый миг Карл посчитал, что это Лиза с третьего этажа, но когда в его уши проник гладкий, как воск, бархатный голос Моны Ибсен, он невольно затаил дыхание.

— Что у вас с телефоном? — спросила она. — Я даже не слышала гудка.

Это он и сам хотел бы знать. Вероятно, его соединили с ней в тот момент, когда он взялся за трубку.

— Я видела сегодняшний «Госсип».

Карл молча выругался. Теперь еще и она! Если бы в этом паршивом еженедельнике знали, скольких читателей Карл привлек им в эту неделю, они бы навечно поместили его портрет в верхней части первой полосы сразу под логотипом!

— Карл, это неординарная ситуация. Какое значение она имеет для вас?

— Охотно соглашусь, что это, конечно, не самое приятное событие в моей жизни.

— Нам нужно в ближайшее время встретиться.

Почему–то ее предложение не показалось ему таким заманчивым, как в прошлый раз. Вероятно, по причине создающего помехи для нужных сигналов обручального кольца, которое уже нарушило четкую работу его внутренних антенн.

— Мне представляется, что вы с Харди освободитесь в психическом плане тогда, когда будет пойман убийца. Вы с этим согласны?

— Отнюдь нет, — ответил Карл, чувствуя, что дистанция между ними сохраняется. — Это вообще не имеет никакого отношения к тем идиотам. Такие, как мы с Харди, всегда живут рядом с опасностью. — Он постарался вспомнить тираду начальника отдела убийств, однако дыхание сексапильной дамы на другом конце провода не способствовало хорошей работе памяти. — Надо учитывать, что в прошлом у профессионала непременно есть масса случаев, когда все складывалось хорошо. Но когда–то неизбежно случается неудача.

— Очень хорошо, что вы так говорите, — одобрила она.

Значит, и Харди высказал что–то похожее.

— Но знаете, Карл, вы недавно наговорили полной ерунды. Я надеюсь, мы с вами будем встречаться регулярно и постепенно приведем все в порядок. На следующей неделе в газетах такого уже не появится, и вам ничто не будет мешать.



В управлении «Скандлайнз» к Карлу отнеслись очень внимательно, как всегда бывало при поисках пропавших людей. Архивную папку с делом Мереты Люнггор даже не пришлось долго искать, точно так же он незамедлительно получил ответ относительно списков экипажа, работавшего в тот злополучный день, — он давно уже был распечатан, и копия списка была передана разъездной следственной бригаде. Были опрошены все, кто работал на палубе и во внутренних отсеках, и, к сожалению, никто не мог сообщить ничего такого, что пролило бы свет на случившееся с Меретой Люнггор во время морского перехода.

Карл готов был схватиться за голову. Куда только их угораздило подевать этот список? Использовали вместо кофейного фильтра? Черт бы побрал Бака с компанией и всех им подобных!

— У меня тут есть один персональный номер. Не могли бы вы его проверить?

— Сегодня, к сожалению, нет. Сотрудники на курсах в Департаменте учета.

— О\'кей. А список у вас составлен в алфавитном порядке?

Оказалось, что нет. На первых местах должны быть капитан и его главные помощники, такой тут порядок. У моряков все четко знают свое место.

— Нельзя ли проверить, есть ли в нем имя Ларс Хенрик Йенсен?

Собеседница на другом конце издала усталый смешок. Очевидно, корабельные списки были огромной книжищей и к ней обращались нечасто.

Наконец, когда Ассад уже поднялся с коврика после следующей молитвы, омыл лицо из маленького тазика в уголке, громогласно прочистил нос, а затем поставил на огонь очередную порцию переслащенной водицы, конторская служащая в управлении «Скандлайнз» завершила свои поиски.

— Нет, — сказала она. — Ларса Хенрика Йенсена в списке нет.

На том разговор был закончен.

Неудача сильно огорчила Карла.

— Что же ты так повесил голову? — с улыбкой спросил Ассад. — Не думай ты больше об этой дурацкой картинке в дурацком еженедельнике. Представь себе, что было бы, если бы ты переломал себе все ноги и руки, вот тогда было бы плохо.

Ничего не скажешь — необычное утешение!

— Я нашел, как звали того мальчика, Атомоса, — сказал Карл. — И предполагал, что он работал на пароме, с которого пропала Мерета Люнггор, но оказалось, нет. Вот почему у меня такой вид.

Засим Карл получил аккуратно отвешенный хлопок по спине.

— Но зато ты все выяснил про корабельный список. Ты молодец! — похвалил его Ассад тем тоном, каким хвалят ребенка, когда тот все сделал, посидев на горшке.

— Да, только от этого вышло мало пользы. Ну ничего, как–нибудь справимся. В факсе из «Годхавна» был указан персональный номер Ларса Хенрика Йенсена, так что как–нибудь мы разыщем этого парня. Слава богу, в нашем распоряжении все нужные регистры!

Чувствуя, как Ассад топчется у него за спиной, Карл набрал на клавиатуре номер, испытывая чувства мальчика, разворачивающего пакет с рождественским подарком. Момент установления личности преступника — это самое радостное событие в жизни полицейского.

И вот — новое разочарование!

— Что это значит? — спросил Ассад, указывая на экран.

Карл бросил мышку и уставился в потолок:

— Это значит, что персональный номер не найден. Попросту говоря, во всем Датском королевстве нет лица с таким номером.

— А ты все правильно написал? В факсе все так?

Карл сверил. Да, номер тот же самый.

— Наверное, это неправильный номер.

Ценное замечание!

— Может быть, тут кто–то подправил. — Ассад взял из руки Карла листок и, наморщив лоб, стал вглядываться в номер. — Посмотри! Мне кажется, что одна или две цифры тут были подправлены. Что ты скажешь? Похоже, бумага тут и тут поцарапана? — Он ткнул пальцем в две цифры из последних четырех.

Разглядеть это было трудно, но на копии, присланной по факсу, над этими двумя машинописными цифрами действительно проступала легкая тень.

— Если даже переправлены только две эти цифры, Ассад, с ними уже возникают сотни разных комбинаций.

— Ну и что? Фру Сёренсен напечатает эти номера за какие–то полчаса, если отправить ей это с букетом.

Поразительно, как он втерся в доверие к этой гордячке!

— Ассад, тут возможны еще и другие варианты. Если можно переправить две цифры, то можно изменить и все десять. Надо запросить из «Годхавна» оригинал и исследовать его более тщательно, прежде чем браться за подсчет вариантов.

Не откладывая, Карл сразу позвонил в «Годхавн» и попросил прислать в полицейскую префектуру этот документ с курьерской почтой. Они ответили отказом: их ведомство не согласно расставаться с оригиналами документов.

Тогда Карл объяснил, почему это так важно:

— Судя по всему, вы на протяжении ряда лет хранили у себя поддельный документ.

Такие инсинуации у них не прошли.

— Я так не думаю. Мы бы это обнаружили при подаче сведений в органы управления для получения выплат, — гласил самоуверенный ответ.

— Хорошо, но что, если документ был подделан гораздо позднее, когда клиент давно уже уехал от вас? Кто бы это тогда мог обнаружить, с учетом того, что новый персональный номер появился в ваших учетных карточках лет через пятнадцать после отъезда Атомоса.

— И все же, боюсь, мы не можем выдать этот документ.

— О\'кей. Тогда нам придется действовать правовым путем. По–моему, с вашей стороны не очень любезно отказывать нам в помощи. Примите во внимание, что речь, возможно, идет о расследовании убийства.

То ли это последнее соображение наконец возымело действие, то ли опасение получить судебное постановление, как и рассчитывал Карл. Нет, апеллировать к себялюбию человека гораздо более эффективно. Кому же захочется, чтобы на него навесили неприятные ярлыки? Во всяком случае, не чиновникам! Выражение «не очень любезно» было настолько смягченным, что действовало очень сильно. Это была та «тирания тихого слова», о которой любил говорить один из его преподавателей в школе полиции.

— Сначала вам придется направить нам письмо с просьбой прислать оригинал, — сказана канцелярская работница.

Итак, цель достигнута.



— Так как же по–настоящему звали мальчика Атомоса? А мы знаем, за что ему дали это прозвище? — спросил Ассад позже.

— Говорят, Ларс Хенрик Йенсен.

— Ларс Хенрик. Необычное имя. Наверное, не много людей носят такое.

«На родине Ассада, наверное, не много», — подумал Карл, ожидая очередного острого замечания.

Ассад задумался, и на лице у него было какое–то новое, непривычное выражение. На секунду он вдруг превратился в совершенно другого человека. В каком–то смысле они с Карлом как бы сравнялись.

— О чем ты думаешь? — спросил Карл.

По глазам Ассада словно скользнула маслянистая пленка, они заиграли радужными гранями разных оттенков. Нахмурив брови, он взял папку с делом Люнггор, а в следующую секунду уже нашел то, что хотел.

— Может ли это быть совпадением? — спросил он, указывая пальцем на одну из строчек лежавшего сверху документа.

Прочитав имя, Карл только тут понял, какое открытие сделал Ассад. Где–то в глубинах сознания — там, где логика и рассудочные объяснения не ставят уму непреодолимых барьеров, где мысли живут вольно и свободно сочетаются друг с другом, именно там все вдруг расставилось по местам, и он понял, каким образом одно связано с другим.

34

2007 год



То, что она испытала, взглянув в глаза Даниэлю — тому самому мужчине, к которому некогда чувствовала такое влечение, — стало для Мереты еще не самым большим шоком. Как, впрочем, и то, что Даниэль и Лассе оказались одним и тем же лицом. У нее подкосились ноги, но не только от этого. Самое страшное для нее было узнать, кто он на самом деле. Это вынуло из нее душу. Осталась только тяжесть ужасной вины, которая страшным бременем лежала на ней всю ее взрослую жизнь.

Узнала она его даже не по глазам, а по их выражению. По тому страданию, отчаянию и ненависти, которые в одно мгновение заполнили жизнь этого мужчины. Вернее, мальчика, как она теперь поняла.

Ведь Лассе было всего четырнадцать лет, когда он ясным морозным днем, посмотрев из окна машины, увидел в другой машине безрассудно жизнерадостную девочку, так самозабвенно дразнившую своего брата на заднем сиденье, что отвлекла этим отца. Отвлекла на те миллисекунды, когда руки и внимание не должны отрываться от управления машиной. Она отняла у него те драгоценные крохи сосредоточенности, которые спасли бы жизнь пяти человек, а троим покалеченным сохранили бы здоровье. Только Лассе и Мерета вышли из этой аварии почти невредимыми, и вот поэтому сведение счетов должно было произойти между ними.

Она поняла это и покорилась судьбе.



В последующие месяцы человек, который так привлек ее когда–то под именем Даниэля и которого она теперь возненавидела в качестве Лассе, каждый день приходил в соседнюю комнату и глядел на нее сквозь иллюминаторы. Иногда он молча рассматривал ее, словно какую–то виверру в клетке, которой вскоре предстояло вступить в смертельную схватку с целым полчищем кобр, иногда заговаривал с ней. Вопросы он задавал редко, для него в этом не было необходимости. Казалось, он заранее знает, что она ответит.

— Когда ты посмотрела мне в глаза из окна вашего автомобиля, когда твой отец пошел на обгон, ты показалась мне самой красивой девочкой, какую я когда–либо видел в жизни, — сказал он однажды. — А в следующую секунду, когда ты рассмеялась мне в лицо и, не задумываясь, что ты творишь, продолжала дикую возню в машине, я тебя уже ненавидел. Еще за секунду до того, как мы перевернулись и моя сестренка сломала себе шею о мое плечо. Я слышал, как хрустнули кости, ты это понимаешь?

Он пристально посмотрел на нее, стараясь заставить ее опустить взгляд, но она этого не сделала. Стыд она чувствовала, но и только. Ненависть была обоюдной.

Затем он рассказал ей свою историю о мгновениях, перевернувших его жизнь. Как его мать рожала близнецов в искореженной машине и как его обожаемый отец, которым он восхищался до беспамятства, не сводил с него полного любви взгляда, пока не остался лежать мертвый с раскрытым ртом. О пожаре, пламя которого лизало придавленные сиденьем ноги его матери. О любимой младшей сестренке, такой прелестной и забавной, которую он придавил своим телом; о новорожденном, который как–то нелепо лежал с обмотавшей шейку пуповиной, и о другом из двойняшек, который на осколках стекла заливался криком, а огненные языки подползали к нему все ближе.

Это было ужасно. Слушая этот рассказ, Мерета, терзаемая острым чувством вины, вспоминала их крики, как будто это происходило сейчас.

— Моя мать не может ходить с тех пор, как пережила эту аварию. Мой брат не смог посещать школу, он так и не научился тому, чему учатся все другие дети. Жизнь всех нас разбита из–за тебя. Как ты думаешь, каково это, когда еще вчера у тебя был отец, очаровательная сестренка, а скоро должны были родиться два братика, и вдруг потерять всех, оставшись без ничего? Моя мама была очень ранимым человеком, но все же она порой так беззаботно смеялась, пока в нашу жизнь не ворвалась ты и она не потеряла все. Все!

Женщина к тому времени тоже появилась в комнате, и было заметно, что его рассказ производит на нее сильное впечатление. Похоже, она плакала, Мерета не могла этого разглядеть.

— Каково мне пришлось, по–твоему, в первые месяцы, когда я остался один в приемной семье, где все меня били? Это я–то, который всю жизнь встречал только любовь и ласку! Не было ни одной минуты, когда бы я не горел желанием ответить ударом на удар тому скоту, который добивался, чтобы я называл его папой, и все это время у меня перед глазами стояла ты, Мерета. Ты и твои красивые бесстыжие глаза, которые истребили все, что я любил. — Он сделал паузу, которая продлилась так долго, что следующие слова потрясли ее. — Ах, Мерета, я поклялся в душе, что отомщу тебе и всем им. Чего бы это ни стоило. И знаешь что? Сегодня мне радостно. Моя месть настигла всех вас, скотов, которые погубили нашу жизнь. Скажу тебе, чтоб ты знала: когда–то я думал убить и твоего брата. Но однажды я, внимательно наблюдая за вами, увидел, каким камнем на шее он висит у тебя. Как виновато ты смотришь, когда бываешь с ним рядом. Как он своим присутствием подрезал тебе крылышки. Так неужели же я сниму с тебя этот груз, отправив его на тот свет? И разве он тоже не был одной из твоих жертв? Поэтому я оставил его в живых. Другое дело мой приемный папенька и ты, Мерета! Тебя — ни за что!



В детский дом его отдали после того, как он в первый раз попытался убить приемного отца. Семья не рассказала властям, что он сделал и что глубокая рана на лбу мужчины была нанесена лопатой. Они сказали только, что мальчик не в своем уме и они боятся за него отвечать. Таким образом, они могли сменить его на нового мальчика, чтобы получать за него деньги.

Но дикий зверь в душе Лассе уже проснулся. Больше он никому не позволит командовать собой и распоряжаться своей жизнью.

После этого прошло пять лет, два месяца и тринадцать дней — дело о возмещении было закончено, и его мать почувствовала себя настолько оправившейся, что была в состоянии забрать домой уже почти взрослого Лассе и его брата, отделавшегося не очень тяжелой инвалидностью. Да, один из двойняшек обгорел так сильно, что его не смогли спасти, второй же выжил, несмотря на обмотавшуюся вокруг шеи пуповину.

Пока мать находилась в больнице и в восстановительном центре, малыш был отдан на воспитание, но она взяла его к себе, когда ему еще не исполнилось трех лет. На лице и на груди у него оставались шрамы от ожогов, имелись нарушения моторики вследствие перенесенной гипоксии, но он был единственным утешением матери в те годы, пока она не забрала домой Лассе. В возмещение за разрушенную жизнь они получили полтора миллиона. Полтора миллиона за утрату отца, его процветающего предприятия, которое не могло обходиться без хозяйской руки, утрату младшей сестренки и едва родившегося младенца, в придачу к потерянному здоровью матери, ставшей неходячим инвалидом, и гибели материального достатка. Каких–то жалких полтора миллиона! После того как Мерета перестанет целиком занимать их внимание, месть обрушится также на страховщиков и адвокатов, которые мошеннически лишили их законного возмещения. Это Лассе обещал своей матери.

Мерете же придется ответить за многое.



Отпущенное ей время подходило к концу, Мерета это понимала, и это одновременно вызывало у нее страх и облегчение. Почти пять лет в таком отвратительном плену измотали ее до предела, и вот он подходит к концу. Когда–то этому пора было случиться.

Накануне нового, 2007 года давление в ее камере было доведено до шести атмосфер, и только одна люминесцентная трубка под потолком еле заметно мерцала. В сопровождении матери и брата в комнату за стеной вошел празднично одетый Лассе и, поздравив ее сквозь непрозрачное стекло с Новым годом, прибавил, что наступление следующего года ей уже не придется отмечать.

— Ведь, если хорошенько подумать, Мерета, нам давно известна дата твоей смерти, не так ли? Тут все очень логично. Прибавь те годы, месяцы и дни, которые прошли у меня в разлуке с семьей, к тому дню, когда я поймал тебя, как дикого зверя, потому что ты и есть дикий зверь, и ты узнаешь, когда тебе предстоит умереть. Ты будешь страдать в одиночестве ровно столько времени, сколько отстрадал я, но не более. Посчитай, Мерета! Когда настанет срок, мы откроем шлюз. Будет больно, зато все случится быстро и ощущения будут сильными. В жировой ткани у тебя скопился азот. Ты, конечно, очень худая, но учти, что воздушные карманы расположены по всему организму. Когда у тебя начнут раздуваться кости, а их обломки разлетаться по всему телу, когда ты почувствуешь пронзительную боль в плечевых и бедренных суставах, ты поймешь, что час твой пришел. Можешь сама рассчитать. Пять лет, два месяца и тринадцать дней, считая от второго марта две тысячи второго года. Сложи цифры, и узнаешь дату на своем надгробном камне. У тебя есть надежда на то, что тромбы в легких и в мозгу вызовут паралич, или что легкие разорвутся и ты потеряешь сознание, или наступит мгновенная смерть, но не рассчитывай на это наверняка. Да и кто сказал, что я сделаю это моментально?



Итак, ей предстояло умереть 15 мая 2007 года. До этой даты оставался девяносто один день, так как сейчас, по ее расчетам, было 13 февраля: после Нового года прошло ровно сорок четыре дня. Каждый день, начиная с новогоднего вечера, она проживала с мыслью о том, что сама положит этому конец, когда настанет время. Но до тех пор она старалась по возможности отгонять от себя мрачные мысли и, напротив, бережно хранить самые хорошие воспоминания.

Так она мысленно готовилась к тому, чтобы покинуть мир живых. Много раз она брала в руки щипцы и разглядывала их острия или вынимала более длинную пластинку, раздумывая, не разломить ли ее пополам, а затем заточить кончики обеих половинок о бетонный пол так, чтобы они стали острыми, как иголки. У нее есть эти два инструмента на выбор. Она собиралась лечь на пол под иллюминаторами и проколоть себе артерии. Слава богу, на ее исхудалых руках они отчетливо проступали под кожей.

Такими мыслями она утешала себя вплоть до нынешнего дня. Но сегодня, после передачи еды, за стеной послышались голоса Лассе и его матери: оба сердитые, словно между этими двумя разгорелась нешуточная перебранка.

«Между мерзавцем и ведьмой не всегда царит нерушимая дружба и согласие», — подумала Мерета, оживившись.

— Что же ты не можешь управиться со своей мамашей, Лассе? — крикнула она.

Мерета, конечно же, понимала, что за подобную дерзость придется отвечать — ей ли было не знать старую ведьму!

Но вскоре выяснилось, что она все–таки узнала ее еще недостаточно хорошо. Мерета думала, что ей на несколько дней как–то урежут питание, но никак не ожидала, что эти слова будут стоить ей свободы распоряжаться собственной жизнью.

— Лассе, будь начеку! — послышался сварливый голос старухи. — Она старается нас рассорить. Не успеешь оглянуться, как она тебя оставит ни с чем. Гляди за ней в оба! У нее там есть щипцы. Как бы она ими не порешила себя в последний момент. Разве ты хочешь, чтобы верх остался за ней? Неужели ты ей позволишь?

Последовало несколько секунд молчания, и вот уже над Меретой повис дамоклов меч.

— Ты ведь слышала, что сказала моя мама? — раздался из динамика его холодный голос.

Какой прок отвечать?

— Отныне ты будешь держаться подальше от окон. Я желаю, чтобы ты была все время у меня на виду, понятно? Отнеси туалетное ведро к противоположной стене. Быстро! Если ты попытаешься либо уморить себя голодом, либо покалечить, спрятавшись в укромном месте, то знай, что тогда я уберу давление в камере раньше, чем ты успеешь отреагировать. Если ты где–нибудь уколешь себя, то кровь брызнет из тебя фонтаном. Ты взорвешься изнутри прежде, чем успеешь потерять сознание, это я тебе обещаю. Я поставлю видеокамеры, и отныне ты будешь у нас под наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Мы направим на стекла несколько прожекторов и включим их на полную мощность. Имей в виду: я могу менять давление в камере с помощью дистанционного управления. Так вот. Можешь ложиться под топор сейчас — можешь позже. Хотя, кто знает, Мерета? А вдруг завтра мы тут все свалимся мертвые, отравимся той великолепной лососиной, которая ждет нас на ужин? Или в один прекрасный день явится принц на белом коне и спасет тебя. Никогда нельзя знать наперед. Так что терпи. Пока живу — надеюсь! Разве не так? Поэтому держись, Мерета. Но выполняй правила.

Она подняла взгляд на один из иллюминаторов. За ним можно было смутно различить очертания Лассе. Серый ангел смерти — вот он кто. Дрожащий силуэт за стеклом, находящийся в плену черных мыслей, что дурманят его больное сознание и, надо надеяться, будут терзать вечно.

— Как ты убил своего приемного отца? Таким же изуверским способом? — громко спросила она, заранее ожидая, что он засмеется.

Неожиданно к нему присоединились и два других голоса. Так значит, они собрались там все трое!

— Я ждал этого четыре года, Мерета. А затем вернулся, прибавив двадцать килограмм веса и настолько отбросив всякое почтение, что одно это, казалось мне, должно было его убить.

— Уж ты–то, поди, никакого почтения не добился, — ответила она с ехидной усмешкой.

Она готова была бросить ему в лицо все, что угодно, лишь бы сбить с него спесь.

— Я забил его насмерть. Как по–твоему: разве этого мало, чтобы заслужить уважение? Довольно примитивный способ, но так уж случилось. Я забивал его очень неторопливо. Чтобы насытить свою месть, мне нужно было отплатить ему только его же монетой.

Ей стало тошно от его слов. Он же совершенно сумасшедший!

— Ты такой же, как он, глупое, ненормальное животное! — прошептала она. — Жаль, что тебя не успели поймать еще тогда.

— Поймать? Поймать, говоришь? — Он опять засмеялся. — Где же им было меня поймать! Было время жатвы. Его дрянная старая жнейка стояла в поле. Я запустил ее и бросил его в механизм. У старого дурака хватало всяких заскоков. Он выезжал в поле ночью, и никто не удивился, что он погиб именно так. Никто и не понял, что с ним случилось на самом деле.

— И впрямь, Лассе, ты великий человек! Кого же ты еще убил? Есть у тебя еще кто–то на совести?

Мерета не думала, что он ограничился только этим. И все же ее глубоко потрясло, когда она услышала, как он использовал Даниэля Хейла, чтобы подобраться к ней, занял место этого человека, а потом его убил. Даниэль Хейл не сделал Лассе ничего плохого — просто стал для него лишним свидетелем. То же самое относилось и к Деннису Кнудсену, его помощнику. Так уж вышло, что и этого тоже пришлось убить. Лассе говорил об этом совершенно невозмутимо.

«Боже мой! — шептала она сама себе. — Сколько же людей пострадало из–за тебя, хотя ты об этом ничего не знала?»

— Отчего же ты меня просто не убил, скотина? — крикнула она, глядя на иллюминатор. — У тебя же была возможность. Ты ведь сказал, что наблюдал за нами с Уффе. Почему ты просто не зарезал меня, когда залезал ко мне в сад? Ведь ты же залезал туда, правда?

Наступила секундная пауза. Затем он произнес очень медленно — так, чтобы она могла прочувствовать всю глубину его цинизма:

— Во–первых, это было слишком легко. Твои мучения должны были происходить у нас на глазах так же долго, как длились наши страдания. Кроме того, милая Мерета, я хотел до тебя добраться. Видеть тебя беззащитной. Я хотел, чтобы ты прочувствовала это до глубины души. Ты должна была полюбить этого Даниэля Хейла, чтобы затем научиться его бояться. Ты должна была отправиться в свою последнюю поездку с Уффе с ощущением, что по возвращении тебя ждет дело, которое еще не разрешилось. Чтобы ты знала: для меня в этом было особое удовольствие.

— Ты просто болен, у тебя голова не в порядке!

— Болен, говоришь? Для меня ничто не сравнится с тем днем, когда я узнал, что моя мать обращалась в Люнггоровский фонд за помощью, чтобы она могла после больницы вернуться к себе домой. И оттуда она получила отказ на том основании, что, согласно уставу фонда, он предназначен исключительно для оказания помощи прямым потомкам Лотты и Александра Люнггор. Она просила у вашего паршивого фонда всего лишь сто тысяч крон, а они отказали, хотя знали, кто она такая и что ей пришлось пережить! Поэтому ей еще несколько лет пришлось провести в лечебных учреждениях. Понимаешь теперь, за что она тебя так ненавидит, корова ты балованная? — Психопат за стеной расплакался. — Паршивые сто тысяч крон! Что для тебя и для твоего брата сто тысяч? Все равно что ничего!

Она могла бы сказать, что ничего не знала об этом. Но долг был уже оплачен. Оплачен с лихвой.



В тот же вечер Лассе и его брат установили камеры наблюдения и включили прожекторы. Две ослепительно яркие лампы превратили ночь в день, выставив темницу во всем ее фантастическом безобразии, которого раньше Мерета не могла себе даже представить. Подробности оказались жуткими. Смотреть в лицо собственному унижению было слишком ужасно, и первые сутки она предпочитала сидеть с закрытыми глазами. Место казни было выставлено напоказ, но приговоренная к смерти предпочла тьму.

Потом они протянули провода к обоим иллюминаторам и подключили их к взрывателям, которые в случае так называемых чрезвычайных обстоятельств должны были вынести стекла. И наконец, притащили баллоны со сжатым кислородом и водородом, а также «горючими жидкостями», расставив их под дверью.

Лассе объявил, что все готово. После того как Мерету разорвет изнутри, они собирались пропустить ее тело через компостную мельницу, а затем взорвать всю эту дрянь, чтобы она взлетела на воздух. Взрыв будет такой, что его услышат на много миль вокруг. На этот раз страховая компания не отвертится от выплаты. Такого рода несчастный случай нужно только хорошенько подготовить и надежно скрыть все следы.

«Обещаю вам, что у вас ничего не получится», — мысленно ответила на это Мерета и стала продумывать план мести.

Спустя несколько дней она уселась на корточки спиной к окнам и принялась выцарапывать щипцами черточки на бетонном полу. На эту работу потребуется несколько дней, а щипцы наверняка придут в негодность. Значит, чтобы проколоть вены, придется использовать зубочистку. Но ей это было все равно — какая разница, чем убить себя?

Царапать бетон пришлось не два–три дня, а почти неделю, но борозды получились достаточно глубокими, чтобы пережить любые катаклизмы. Она присыпала их пылью и сором, скопившимся по углам. Букву за буквой. Когда сюда придут дознаватели страховой компании для установления причины пожара, то на пепелище они обязательно обнаружат хотя бы несколько слов, а затем наверняка докопаются и до всего смысла послания. Оно гласило:

Лассе, владелец этого здания, убил своего приемного отца и Даниэля Хейла, а также одного из своих приятелей, а затем меня.

Позаботьтесь хорошенько о моем брате Уффе и скажите ему, что его сестра все пять лет вспоминала о нем каждый день.

Мерета Люнггор. 13.2.2007, похищенная и просидевшая в этом богом забытом месте со второго марта 2002 года.

35

2007 год



Догадка осенила Ассада благодаря записи в протоколе дорожной полиции об аварии, в которой погибли родители Мереты Люнггор, случившейся в сочельник 1986 года. В нем упоминались трое погибших из второй машины: новорожденный ребенок, восьмилетняя девочка и водитель — Хенрик Йенсен, инженер и основатель фирмы под названием «Йенсенз индастриз». Однако тут у составителей протокола возникли некоторые сомнения, о чем свидетельствовал ряд вопросительных знаков на полях. Согласно сделанному от руки примечанию, это было «процветающее предприятие, производившее газонепроницаемые стальные контейнеры». Далее следовали заключенные в кавычки слова «гордость датской промышленности». Вероятно, это была цитата из чьих–то показаний.

Да, память не обманула Ассада. Погибшего водителя второй машины звали Хенрик Йенсен. Сходство с именем Ларса Хенрика Йенсена очевидно — Ассаду нельзя было отказать в сообразительности.

— Попробуй еще раз просмотреть старые газеты, — предложил ему Карл. — Может, там упомянуты имена выживших. Я не удивлюсь, если окажется, что мальчика из другой машины звали Ларс Хенрик в честь отца. Ну как? Есть там где–нибудь его имя? — Затем, устыдившись, что так распределил роли, Карл и сам потянулся за газетой. — Дай мне тоже часть статеек. Кстати, и этих тоже, — добавил он, махнув в сторону вырезок из утренних газет.

Снимки, найденные среди фотографий лиц, не имевших отношения к происшествию и лишь стремившихся прославиться любыми средствами, были отвратительны. Море пламени, бушевавшего вокруг «форда сиерры», пожрало все без остатка, о чем свидетельствовал снимок почерневшего остова, в который превратилась машина. Просто чудом случайно проезжавшая мимо спасательная команда вытащила пострадавших, прежде чем все сгорели. Согласно протоколу дорожной полиции, пожарные не могли подоспеть вовремя из–за обледенения дороги.

— Тут написано, что мать звали Улла Йенсен и у нее были переломы берцовых костей обеих ног, — сообщил Ассад. — Не могу сказать, как звали мальчика, тут не написано, они называют его просто старшим сыном Йенсенов. Но ему было четырнадцать лет, это здесь напечатано.

— Это совпадает с годом рождения Ларса Хенрика Йенсена, если только можно хоть в чем–то доверять подделанному персональному номеру из канцелярии «Годхавна», — отметил Карл, продолжая изучать вырезки из утренних газет.

Первая оказалась пустышкой. Репортаж помещался среди заметок о разных мелких происшествиях и незначительных скандалах. Девизом этой газеты было: печатаем без разбору все, что поднимает тиражи. Этот неувядающий рецепт, по–видимому, не давал сбоев, правда, сложно было сразу догадаться, какой из номеров вчерашний, а какой — пятилетней давности.

Ворча, Карл начал листать следующую газету, и тут искомое имя прямо–таки бросилось ему в глаза. То самое, которое он и надеялся найти.

— Ассад, вот оно! — воскликнул Карл, не спуская глаз с нужной строчки.

В этот миг он был словно коршун, который стрелой падает вниз, чтобы схватить увиденную с высоты своего полета жертву. Потрясающая добыча! Тяжесть, сдавившая грудь, отступила, мышцы расслабились от облегчения.

— Послушай, что тут пишут: «В автомобиле, в который врезалась машина оптового торговца Александра Люнггора, выжили жена Хенрика Йенсена Улла Йенсен, сорока лет, один из ее новорожденных близнецов, а также их старший сын Ларс Хенрик Йенсен, четырнадцати лет».

Ассад выронил газетный лист. Темно–карие глаза сузились от заигравших вокруг веселых морщинок.

— Ассад, подай–ка мне полицейский протокол с места аварии!

Карл схватил протянутый документ. Вдруг там записаны все персональные номера? Скользнув пальцем по строчкам с описанием аварии, он обнаружил только два: номера обоих водителей, отцов Мереты и Ларса Хенрика.

— Карл, если у тебя есть персональный номер отца, ты же, наверное, можешь быстро найти номер мальчика? Тогда мы сравним его с тем, который получили из «Годхавна».

Карл кивнул. Вероятно, это будет совсем нетрудно.

— Я сейчас посмотрю, какие данные можно найти о Хенрике Йенсене. А ты тем временем попроси Лизу проверить персональные номера. Скажи ей, что мы разыскиваем адрес Ларса Хенрика Йенсена. Если у него нет постоянного места жительства в Дании, то попроси узнать адрес матери. А если Лиза найдет его персональный номер, то пускай распечатает к нему все адреса, по которым он проживал после аварии. Захвати с собой наверх папку и постарайся сделать все поскорее.

Войдя в Интернет, Карл поискал «Йенсенз индастриз», но поиск не дал никаких результатов. Затем он поискал «газонепроницаемые стальные контейнеры для атомных реакторов», в результате чего получил список различных предприятий, в частности во Франции и Германии. Затем он добавил «внутреннее покрытие для контейнеров», что, насколько он знал, означало примерно то же самое, однако и это не дало ничего нового.

Он уже почти отчаялся, как вдруг ему попался файл, в котором говорилось о некоем предприятии в Кёге, причем там содержались слова «гордость датской промышленности» — те же, что он уже встречал в протоколе дорожной полиции. Очевидно, цитата была взята из этого текста. Карл помянул добрым словом полицейского, который так хорошо вник в материал. Можно спорить, что в конце концов этот сотрудник перешел в криминальную полицию.

О «Йенсенз индастриз» ничего найти не удалось. Значит, в названии фирмы ошибка. Позвонив в отдел регистрации компаний, Карл узнал, что предприятий, зарегистрированных на имя Хенрика Йенсена с указанным персональным номером, не существует. Карл сказал, что так не должно быть, и получил три объяснения этой странности: предприятие может находиться в собственности иностранного владельца, оно может быть зарегистрировано под другим названием на имя другого владельца или находиться в составе холдинга и быть зарегистрировано под названием холдинговой компании.

Карл взял шариковую ручку и вычеркнул в блокноте название фирмы. На данный момент «Йенсенз индастриз» представляло собой белое пятно на материке высоких технологий.

Потом он закурил сигарету и, откинувшись в кресле, стал наблюдать, как струйка дыма рассеивается среди труб под потолком. В один прекрасный день пожарная сигнализация в коридоре возьмет след, поднимет страшный переполох и выгонит всех служащих из здания. Карл заулыбался и, затянувшись поглубже, выдохнул в сторону двери густое облако дыма. Разумеется, это положит конец его незаконному развлечению, но воображаемая картина стоящих на улице Бака, Бьёрна и Маркуса Якобсена, раздраженно и опасливо поглядывающих на окна своих кабинетов и хранилищ, в которых по стеллажам стоят километровые ряды архивированных кошмаров, была так хороша, что ради нее стоило рискнуть.

И тут он вспомнил, что сказал Йон Расмуссен из «Годхавна»: отец Атомоса, то есть Хенрик Йенсен, вроде как имел дело с атомной станцией на Рисё.

Карл отыскал нужный номер телефона. Возможно, это окажется тупиком, но если хоть кто–то знает про газонепроницаемые контейнеры для атомных реакторов, то в первую очередь такого человека следует искать на Рисё.

Дежурный был предупредительно вежлив и соединил его с инженером по фамилии Матиасен, который, в свою очередь, перевел звонок на другого, по фамилии Стейн, который также перевел звонок на другого, по фамилии Йонассен. По мере того как его передавали из рук в руки, голоса становились все более старческими. Инженер Йонассен вообще представился Миккелем, и ему было очень некогда. Но раз нужно помочь полиции, он согласен уделить Карлу пять минут. Так в чем дело?

— Вы спрашиваете, знаю ли я предприятие, которое здесь, в Дании, в середине восьмидесятых изготавливало внутренние покрытие для контейнеров? — выслушав вопрос, с некоторым самодовольством начал он. — Еще бы мне не знать! «Эйч–Джи индастриз» была в этой области одной из ведущих в мире.

«Эйч–Джи индастриз»! Карл чуть не хлопнул себя по колену. Инициалы Хенрика Йенссена. Ну конечно же! Вот, оказывается, как просто! Могли бы и подсказать, когда он звонил в регистр компаний, черт бы их побрал!

— Да, вообще–то компания Хенрика Йенсена официально называлась «Трабека холдинг», почему — не смогу сказать. Однако название знают сегодня во всем мире. Их стандарты до сих пор остаются признанными. Очень печальная была история: внезапная смерть Хенрика Йенсена, а затем крах компании. Но без его руководства двадцать пять сотрудников фирмы не справились, без его требовательности к качеству предприятие просто не могло продолжать свою деятельность. Вдобавок ко всему незадолго до этого там произошли большие изменения: переезд в другое место, строительство новых зданий, так что все очень неудачно совпало. Из–за этого были утрачены большие ценности и огромное ноу–хау. Если спросите мое мнение, то предприятие можно было бы спасти, если бы Рисё тогда вмешалось, однако в то время это не отвечало политике нашего руководства.

— Где размещалась фирма?

— Фабрика долгое время располагалась в Кёге, я и сам там бывал несколько раз, но потом, перед тем как случилось несчастье, они переехали в другое место, к югу от Копенгагена. Точно не знаю куда. Я могу поискать в своей старой телефонной книжке, она у меня где–то здесь. Подождете минутку?

Минут пять Карл слышал, как его собеседник роется где–то рядом, используя свой, без сомнения, могучий интеллект для извлечения самых вульгарных слов из богатых запасов датского языка. Судя по голосу, он ужасно злился на себя. Ничего подобного Карлу уже давно не приходилось слышать.

— Нет, — сказал он наконец, наругавшись. — К сожалению, не смог ее найти. А ведь я никогда ничего не выбрасываю! Но вы попробуйте спросить его вдову Уллу Йенсен. Она как будто еще жива и не такая уж старая. Она может рассказать все, что надо. Замечательная женщина! Жаль, что ей досталась такая судьба.

— Действительно жаль, — согласился Карл, приготовившись задать заключительный вопрос.

Но инженер так разговорился, что не мог остановиться.

— Да, то, что они делали, было прямо–таки гениально придумано. Только сварка. Шва было вообще не видно, как ни просматривай рентгеновские снимки, сделанные при помощи самой лучшей аппаратуры. Разработанные ими методы обнаружения протечек были самыми прогрессивными в мире. Например, у них имелась барокамера для проверки прочности их изделий, в которой давление можно было поднять до шестидесяти атмосфер. Пожалуй, это самая большая барокамера, какую я когда–либо видел. И управлялась она самой современной аппаратурой. Уж если там контейнеры выдерживали проверку, то можно было не сомневаться, что оборудование атомной станции будет первоклассным. Вот как работали у Хенрика Йенсена! Во всем на самом передовом уровне.

Слушая его, можно было подумать, что старик сам держит акции этого предприятия — так он разгорячился.

— Вы, наверное, не знаете, где сейчас живет Улла Йенсен? — поспешил вставить Карл свой вопрос.

— Чего нет, того нет. Но это указано в регистре населения. Наверное, она там, куда переехало предприятие. Не могли же ее оттуда вытурить, насколько я понимаю.

— Так вы говорите, это где–то к югу от Копенгагена?

— Да, точно. Именно там.

И как можно сказать «точно, именно там», сообщая такие неопределенные данные, как «к югу от Копенгагена»?

— Если вас интересуют такие вещи, я с удовольствием приглашу вас к нам. Хотите подъехать? — спросил Карла собеседник.

Карл поблагодарил, но отказался, отговорившись тем, что сейчас находится в большом цейтноте. Принимая во внимание, что предприятие, подобное Рисё, вызывало у него лишь одно желание — переехать его тысячетонным катком, а затем продать расплющенные остатки подальше в Сибирь как материал для мощения дорог, принять любезное приглашение Йонассена значило бы злоупотребить и без того дефицитным временем.

Когда Карл наконец положил трубку, Ассад уже две минуты ждал на пороге, когда шеф освободится.

— Ну что? — спросил Карл. — Раздобыл нужное? Они там сверили персональные номера?

Ассад помотал головой.

— Мне кажется, тебе самому надо пойти наверх и договариваться с ними. Сегодня у них… — Он покрутил указательным пальцем у виска. — Совсем не то с головой.



К Лизе в секретариате Карл подошел осторожно, крадучись вдоль стены, словно мартовский кот. Сегодня у нее и впрямь был неприступный вид: волосы, обыкновенно уложенные в живописно небрежную прическу, гладко прилизаны, облегая голову, как шлем мотоциклиста. За спиной Лизы грозно сверкала очами фру Сёренсен, из кабинетов доносились громкие голоса. Беда, да и только!

— Что тут стряслось? — спросил Карл Лизу, поймав ее взгляд.

— Сама не знаю. Не можем зайти ни в один государственный архив. Как будто везде разом переменились коды доступа.

— Интернет вроде бы работает нормально.

— А ты попробуй зайти в регистр персональных номеров или в налоговый и посмотри, что будет.

— Так что тебе придется подождать, как всем остальным, — тусклым голосом объявила фру Сёренсен.

Карл постоял немного, придумывая какой–нибудь выход, но махнул рукой — у него на глазах на экране монитора раз за разом выскакивало сообщение об ошибке.

Он пожал плечами. Ну и черт с ним, не так уж это и спешно! Такой стреляный воробей, как он, всегда сумеет повернуть форс–мажорные обстоятельства себе на пользу. Раз электроника вздумала бастовать, значит, ему пока лучше засесть в подвале, задрать ноги на стол и часика на два погрузиться в глубокомысленный диалог с кофейными чашками.

— Привет, Карл, — услышал он вдруг у себя за спиной. Это был начальник отдела, в белоснежной рубашке и с полосатым галстуком. — Хорошо, что ты здесь. Не мог бы ты сейчас пройти со мной в столовую? — По тону Маркуса было слышно, что это предложение не предполагает отказа. — Бак проводит брифинг, который, по–моему, и для тебя представляет некоторый интерес.



В буфете толпилось человек пятнадцать. Карл оказался в заднем ряду, начальник отдела расположился сбоку, а несколько полицейских из отдела по борьбе с наркотиками, заместитель начальника Ларс Бьёрн и Бёрге Бак вместе со своим первым помощником — в центре, спиной к окнам. Особенно довольные лица были у ближайших сотрудников Бака.

Затем Ларс Бьёрн предоставил слово Баку, и все уже знали, что тот сейчас скажет.

— Утром мы произвели задержание по делу об убийстве велосипедиста. Задержанный в настоящее время совещается со своим адвокатом, и мы уверены, что еще сегодня получим письменное признание.

Он улыбнулся и пригладил волосы. Это был его час.

— Удостоверившись в том, что подозреваемый задержан, Аннализа Квист дала развернутые показания, которые стопроцентно подтверждают наши предположения. Речь идет об уважаемом и активно практикующем враче из Вальбю, который не только зарезал в парке распространителя наркотиков, но также приложил руку к мнимой попытке самоубийства свидетельницы и высказывал конкретные угрозы в отношении ее детей.

Тут Бак кивнул своему ассистенту, передавая слово ему. Тот продолжил:

— Во время обыска на квартире главного подозреваемого мы обнаружили более трехсот килограмм различных наркотических средств, регистрацией которых в настоящее время заняты наши техники. — Он остановился, пережидая поднявшийся шумок. — Нет никакого сомнения в том, что этот врач создал крупную и широко разветвленную сеть из своих коллег, которые обеспечили себе большие доходы путем продажи на сторону выдаваемых строго по рецепту различных медицинских препаратов, начиная от метадона до стесолида, валиума, фенобарбитала и морфина, а также путем импортирования таких препаратов, как амфетамин, зопиклон, ТНС или ацетофеназин. Кроме того, речь идет о больших партиях нейролептиков, снотворных и галлюциногенных препаратов. Подозреваемые не брезговали ничем. Похоже, что покупатели находились на все. В качестве главного дистрибьютера этих препаратов, распространяемых в основном среди посетителей дискотек, выступал человек, который был найден убитым в парке Вальбю. Мы полагаем, что он пытался шантажировать врача, и тот с ним расправился, однако убийство не было запланированным. Нечаянной свидетельницей стала Аннализа Квист, знавшая врача. Именно благодаря этому обстоятельству ему так легко удалось ее отыскать и принудить к молчанию.

Тут выступающий сделал паузу, и слово опять взял Бак:

— Теперь мы знаем, что сразу после убийства врач наведался в дом к Аннализе Квист. Как специалист по болезням дыхательных путей, он был лечащим врачом детей Аннализы Квист, которые страдали астмой и по этой причине не могли обходиться без соответствующих лекарств. В тот вечер врач предпринял в квартире Аннализы Квист насильственные действия, заставив ее дать детям таблетки, которые вызвали у детей сильный спазм легочных альвеол, угрожавший их жизни. Тогда он сделал им укол, введя средство, снимающее спазм. Очевидно, когда дети на глазах матери посинели и перестали реагировать на ее слова, это стало для нее тяжелой психической травмой.

Он обвел глазами присутствующих, которые слушали и кивали.

— Затем врач объявил, — продолжал Бак, — что жизнь девочек теперь будет зависеть от ежедневных посещений его учреждения, где они будут получать спасительное средство. Таким образом он обеспечил себе молчание Аннализы Квист. Получить ее свидетельство нам удалось благодаря ее матери. Женщина была не в курсе ночного интермеццо, но знала о том, что ее дочь видела убийство. Она добилась от дочери ответа на следующий день, когда увидела ее потрясенное состояние. Единственное, чего не знала мать, это личность убийцы. Дочь ни за что не соглашалась его назвать. Поэтому когда мы по совету матери забрали Аннализу Квист на допрос, мы имели дело с женщиной в состоянии душевного кризиса.

Сегодня мы также знаем, что врач вскоре повторно навестил Аннализу Квист и угрожал убить ее девочек, если она проболтается. Он использовал такие выражения, как «живьем сдеру с них кожу», и довел ее до того, что она согласилась принять смертельную смесь таблеток.

Конец этой истории вы знаете: женщина попала в больницу, ее спасли, но она замкнулась и молчала, как устрица. Вы не знаете только того, что в ходе следствия мы получили огромную помощь от отдела «Q» под руководством Карла Мёрка.

Бак повернулся к Карлу:

— Ты не участвовал в следствии, но по ходу дела подсказал несколько ценных мыслей и соображений. За это я и моя группа хотим выразить тебе благодарность. Большое спасибо также и твоему помощнику, который был связующим звеном между нами и Харди Хеннингсеном, тоже высказавшим свое мнение. Хочу, чтобы вы знали — ему мы послали цветы.

Карл даже растерялся. Кое–кто из старых сотрудников оборачивался в его сторону, стараясь выжать на своих каменных лицах подобие улыбки, остальные сидели не шелохнувшись.

— Да, — добавил вице–инспектор криминальной полиции Бьёрн. — В этом деле многие приняли активное участие. Вас, ребята, — он кивнул в сторону двоих из отдела по борьбе с наркотиками, — мы тоже благодарим. Это же вы раскрыли цепочку врачей, торговавших из–под полы поганым порошком. Это гигантское дело, мы–то знаем. Зато мы тут в отделе убийств можем теперь заняться другими делами, и мы этому рады. Работы для крепких мужиков и тут у нас, на третьем этаже, предостаточно.

Карл обождал, пока большинство присутствующих разошлись кто куда. Прекрасно понимая, как трудно было Баку решиться на такой шаг, Карл подошел к нему и протянул руку: