Каждые пятнадцать — двадцать минут как бы начинался новый сеанс: одни именитые люди вставали и прощались, другие занимали их места, и разговор снова заходил о происшедшем ночью землетрясении.
Все были едины в оценке событий: на город обрушилось великое бедствие, и нанесенный ущерб — просто колоссален…
Однако ни о каких других разрушениях, кроме лестницы в доме Омер-бея, пока не упоминали, и число пострадавших на этой лестнице не увеличивалось. Правда, рассказывали, что померла мать мясника из нижнего квартала. Потом разговор постепенно перекидывался на исторические темы, и тут вспоминали все самые страшные землетрясения древности, в результате которых под землей исчезали целые города… и приходили к заключению, что все в руках всевышнего и воистину непостижимы дела его.
Самым главным событием дня явился визит мюдерриса Хаджи Фикри-эфенди.
Уважаемый наставник был в полном смысле слова значительной личностью. В его роду насчитывалось много известнейших ученых, богословов-улемов, мюдеррисов, казаскеров, один шейхульислам
[24] и даже один святой. Гробница этого святого, крытая зеленой жестяной крышей и огороженная решеткой, которая была сплошь увешана разноцветными лоскутами, находилась посередине одной из главных улиц Сарыпынара; поток следующих мимо пешеходов и экипажей разбивался и обтекал гробницу с двух сторон; ночью светильники и лампады, окружавшие ее, освещали дорогу запоздалым путникам.
В свое время Хаджи Фикри-эфенди жил в султанском дворце Йылдыз, где был учителем и воспитателем многочисленных сыновей Абдула Хамида. Но однажды он оскорбил шахзаде, назвав его сыном свиньи, впал в немилость и вплоть до революции девятьсот восьмого года находился в ссылке в Багдаде.
Вот уже несколько лет, как Хаджи Фикри-эфенди гневался на власти. Даже в дни праздников и иллюминаций он не удостаивал своим присутствием официальные приемы и вне стен своей обители ни с кем не встречался. В свою очередь, и у властей были основания сердиться на досточтимого наставника, однако они предпочитали не замечать его глупых выходок, на что у них были особые причины. У господина мюдерриса был неуживчивый нрав. Он не ладил даже со своими собратьями — богословами.
А эти особые причины состояли в том, что в тяжелые для иттихадистов дни, во время восстания тридцать первого марта, когда воинственно настроенные улемы перекинулись на сторону либералов, Хаджи Фикри, исключительно из-за своего упрямства и сварливого характера, оставался непоколебимым, как скала. И позднее, во времена великого младотурецкого триумвирата, он, наперекор богословам-оппозиционерам, упорно поддерживал власти и греб, так сказать, против течения.
Каймакам всегда придавал визитам мюдерриса важное значение и на сей раз при виде его сразу повеселел.
Халиль Хильми-эфенди оказывал его превосходительству всяческие знаки внимания: когда мюдеррис выразил желание закурить, каймакам даже попробовал подняться, чтобы поднести ему спичку, а Хаджи Фикри-эфенди, в свою очередь, пытался удержать его, и со стороны могло показаться, что каймакам с мюдеррисом обнимаются и даже лобызаются.
Короче говоря, прием проходил в дружеской обстановке и продолжался бы в том же духе еще долго, если бы не новые посетители, приход которых в одно мгновение перевернул все вверх дном. Как раз в тот момент, когда Халиль Хильми-эфенди, желая польстить мюдеррису, на все лады восхвалял милосердие и расторопность его учеников, переносивших раненых с места катастрофы во двор медресе, неожиданно открылась дверь, и в комнату вошел инженер городской управы Дели Кязым, а вслед за ним — учитель Ахмед Масум.
Дали Кязым был страстным поклонником всего нового и неизменно ратовал за введение равного рода новшеств. Он придерживался весьма любопытного взгляда на историю: так, например, доказывал, что все исторические бедствия и недоразумения происходят от фанатизма и невежества и что в этом особенно повинны учащиеся медресе — софты. Еще совсем недавно он кричал в казино «Мешрудиет»: «Мы не спасем нашу страну, пока не разрушим все медресе и не разорвем на уздечки чалмы софт». Подобными речами инженер только сеял смуту среди жителей городка и натравливал их друг на друга. Дели Кязым переманил на свою сторону старшего учителя городской школы Ахмеда Масума, и теперь их всегда видели вместе: впереди, как правило, шагал здоровенный верзила инженер, а за ним семенил крошечный, хилый учитель.
В городе жалели тихого и застенчивого юношу. Иные почтенные люди даже пытались добрым советом наставить его на ум.
«Что и говорить, Кязым — человек неглупый, очень образованный, и намерения у него самые благие, — твердили они. — Но ведь ты, сын мой, сам знаешь, что его прозвали Дели Сумасшедший. Вечно он на всех набрасывается, всех в чем-то уличает, во все суется и поступает безрассудно — отсюда и прозвище пошло. Помяни мое слово — накличет он беду на свою голову… Конечно, это его дело, ну, а тебе-то зачем страдать? Ты человек молодой, новую школу окончил. Свяжешься с ним — попадёшь в какую-нибудь историю. После никакое раскаяние не поможет… Занимайся-ка лучше своей школой, своими учениками. Не бегай за ним!»
Раньше Халиль Хильми-эфенди тоже придерживался такого мнения, хотя никогда ничего не говорил Ахмеду, опасаясь, как бы его слова не дошли до инженера. Теперь же точка зрения каймакама резко переменилась: по его глубочайшему убеждению, основанному на некоторых безошибочных признаках и наблюдениях, бедняга Дели Кязым был ни в чем не повинен, а все зло исходило от этого лицемера-коротышки. Одна только видимость, что он таскается тенью за Дели Кязымом, в действительности же все обстоит наоборот: именно эта гнида, учителишка Ахмед Масум толкает простодушного инженера на безрассудные, а то и сомнительные поступки. Все обманчиво в этом человеке, даже имя его — Масум, означающее «невинность». Глаза полузакрыты, робкий взгляд всегда опущен долу, губы по-детски вздрагивают, будто от застенчивости и смущения. О, чтобы понять этого человека, чтобы поймать истинное выражение его взгляда, чтобы увидеть, как хищно раздуваются его ноздри и в змеиной улыбке кривятся губы, надо долго выжидать!..
У каймакама даже в глазах потемнело, когда он увидел входивших в комнату инженера и учителя. По всей вероятности, мюдеррис Хаджи Фикри-эфенди и Дели Кязым встретились в тот день впервые, хотя, без сомнения, эти два идейных противника издавна следили друг за другом… И сейчас, оглянуться не успеешь, как Дели Кязым понесет всякую чушь, а Хаджи Фикри-эфенди возмутится и ответит с присущей ему резкостью, после чего страсти в служебном кабинете накалятся до предела, и начнется содом…
В самом деле, не прошло и двух минут, как Дели Кязым начал смеяться, отчаянно жестикулировать и болтать разную чепуху:
— Нет, вы только послушайте, что люди мелют. Землетрясение было пустяковое, а по этому поводу уже пошли разговоры: «Ах, эфенди, что с нами будет?! Нравственные устои рушатся, женщины лиц не прячут, в школах вместо священных гимнов учеников заставляют петь марши! Вот аллах и ниспослал на город кару, тряхнул его как следует!..» Допустим, все это так, но где же тогда справедливость? Если существуют виновные, пусть аллах их и наказывает. Зачем же карать весь город?
Разве это соответствует божественному понятию о справедливости?
Халиль Хильми-эфенди насторожился и посмотрел на Хаджи Фикри-эфенди. Мюдеррис поправил на носу очки, взял из лежащей на коленях табакерки щепоть нюхательного табаку и только тогда произнес:
— Напрасно изволите волноваться, бей-эфенди… Хвала аллаху, большой беды не произошло. Ранены только гости Омер-бея…
Гости Омер-бея!.. Так вот куда метит духовный наставник. Каймакам сразу заохал, завозился, желая во что бы то ни стало прекратить опасный разговор.
— Вот доктор говорит, что ничего вроде бы нет, а я думаю, коленная чашка треснула. Иначе с чего бы ей так болеть?..
Перед столь явными человеческими страданиями обе стороны забыли о предмете своего спора, и Дели Кязым и мюдеррис в один голос стали успокаивать Халиля Хильми-эфенди:
— Положитесь на господа бога, бей-эфенди…
— Даст бог, все пройдет…
— Не волнуйтесь…
IX. ВОПРОС ДЕЛИКАТНОГО СВОЙСТВА
Вот и вечер. Базар кончился. Вереницы ослов и мулов давно шагают по горным дорогам. Площадь опустела…
Хаджи Хафыз заунывным голосом, в котором сосредоточилась, кажется, вся людская тоска, выкрикивает эзан — призыв к вечерней молитве. Женщины кличут детей. Ребятишки хором распевают шуточную песню:
Городским — домой бежать,
Деревенским — в деревню шагать,
А у кого ни кола ни двора,
Тому хороша и крысиная нора.
Через площадь спешат запоздалые пешеходы.
В большой мечети при землетрясении всего лишь осыпалась кое-где штукатурка, но в народе ходили упорные толки, будто макушка минарета покривилась. По этой причине призыв к полуденному и послеобеденному намазу мулла выкрикивал не с минарета, а забравшись на мусалла-таши. Потом на старика напало беспокойство: ему стало казаться, что он допустил непозволительную вольность. И успокоился Хаджи Хафыз лишь вечером, когда, по издавна заведенному обычаю, поднялся на минарет — пусть аллах не говорит, что в этот день там никто не побывал!.. Семидесятилетний мулла выкрикивал эзан с минарета, и, внимая его призыву, народ верил, что землетрясения больше не будет. Жизнь вошла в свое русло, и о событиях вчерашнего вечера напоминали только телеграммы, разосланные в разные стороны…
Каймакам наконец остался один. Тело Халиля Хильми-эфенди ныло, будто после хорошей бани, в голове гудело, глаза слипались. Он начал клевать носом еще за ужином, когда ел куриный бульон, присланный из дома председателя городской управы. Теперь же Халиль Хильми-эфенди готовился отойти ко сну и уже предвкушал, как сразу уснет и во сне ему явится девушка-болгарка, и как она осмелеет, очутившись с ним наедине, и закружится по комнате, тихонько позванивая своими колокольчиками…
Но не тут-то было! Едва он кончил есть бульон, как появился председатель городской управы собственной персоной. В руках у председателя была большущая срочная телеграмма из округа!..
«Известие о землетрясении, — говорилось в телеграмме, — повергло всех в глубокую скорбь. На место выезжает комиссия по оказанию медицинской помощи. Деньги переведены телеграфом. Финансовому отделу дано указание о выдаче субсидий. Оставшимся без крова и раненым оказать соответствующую помощь и уход. Похороны бедняков за счет правительства».
Кроме того, отдельным пунктом в телеграмме запрашивали о состоянии здоровья каймакама.
Голова у Халиля Хильми-эфенди снова пошла кругом: «Губерния встревожена. Прибывает комиссия по оказанию помощи. Для чего? Кому помогать? А высланные деньги? И почему телеграмма послана не мне, а городской управе? Допустим, они считают, что я ранен, но неужели все служащие уездной управы в таком состоянии, что не могут ответить?.. Ах, негодяй Рыфат! Ах, тупоголовый Ниязи-эфенди!.. Это они во всем виноваты… А теперь все обрушится на мою голову!.. Не зря говорится: один дурак в колодец бросит камень, а сорок умников не знают, как его достать…»
Председатель городской управы стоял, невинно поглядывая на каймакама, и ожидал ответа, а бедняга Халиль Хильми-эфенди судорожно глотал воздух и не мог вымолвить ни слова.
— Телеграмма адресована вам, вы и отвечайте, как считаете нужным, — раздраженно пробурчал он наконец, давая понять, что снимает с себя всякую ответственность.
Воцарилось тягостное молчание. Оба прекрасно понимали, что предложение это — отнюдь не выход, и теперь ждали, пока Хуршид кончит возиться с фитилем лампы, словно свет ее способен был озарить их вдохновением и вывести из тупика.
Затем каймакам встрепенулся и произнес, как бы дополняя сказанное раньше:
— Я, конечно, тоже пошлю телеграмму и сообщу об истинном положении.
Это была уже неприкрытая угроза в адрес председателя управы, поскольку каймакам знал, что тому никогда не выкарабкаться из создавшейся обстановки собственными силами.
И вот Халиль Хильми-эфенди берет лист бумаги и царапает на нем:
«Благодарю за беспокойство о моем самочувствии… Сам я, благодарение богу, цел и невредим… и касаба также…»
Потом он читает вслух каждое слово, хотя прекрасно сознает, что в таком виде телеграмма никуда отправлена не будет и с его стороны это лишь очередная попытка уязвить председателя. Но на того никакие выпады не действуют, он стоит с невозмутимым лицом. В голове каймакама возникают все новые вопросы, и он вынужден отвечать самому себе:
— Ну, а если спросят, почему же ты, в таком случае, молчал целых двадцать четыре часа и допустил панику?.. А?.. Да тут еще комиссия, наверное, уже в пути… И деньги отправлены с поспешностью, неслыханной в истории нашего государства… Ох, проклятый Рыфат, змея, пригретая на груди!..
А председатель городской управы все молчит, лишь изредка делая попытки подняться и уйти, несказанно пугая этим Халиля Хильми-эфенди.
Все ясно: этот человек даже телеграмму не сумеет сам составить. Выйдет отсюда и сразу кинется в объятия негодяя Рыфата! И тогда бессмысленная писанина, которая вчера вечером была отправлена в Стамбул как газетная корреспонденция, сегодня вечером уйдет в округ уже в виде официального документа, подписанного и скрепленного печатью городской управы! Поди потом разберись, где правда и где ложь!
Наконец каймакаму удается немного успокоиться и он говорит:
— Ну вот что, брат мой, давай посоветуемся, как лучше сделать. Мне кажется, сперва надо составить и послать твою телеграмму. Моя пойдет после. Сейчас Хуршид сварит нам кофе, и мы на свежую голову подготовим текст. Прежде всего нужно будет сказать о разрушениях. Внешне город, благодарение богу, пострадал мало. Назвать точно, сколько у нас разрушено зданий, мы не сумеем. То же самое о раненых и погибших, — и на этот счет мы пока ничего определенного сказать не можем. Выходит, что ничего мы с тобой не знаем, а между тем на ноги всех подняли, комиссия едет, и деньги переведены! Да покарает аллах этого Рыфата!.. Слушай, а что, если написать: бедствие оказалось не столь уж серьезным, или, еще лучше, убытки и потери не таковы, какими они представлялись первоначально! А?
Такой подход к решению вопроса привел и самого каймакама, и председателя городской управы в замешательство. Они оказались в положении столь затруднительном, что вынуждены были обратиться за советом к Хуршиду, беспрестанно заходившему в комнату, но тот понес такую чепуху, что его сразу же прогнали.
Наконец текст телеграммы был составлен, и чем-то он напоминал сообщение Хуршида:
«Город немножко пострадал, степень ущерба изучается… Каймакам, хвала аллаху, совершенно здоров».
Но, с другой стороны, может ли каймакам быть совершенно здоровым, когда весь день он провел в постели? Лежал и слушал разговоры болтунов, толпившихся около него, — будь они неладны! При этой мысли каймакам сокрушенно вздохнул. Ну конечно, потому-то и прошел день попусту, и телеграмму в округ — хотя бы в две строчки — послать не удосужились. Чем теперь объяснить подобное упущение и нерадивость? Только тем, что он был слегка ранен и плохо себя чувствовал, — другого объяснения не найдешь…
Каймакам и председатель управы кончили составлять телеграмму уже за полночь и отправили ее на почту только после того, как перечли несколько раз и убедились, что ничего определенного в ней не сказано и ясного представления о положении дел из написанного получить невозможно.
Что же касается вопроса: по каким статьям расходовать деньги, пересланные по телеграфу, и как поступить с ассигнованиями финансового отдела округа, то пусть его решает городская управа — тут Халиль Хильми-эфенди не станет вмешиваться, и без него как-нибудь разберутся! Конечно, может случиться, что какой-то вопрос, входящий в компетенцию уездных властей, по недоразумению будет решен председателем городской управы, и это нанесет ущерб авторитету каймакама… Или же, может статься, в расходовании денег произойдет вдруг путаница и поступят соответствующие жалобы, тогда наказание все равно падет на голову каймакама, — ну и так далее и тому подобное… Поэтому Халиль Хильми-эфенди счел за лучшее держаться в тени, но оставить за собой, так сказать, последнее слово, чтобы, в случае необходимости, можно было заявить: «Вот с этим я согласен, а тут вы поступаете неправильно».
Каймакам уговорил председателя городской управы создать комиссию из трех человек, при условии, конечно, что возглавит ее сам председатель. Две кандидатуры были найдены сразу: уездный казначей и попечитель вакуфных заведений — самые подходящие для этого дела люди. Насчет третьей кандидатуры они долго толковали и спорили и сошлись на том, что все-таки следует включить в комиссию инженера Кязыма. Хоть он и сумасшедший, но на такую работу годится. Да и держать его в стороне рискованно. Ведь в этом деле, как ни верти, без шуму не обойдешься — так уж лучше пусть он в комиссии будет. Его присутствие сблизит попечителя и казначея, — ведь принципиальные расхождения возможны и между ними, — однако вечные возражения Дели Кязыма заставят их выступить единым фронтом.
Было уже около двух часов ночи, когда каймакам отпустил председателя управы. Голова у бедного Халиля Хильми-эфенди раскалывалась от боли. Он ощупал ее со всех сторон и убедился, что болит она не столько снаружи, сколько изнутри. С такой головой приступать к сочинению второй телеграммы было бесполезно, и посему он решил отложить дело до утра. Все равно двадцать четыре часа уже прошло. Пройдет тридцать шесть — велика важность!
X. ОБСЛЕДОВАНИЕ И СОСТАВЛЕНИЕ ДОКЛАДА
На следующее утро каймакам приступил к обследованию, начав с самого себя. Кроме слабых болей в некоторых частях конечностей, как-то: локте, коленной чашечке и лодыжке, ничего серьезного он не обнаружил. А вот Хуршиду удалось обнаружить повреждение, от которого Халиль Хильми-эфенди пришел в ужас куда больший, чем от всех телесных ран. На штанине новых полосатых брюк, которые он надевал специально на вечер к Омер-бею, оказалась прореха.
Обнаруженные доселе травмы были на нем самом, и их кое-как залатали, — а что прикажете делать с этой?..
Когда рано утром для осмотра больного явился доктор, он застал каймакама и Хуршида погруженными в глубокомысленные рассуждения по поводу разорванной штанины. Убедившись, что Халиль Хильми-эфенди ни о чем другом, кроме рваных штанов, говорить не может, доктор был вынужден включиться в обсуждение этой проблемы. Хуршид советовал отдать брюки еврею-портному, чтобы тот поставил заплату. Этот проект доктор поднял на смех, как совершенно неприемлемый, и, в свою очередь, предложил отправить брюки знаменитому стамбульскому портному, который держал мастерскую на Крытом рынке.
Тем временем начали приходить соседи, чиновники и другие посетители, желавшие справиться о здоровье начальника уезда. Опасаясь повторения вчерашнего, каймакам принял решение спешно покинуть дом и совершить в экипаже небольшую поездку по городу и близлежащим деревням, чтобы лично осмотреть их. Из всех дел это было не только самым обязательным, но, пожалуй, и самым неотложным. Ведь если сейчас сесть за составление телеграммы начальнику округа, то путного все равно ничего не напишешь. Да и раньше полудня или даже вечера не закончишь. А вот если съездить да собрать всякие заслуживающие внимания факты и интересные подробности, то телеграмму можно составить в форме доклада. Такая телеграмма сама по себе уже будет свидетельствовать о его рвении и самоотверженности: чиновник, получивший ранение, остается на своем посту — это должно произвести в округе благоприятное впечатление!..
— А где господин начальник? — громко спросил Халиль Хильми-эфенди, хотя прекрасно знал, что начальник жандармерии накануне отправился к себе домой с твердым намерением отоспаться как следует под периной.
Ответа не последовало, и каймакам, тяжело опираясь на палку, полез в экипаж, ожидавший его у подъезда.
Самое главное — это осмотреть городские кварталы. Но ничего не поделаешь, придется сначала ехать в деревни и тем самым оправдать наем экипажа — иначе не спишешь потом расходы… Вот же канальство, всем известно, что он болен и у него есть веские причины нанять извозчика — не может же он производить осмотр пешком!.. Но всегда найдется какой-нибудь кляузник, которого хлебом не корми, дай только сделать человеку гадость…
Во всех деревнях, куда бы Халиль Хильми-эфенди ни заезжал, люди были заняты своими делами. Никто из них представления не имел ни о каком землетрясении, а если и слышал о нем, так за два дня успел позабыть начисто — ведь каждый день и поважнее события случаются!
Всюду, куда только ни приезжал каймакам, ему приходилось присаживаться то под чинарами или ивами, то под ореховыми деревьями или под навесом, и всюду он должен был завтракать, лакомиться фруктами и пить несчетное количество чашечек кофе. А в одной деревушке, на берегу речки, он даже послушал страстные анатолийские песни, которые специально для него пел крестьянин, подыгрывая себе на шестиструнной багламе.
На обратном пути лошадь с трудом тащила экипаж по скверным проселочным дорогам, и Халиль Хильми- эфенди, поглядев на уходившее за горы багровое солнце, забеспокоился, начал тыкать извозчика палкой в спину и торопить:
— Помилуй, Дурмуш! Неужто нельзя побыстрее? Ведь опаздываем…
Но понукания не действовали, и экипаж еще больше часа кружил по извилистым улочкам окраинных кварталов.
Наступил вечер. У приоткрытых дверей пылали мангалы. Мимо, стуча деревянными подошвами сандалий, бежали ребята навстречу отцам, возвращавшимся с работы.
Каймакам подзывал знакомых, расспрашивал о новостях. Заметив дырявую крышу или выбитое окно, он приказывал извозчику делать остановку. Потом Дурмуш сам стал останавливать экипаж у всех покосившихся домов и долуразвалившихся хижин, даже если каймакам и не замечал их.
Когда они приехали в богатые кварталы, уже стемнело — на улицах не было ни души. В верхних этажах домов одна за другой загорались лампы. Увидев свет в окнах, Халиль Хильми-эфенди понял, что народ и думать забыл о землетрясении, и пришел к выводу: стучаться в двери и расспрашивать людей больше ни к чему.
В общем, день прошел вроде бы удачно: каймакам чувствовал себя вполне бодрым, несмотря на тяжесть в желудке и скопление газов от всякой всячины, съеденной к тому же без меры.
Отведав несколько ложек супа, принесенного Хуршидом на этот раз из дома попечителя вакуфных заведений, каймакам уселся за стол, чтобы составить наконец телеграмму.
Да, день прошел неплохо. Однако вернулся он опять ни с чем. При виде толстой стопы бумаги у бедного каймакама закружилась голова и к горлу подступила тошнота, как при морской качке, но усилием воли он справился с собой, и тут к нему явилось долгожданное вдохновение.
Если писать нечего, это еще не причина, чтобы падать духом. Раз он должен составить доклад, то пусть в нем будет все изложено обстоятельно. Ведь недаром он объехал сегодня все без исключения окрестные деревни, села и сам город…
Халиль Хильми-эфенди схватил перо и стал сосредоточенно писать, группируя основные мысли по пунктам. Конечно, это был всего лишь черновик, который еще придется править и править.
1) Несмотря на имеющее место недомогание, полностью не прошедшее, лично осмотрел такие-то деревни и села и почти все кварталы города. (Поскольку в округе болезнь его считается общепризнанной, отрицание данного факта, кроме путаницы и неразберихи, ничего не внесет. Да и как тогда объяснить другой факт: почему в течение сорока восьми часов округ не имел никаких сообщений от каймакама?)
2) Хвала аллаху, человеческих жертв нет. Число пострадавших, включая легко раненных, не превышает десяти человек. Повреждения в домах весьма незначительны.
3) Беспорядки и волнения, которые могли возникнуть после землетрясения, усилиями городской полиции были предупреждены.
Определив таким образом основные пункты своего доклада, каймакам облегченно вздохнул. Главное сделано. Остается только чуть-чуть отшлифовать текст телеграммы, — человеку, владеющему пером, для этого двух-трех часов за глаза хватит.
XI. УЧИТЕЛЬ МАСУМ
Третий день, одолеваемый многочисленными делами, каймакам не успевал дух перевести. А тут еще, как на грех, пришлось повозиться с двумя бестолковыми людьми, которые слова разумного не понимают!.. Первым был рябой тип по имени Ресми, который внешностью сильно смахивал на конокрада, хотя уверял, будто преподает историю и французский язык в городской гимназии в санджаке. Так вот этот ничем не похожий на учителя человек начал задавать каймакаму какие-то странные вопросы относительно землетрясения и, услышав от Халиля Хильми-эфенди в ответ неопределенное: «Благодарение богу, все обошлось», — остался очень недоволен.
Каймакам предпочел не замечать недовольство гостя, сердито кусавшего свой общипанный острый ус, ибо ему самому нужно было выведать, как в округе было встречено сообщение о землетрясении. Кроме того, Ресми должен был вернуться в санджак, и было бы небезынтересно выяснить, что он собирается там рассказывать о Сарыпынаре и его каймакаме. Тем более что этот Ресми, как явствовало из его слов, был в весьма приятельских отношениях с самим мутасаррифом, начальником округа.
Не успел Халиль Хильми-эфенди отделаться от Ресми, как к нему заявился учитель Ахмед Масум и начал канючить. У этого проходимца с блаженным восковым личиком Христа был всегда такой вид, словно он размяк от жары и вот-вот растает, а его длинные ресницы непрерывно трепетали, будто от непреодолимой робости.
Похрустывая пальцами и изгибаясь в учтивых поклонах, он заговорил умоляющим голосом:
— Только одну минутку, господин каймакам. Мне так неприятно, что я вас беспокою…
Халиль Хильми-эфенди знал по опыту: пока этот парень по ужалит пребольно, ни за что не отстанет. Поэтому он грубо ответил:
— Говорите! Будет улажено. Что там случилось?
Учитель сообщил, что городская школа «Мешрудиет», всеми забытая и давно пришедшая в негодность, теперь, после землетрясения, оказалась в аварийном состоянии. Здание дало новые трещины. Короче говоря, жизнь детей — в опасности! Инженер Кязым-бей-эфенди видел это и готов подтвердить.
Возможно, все и так, но что может сделать каймакам, даже если школа придет в еще худшее состояние? Достаточно посмотреть на верхний этаж уездной управы, чтобы убедиться, каковы возможности каймакама.
Ясно, все ясно! Ахмед Масум абсолютно согласен с уважаемым господином каймакамом. Но, вероятно, из; денег, посланных округом, можно выделить какую-то часть и для школы? Это явилось бы помощью вполне уместной и своевременной. К тому же имеются некоторые сомнения: правильно ли и по назначению ли расходует деньги комиссия, которая работает в городской управе, — ведь на нее, так сказать, оказывают определенное давление… Конечно, господин каймакам нездоров, и устал, и очень занят, однако было бы весьма жёлательно, чтобы он, как главный представитель государственной власти в городе, взял работу этой комиссии под свой контроль!..
От этих слов начальник уезда даже растерялся. Он чувствовал подвох: в просьбе Масума, словно в волшебном яйце фокусника, скрыто немало коварных вопросов. И первый из них — можно ли расходовать деньги, которые выделены специально для дострадавших от землетрясения, на другие нужды? Халиль Хильми-эфенди должен дать разъяснение на этот счет — прочесть краткую лекцию и растолковать, что подобное предложение противоречит государственным интересам и существующей финансовой системе. Вот только способен ли понять его Ахмед Масум? С другой стороны, так ли уж необходимо, чтобы его поняли? И потом, — это надо тоже учесть! — выйдя отсюда, бестолковый учитель начнет болтать всякую чепуху, искажая и перевирая объяснения каймакама… Интересно, кого именно и что именно имел в виду проклятый учителишка, когда намекал на определенное давление?.. Несомненно, Дели Кязым рассказывает ему обо всем, что делается в комиссии. И, уж конечно, Ахмеду Масуму доподлинно известно, что именно каймакам подсунул в комиссию беспутного инженера. Эх ты, Халиль Хильми! Хотел схитрить, а тебя самого провели, как маленького… Глуп ты, братец, глуп как пробка! Ну зачем тебе понадобилось всовывать в комиссию этого полоумного? Думал всю ответственность свалить на председателя городской управы, а самому в сторонке остаться да посмеиваться в кулак, — так, что ли?.. Или считал, что про тебя забудут, если разразится скандал, и не призовут тебя к ответу? Напрасно надеялся, ослиная твоя башка!
Так оно и есть; опять Ахмед Масум, словно скорпион, ужалил Халиля Хильми-эфенди и заставил несчастного каймакама корчиться в судорогах. Лучше, пожалуй, прекратить разговор на эту тему. Ведь стоит поставить вопрос ребром — и в ответ посыплются такие умопомрачительные подробности, что… Нет, пожалуй, разумнее промолчать!..
Ахмед Масум оставил комиссию в покое и перешел к софтам.
По его словам, выходило, что в медресе Чинили творятся безобразия и преступления похуже, чем у инквизиторов. Какие именно — это ведомо только господу богу да Ахмеду Масуму. А господин мюдеррис — это же настоящий Игнатий Лойола.
Из последующих слов учителя выяснилось, что этот Игнатий Лойола, жестокий католический священник, жарил на огне людей, клещами вырывал у них языки, молотом дробил кости… Конечно, бедняга мюдеррис и спесив и упрям, но куда ему до этого священника…
Халиль Хильми-эфенди, как и большинство чиновников, коим перевалило за сорок, не желал, чтобы его считали реакционером, и потому обычно снисходительно выслушивал резкие суждения молодого учителя о мюдеррисе. Однако на этот раз он не выдержал и сердито пробурчал:
— Ну, ну, это уж ты хватил через край, сын мой, право, хватил. Ни к чему.
— Ах, какой вы благородный человек, господин каймакам, — с глубоким вздохом произнес Ахмед Масум. — Как вы милостивы и добросердечны к тем, кто роет вам яму. Я не хотел говорить, но теперь вижу, что молчать нельзя. Правда — превыше всего. Знаете ли вы, какие слухи про вас распускает этот Игнатий Лойола?.. Якобы в доме Омер-бея творились всяческие безобразия, лилась водка, плясали женщины, и все это происходило в вашем благородном присутствии!.. Он утверждает, что аллах и покарал всех этих нечестивцев. Иными словами, что землетрясение произошло из-за вас!.. Вы только подумайте, сколь мерзостно сие невежество и сколь велика сия гнусность! И кем нужно быть, чтобы порочить такого человека, как вы, — само воплощение добродетели?
Что было делать Халилю Хильми-эфенди? Накричать на Ахмеда Масума, обвинить его во лжи, сказать, что он все выдумал? А ежели он фактами и свидетельскими показаниями докажет, что говорит правду? Тогда что? Ведь в наговорах таких людей, как Масум, обычно бывает девяносто пять процентов правды. Уж если эти люди кого-то обзовут вором или чью-то жену — шлюхой, все это потом обязательно подтвердится — кричи на них или но кричи!.. Взять хотя бы то, что он еказал про мюдерриса, — Хаджи Фикри-эфенди вполне способен на такое… Впрочем, пусть даже в словах учителя есть какая-то доля измышлений, все равно эти басни скоро начнут повторять все — об этом в первую очередь сам Ахмед Масум позаботится… И где еще это аукнется, и как откликнется… О, господи!..
Каймакам встретил слова Ахмеда Масума, скрепясь духом и сердцем, и ответил, в выражениях солидных и многозначительных, приблизительно так: «Для человека, занимающего официальный пост, нет и не может быть иного приговора, чем приговор собственной совести…» Но как только поганый учителишка убрался, с каймакамом тут же, прямо за столом, случился нервный припадок. Бедняга покрылся потом. Он барабанил пальцами по вискам и, выпятив губы, словно нечаянно хватил горячего, истошно вопил:
— У-у, скотина!.. Извести меня решил, двуличный карлик!
В тот вечер Халиль Хильми-эфенди долго не мог заснуть, а ночь провел отвратительно. Замучили москиты, которые словно взбесились от жары, стоявшей последние дни. Прячась от них под плотным бязевым пологом, бедный каймакам метался всю ночь, бился, будто огромная рыба, выброшенная на берег, в дурном полусне бранился с мюдеррисом и еще с кем-то, ссорился и даже дрался. А уже под самое утро ему приснился сон, будто бил он страшным боем Ахмеда Масума. И когда каймакам открыл глаза, в ушах его еще стоял шакалий голос учителя, и он огорченно воскликнул:
— Эх, жаль, что только во сне!..
Но сновидения, оказывается, обладают способностью успокаивать нервы, поэтому каймакам, улыбнувшись, пробормотал: «Бог даст, будет когда-нибудь и наяву», — и снова закрыл глаза.
XII. В КОМИССИИ ЧЕТЫРЕХ
Когда на следующий день, около полудня, каймакам появился в комиссии четырех, председатель городской управы, всплеснув руками, радостно воскликнул:
— Вот уж как нельзя кстати! А мы собирались посылать служителя просить вашу милость оказать нам честь. Входите, бей-эфенди, входите! У нас тут возникли некоторые разногласия. Никак не можем договориться.
Дели Кязым стоял около разбитого мраморного бюста, — полгода назад крестьяне нашли его среди руин и приволокли сюда, — и пытался приделать ему бумажный нос на место отколотого. Он оставил свое занятие и приветствовал каймакама:
— В самом деле, милости просим, бей-эфенди! Четырем умникам как раз не хватает еще одного… более умного.
Вид у членов комиссии был мрачнее мрачного, они не глядели друг на друга. Халилю Хильми-эфенди сразу стало ясно, что дела идут очень плохо, — уж передрались бы они окончательно, что ли!..
Председатель городской управы, да и все прочие члены комиссии были достаточно зубасты и языкасты, чтобы осадить, когда надо, Дели Кязыма, могли бы они достойно ответить и на его последний выпад. Но если прежде они надеялись воспользоваться появлением каймакама, чтобы с его помощью преподать дерзкому инженеру хороший урок, то теперь, после выходки Дели Кязыма, стало ясно, что осадить его не удастся, и лишние разговоры только запутают все еще больше. Поэтому гнев членов комиссии выразился лишь в том, что казначей, по-паучьи шевеля тонкими ручками и ножками, приподнялся и снова плюхнулся на свое место, а попечитель побагровел и с удвоенной силой защелкал четками.
Чтобы разрядить обстановку, каймакам заговорил о своем здоровье:
— Сегодня чувствую себя, благодарение богу, лучше. Пришел пешком, и, представьте, ничего…
Ожидаемого впечатления эта новость не произвела, но… по крайней мере, нарушила чреватую опасностью тишину.
— Ох-ох-ох! — только и смог выдавить из себя попечитель вакуфных заведений.
— Уж лучше бы вы в экипаже приехали, — заметил уездный казначей.
— Ну, наш каймакам — лев! — сказал Дели Кязым и даже осмелился погладить бороду начальника уезда.
Страсти в комиссии четырех забурлили чуть ли не в первый час ее работы, однако совместными стараниями председателя, казначея и попечителя пожар удавалось потушить каждый раз в самом начале.
Но долго ли могло так продолжаться? Попробуйте втолковать, что такое официальная комиссия и каковы ее задачи, человеку, который бредит реформами и призывает к смелым революционным преобразованиям, который все, что относится к государству, называет «прогнившими догмами», «старой рухлядью»! Позавчера он настаивал на том, чтобы выделить Деньги на ремонт городской школы Мешрудиет. Требование абсурдное, не заслуживающее даже обсуждения. А он знать ничего не желал и все кричал на попечителя:
— На прогнившие медресе у вас деньги есть, а на школу — нет!..
А потом долго распространялся о значении новой школы и в конце концов заявил:
— Разве эти деньги не ассигнованы на пострадавших от землетрясения? Так вот школа частично разрушена в результате землетрясения, и я, как инженер, написал соответствующую докладную. Что вы можете на это возразить?..
И дальше — все в том же роде.
Когда выдали деньги бедняку, живущему в нижнем квартале, на похороны матери, которая померла во время землетрясения, то соседи показали, что женщина скончалась во время вечернего эзана, то есть по меньшей мере часа за три до землетрясения. Исходя из этого, деньги следовало отобрать.
Однако Дели Кязым раскричался:
— Неужто вы считаете, что наступит конец света, если мы похороним бедного человека как положено? Что ж, теперь старуху за ноги прикажете тащить из могилы? Вы вот твердите: мы отвечаем, мы несем ответственность! Ну и что? Да если придется отвечать, разве мы не в состоянии выложить эти деньги из собственного кармана? Право, господа, пора взяться за ум! Неужели нас ничему не научили наши поражения на Балканах?..
Или, например, по другому вопросу: комиссия большинством голосов отклонила прошение о выдаче денег на похороны старика беженца из Косова
[25], поскольку заключение, что причиной смерти этого человека было землетрясение, оказалось ложным. Никто не отрицает — старик действительно упал во время землетрясения, однако умер он от гангрены. Дней десять назад старик мастерил из жестяных бидонов кровать и поранил топориком себе пальцы. Несколько раз к нему приходил доктор, но пальцы стали чернеть, и постепенно заражение распространилось по всей руке…
— Что ж, вы правы, — соглашался Дели Кязым. — Допустим, гангрена. Человек поранился, пошел к врачу за советом, а заплатить-то не смог — ни гроша у него не было!.. Наверно, помазали ему рану лекарством, которое подвернулось под руку, да и выпроводили. Значит, мало того что мы человека угробили, так теперь еще жалеем денег ему на похороны…
— Кязым-бей, погодите, ну что вы развоевались? — вынужден был наконец вмешаться каймакам. — Мы тут не совсем разумно ведем разговор, как я посмотрю. Правда, в этой комиссии я не имею права голоса… но сказать все-таки вынужден, что ведем разговор мы неразумно…
— Что это значит?! — в ярости сверкнув глазами, непочтительно спросил Дели Кязым.
— А то значит, что не по-государственному мы рассуждаем, не заботимся об экономии и рачительности. Вот, кстати, вы только что обвиняли доктора. По-вашему выходит, доктор только и делает, что мажет пациентов любым лекарством, которое ему под руку подвернется! С таким утверждением согласиться, конечно, нельзя. У главного врача нашего города, не считая беготни по больным и раненым, существуют и другие важные обязанности. Ну, а пациенты — это же дикари, темные люди. Доводят себя бог знает до чего, лечатся всякой гадостью, которую им бабка-знахарка подсунет, а потом, когда с ними что-то случается, валят все на доктора. Вы человек образованный, лучше меня это знаете. Так как же мы можем давать деньги на похороны старика, который умер от гангрены, если они предназначены для оказания помощи людям, пострадавшим от землетрясения?! Нет, ваши коллеги правы. И не забудьте, что за правильность распределения средств вы несете такую же ответственность, как и они.
— Деньги, если не ошибаюсь, государственные. А нести ответственность я готов, эфенди. Ей-богу, готов, чтоб мне провалиться на этом месте! И если потребуется, я на виселицу пойду ради такого благородного и справедливого дела. С радостью пойду, да еще танец живота по дороге станцую!..
В эту минуту, прямо как нарочно, в комнату вошел доктор. Комиссия застыла в замешательстве.
Только Дели Кязым весело вскочил с места.
— Вот уж действительно сам господь бог вас послал. Сейчас мы все выясним. Скажите, доктор, что стало причиной смерти старика из Косова — землетрясение или гангрена?
— Да бросьте вы этого старика, Кязым-бей. Подумали бы лучше о своем старом каймакаме.
От волнения Халиль Хильми-эфенди даже покрылся багровыми пятнами. Он поспешно обратился к Ариф-бею:
— Если бы вы знали, доктор, как я сегодня сглупил. Попробовал утром немного пройтись, и, видимо, зря. Опять заболела коленная чашечка. Раньше позвоночник только чуть-чуть побаливал, а сейчас стало хуже. Вот и затылок тоже… — И он принялся перечислять свои хвори и болячки, настоящие и только что придуманные.
Жалобы эти были вызваны тем, что он не знал, как бы лучше отвлечь Дели Кязыма и направить разговор по другому руслу.
— Что же я могу сказать, бей-эфенди? — ответил доктор, разводя руками. — Я вам твержу: «Вы больны», — а вы упрямитесь и отвечаете мне: «Я здоров!» — будто понимаете больше доктора. Если бы вы знали, до чего я ненавижу свою работу, свою специальность, свое ремесло, дорогой мой! Но что я могу поделать — другого у меня нет. Я вам говорю: «Вы должны лежать!» — а вы часами трясетесь в экипаже со сломанной осью, не жалея своего несчастного тела. Или же, взяв палку, отправляетесь гулять по улицам. Поймите, вы не мальчик, и я не могу выдрать вас за уши. Из деликатности я не сказал вам, что о себе в первую очередь вы должны заботиться сами. Оказывается, зря не сказал: давайте-ка пройдем в соседнюю комнату и подумаем, что нам делать.
У Халиля Хильми-эфенди перехватило в горле: да, у них, у двух стариков, всегда было что сказать друг другу, вот только случая не представлялось…
Каймакам заметил, что страсти вокруг улеглись, и с грустью произнес:
— Одному богу известно, как меня ваши разногласия беспокоят, — куда больше, чем все мои раны! «Пощадите!» — говорю я вам, друзья мои. «Пощадите!» — и ничего к этому не добавлю. Так-то!..
Но утихомирить Дели Кязыма было совсем не просто.
— Раз каймакам просит, значит, молчок!.. — сказал инженер. — Но, исключительно ради установления истины, пусть господин доктор все-таки объяснит нам: отчего умер старик из Косова?
Старенький, одолеваемый болезнями доктор, несмотря на свою рассеянность и забывчивость, отнюдь не утратил сообразительности. Он обратил внимание на странное поведение присутствующих и почуял в вопросе Дели Кязыма ловушку. Доктор и раньше слышал об этом споре и, сказать правду, сам не очень был уверен, все ли возможное сделал, чтобы облегчить участь старика беженца, который не раз обращался к нему за помощью. Поэтому Ариф-бей ответил с самым наивным видом:
— Вполне точно и определенно ответить на этот вопрос нельзя. Человеку внутрь не заглянешь… Возможно, виновата во всем гангрена… Но старик от рождения был хром, — значит, он мог упасть и разбиться, оттого и помереть, а может быть, просто от сильного волнения… А отчего на самом деле он помер, одному богу известно.
«Если так, желательно было бы составить объяснительную записку, содержащую ваше высокое мнение по сему поводу, а уж мы как-нибудь, сообразуясь с ней…» — хотел было сказать попечитель вакуфных заведений, но из страха перед Дели Кязымом промолчал.
XIII. БЕЖЕНЦЫ
После Балканской войны в Сарыпынар нескончаемым потоком хлынули беженцы. Они оседали в заречных кварталах Газилер и Чайбашы, и там в конце концов набилось столько народу, живущего в ужасной нищете, что эти кварталы стали похожи на Македонию в миниатюре. Слава богу, пришельцы и их неразрешимые проблемы были отделены от города рекой. Несчастные беженцы, брошенные на произвол судьбы, жили, мучились, рождались, умирали и, несмотря ни на что, продолжали существовать на белом свете.
Как только стало известно, что в городской управе заседает комиссия, которая раздает деньги нуждающимся, в Сарыпынар из-за реки устремились толпы людей. Это были все те же беженцы. Большинство из них по-турецки не говорили и потому не могли знать, кому именно и по какому случаю оказывают помощь. Наиболее смышленые твердили: «Кто нуждается больше, чем мы? Где еще богатырь-землетряс разрушил больше домов, чем на нашей земле?!»
Но самым удивительным во всей этой истории было то, что даже комиссия, заседавшая в городской управе, не могла определить, кому же все-таки надо оказывать помощь.
На похороны старухи, матери мясника, умершей за три часа до землетрясения, на похороны старика из Косова, умершего от гангрены, денег выдали изрядную сумму. Одной женщине, у которой во время землетрясения якобы случился выкидыш, на лечение отвалили целых двенадцать меджидие, хотя каждому было известно, что выкидыш произошел вовсе не от испуга, а от снадобья бабки-повитухи, приготовленного из спичечных головок. Почему же тогда отказывать другим беднякам? Чем хуже весь этот сброд, обреченный ютиться среди развалин, тесниться в бараках без крыш, валяться в грязи, страдать от вшей, корчиться от голода, болезней? И правда, чем эти люди хуже?
Председатель приказал закрыть двери городской управы и просителей не впускать. Иногда на балкон для увещевания собравшихся выходил Дели Кязым. Порой он говорил разумно и рассудительно, но потом, войдя в раж, произносил столь поджигательные речи, что еще больше будоражил толпу и сбивал ее с толку. Но самое неприятное — в комиссию стали поступать прошения вполне обоснованные. Один писал, что у него старуха мать упала во время землетрясения и ее разбил паралич; другой, глава многочисленного семейства, требовал денег на ремонт, потому что стена его дома дала трещину и грозила обвалом, а большая группа беженцев, размещенная в прежней жандармской казарме, жаловалась в своем заявлении на то, что в здании провалилась крыша, обрушилась лестница, и требовала проведения обследования городским врачом, инженером, квартирным надзирателем и жандармом…
Однако попробуйте установить связь между землетрясением и параличом старухи. И попробуйте дознаться теперь, когда именно появились трещины в стене дома. Что же касается жандармской Казармы, то члены комиссии превосходно помнили, что ее отдали в распоряжение беженцев в совершенно непригодном для жилья виде: стекла и рамы все были вытащены, перила повалены, лестницы сломаны.
Куда проще обстояло дело с просителями, которые заявляли, что остались без пищи и крова, и умоляли выдать денег, — им указывали на двери государственных учреждений, специально уполномоченных заниматься такими вопросами. Но на какие двери укажешь соотечественникам, у которых имеются обоснованные претензии и которые требуют обследования? Особенно если количество подписей на жалобе исчисляется десятками?..
— Я думаю, господа, один ум хорошо, а два лучше, и, если вы сочтете это удобным, я готов еще раз поговорить с каймакамом, — сказал председатель городской управы. — А пока, с вашего разрешения, я закрываю заседание — время уже позднее.
Изнывая с самого утра от скуки, бедняга так усердно ковырял бородавку на носу, что теперь она налилась кровью и распухла.
Против предложения разойтись возражал, конечно, один Дели Кязым. Он считал обсуждаемый вопрос столь важным и в то же время запутанным, что для решения его предлагал посидеть не только до вечера, но и до самого утра — достаточно лишь зажечь лампы.
— Объявляется перерыв! — категорическим тоном заявил председатель городской управы и, уложив в портфель часть прошений, вышел.
* * *
Регулярно получая донесения от Хуршида и многих других, каймакам хорошо знал, что происходит перед зданием городской управы, и понимал, что рано или поздно решением всех этих дел придется заняться ему. Поэтому, увидев председателя городской управы, он рассмеялся и церемонно провозгласил:
— Прошу вас, входите, бей-эфенди. Так и хочется сказать: «С легким паром!» У вас такой вид, будто вы только что из бани.
— Вам смешно, бей-эфенди! — Решит-бей в сердцах бросил портфель на стол. — Ваше дело — сторона, свалили все на мою голову — и еще издеваетесь.
— Да не над вами, над нашим общим положением смеюсь, — сказал Халиль Хильми-эфенди. — Не обижайтесь, ради бога… Только прошу запомнить, не я свалил это на вас, а господин мутасарриф, начальник округа…
— Вы мне про комиссию, я вам про Дели Кязыма, — раздраженно ответил председатель. — Да если бы не этот сумасшедший, разве я допустил бы такую волокиту?
— Но и его не я к вам приставил… Просто высказал свое мнение, а вы могли и не соглашаться.
— Конечно! И за Рыфата я в ответе, и за Дели Кязыма, и за все… Каюсь, виноват! Кругом виноват! И прежде всего в том, что не понадеялся на свой бедный умишко, вздумал советоваться с теми, кого считал умнее себя…
Стараясь успокоить разошедшегося председателя, Халиль Хильми-эфенди поглаживал его по плечу и вкрадчиво говорил:
— Дорогой брат! Мы же с вами люди серьезные, взрослые, уважающие друг друга. Ну что будет, если еще мы начнем ссориться — нам тогда и вовсе не вылезти из этой проклятой трясины. Давайте-ка лучше посоветуемся и попробуем найти выход… Кому-кому, а вам отлично известно положение беженцев. Из Македонии и Фракии пригнали сюда толпу несчастных, которым едва удалось спастись. Где их всех разместить? Как прокормить? Об этом никто не подумал… Вот существует каймакам, жалованье ему положено двенадцать лир в месяц, так пусть он, скотина, и думает и заботится, — все равно ему делать больше нечего!.. Просишь денег, в ответ тебе: «Иншаллах, машаллах, положитесь на волю божью!..» Просишь прислать чиновника — даже не отвечают. Пишешь вторично — молчат. Ладно, думаешь, пусть тебя отругают, пусть ответят: «Это ты кого уму-разуму учить вздумал?!» — но все же напишешь в третий раз… Или… махнешь на все рукой… Вот и с беженцами так — пошумели, пошумели, а потом видят, никто на них внимания не обращает, и замолчали — другого-то выхода нет. Упрятали этих горемык в заречные кварталы, точно прокаженных в святую обитель Караджа Ахмеда, — волосы дыбом встают, как представишь их положение… Чтобы не видеть да не знать, как они, бедняги, маются, чтобы зря не расстраиваться, лучше всего не ходить туда, закрыть на все глаза — и дело с концом! Именно в таком положении были до вчерашнего дня эти самые беженцы. Надежду всякую потеряли, затаились, притихли, но лишь только пошли разговоры, что в управе деньги нуждающимся раздают, они все, как один, поднялись. Попробуй-ка объяснить этим людям: «Вас совсем другого рода землетрясение тряхнуло…» Вот как я понимаю дело… Видите, говорю с вами откровенно… А теперь, брат мой, давайте вместе подумаем, что нам предпринять?!
В этот момент, хоть Хуршиду и было строго-насгрого приказано никого не впускать, дверь отворилась настежь, и в комнату собственной персоной пожаловал начальник жандармерии.
Ниязи-эфенди был болен с того самого злополучного дня. Еще наутро после землетрясения он хвастал каждому встречному: «Ну разве скажешь, что я целые сутки не спал, всю ночь город патрулировал? Вот мы кадие крепкие! Через все войны прошли! Нас ничем не прощибешь!..» Потом он лег поспать часика на три-четыре, однако вылез из-под перины только сегодня. Одна щека у него распухла и была подвязана полотенцем. Два дня назад, как потом выяснилось, ему вытащили коренной зуб. Однако Ниязи-эфенди не желал в этом признаваться и всем говорил, что проклятая лихорадка, которую он когда-то вывез из Македонии, опять накинулась на него. Кроме того, когда он совершал в ту памятную ночь обход городских кварталов и проходил под аркой ворот, поврежденных землетрясением, на него, по его словам, свалился камень, разбил в кровь затылок и ушиб правое плечо. Другой на его месте после такой катастрофы, отдал бы богу душу или же всех врачей на ноги поднял, жалобами замучил, а он — даже внимания не обратил. Для него это — плевое дело! Ерунда!.. Господин каймакам и председатель городской управы помнят, наверное, что он даже не заикался о своем ранении в то утро…
Так вот, узнав о бесчинствах, творящихся перед зданием городской управы, начальник жандармерии понял, что больше сидеть дома нельзя, Разве имеет он право отдыхать целых четыре дня, когда в городе происходят беспорядки?!
Ниязи-эфенди поднял руку, как бы желая успокоить в подбодрить председателя управы и каймакама. Надо было еще с ночи поставить возле большого моста двух жандармов, тогда не то что беженцы, птица не перелетела бы на этот берег.
Он язвительно усмехнулся, отчего опухшая щека его стала еще больше, и добавил:
— Да если бы я был там, разве допустил бы все эти безобразия!.. Вы же сами понимаете, господа, что в данном случае беженцы нарушили закон о запрещении собраний и разных сборищ. Я бы только издали показал им плетку, и они мигом убрались бы по своим крысиным норам… Нет, господа, не цените вы меня…
Председатель управы, который стоял у окна и смотрел на улицу, запыхтел, раздувая щеки. А каймакам, встретившись глазами с начальником жандармерии, натянуто улыбнулся и пробормотал:
— Ну что вы, разве так можно…
Лишь когда удалось наконец выпроводить Ниязи- эфенди, два уездных деятеля смогли продолжить свой разговор.
Каймакам высказал предположение, что беженцев мог подучить не только Дели Кязым, но и учитель Ахмед Масум и что, очень может быть, прошения для беженцев, которые теперь волей-неволей придется разбирать, писал именно этот лицемер. Отметили они и то, что отнюдь не беженцы являются причиной трудного, можно сказать даже опасного, положения, создавшегося в городе… Суть дела совсем в другом…
Хоть председатель управы и не отличался большой сообразительностью, он все же смекнул, в чем она — эта суть.
— Да, все дело в перекосе, — многозначительно произнес он. — Из-за ложного сообщения, неизвестно зачем переданного в округ, оттуда прибыли деньги для раздачи пострадавшим от землетрясения. Но пострадавших-то не оказалось! А так как мы не решились честно сообщить об этом мутасаррифу, то и начали их чуть ли не с лупой выискивать. Все неприятности отсюда и пошли.
— Мне не совсем ясен ход ваших мыслей, друг мой, — в сильнейшем раздражении сказал каймакам.
Тут председатель управы почувствовал, что бородавка его сильно кровоточит, он вытащил платок и прижал его к носу. Это, однако, не помешало ему рассыпаться перед каймакамом в заверениях:
— Право же, мои слова не имеют решительно никакого отношения к вашей милости. Ведь вы же человек в конце концов!.. Вы получили травму и по настоянию врача вынуждены были день или два провести в постели. Все эти события произошли во время вашей болезни.
— Да, это верно… — шепотом подтвердил Халиль Хильми-эфенди.
А сам подумал: «Нет, так просто мы от своей болезни отказываться не будем. И если нам придется туго, мы за нее, как за спасательный круг, ухватимся. Что поделаешь, судьба!..»
XIV. КОМИССИЯ ПО ОКАЗАНИЮ ПОМОЩИ
То ли начальник жандармерии осуществил план, которым он поделился с каймакамом и председателем городской управы, то ли беженцы сами поняли, что надежды их несбыточны, во всяком случае два следующих дня прошли совсем спокойно.
Но на третий день, то есть ровно через неделю после землетрясения, в город верхом и на арбах прибыла специальная комиссия по оказанию помощи, и тут снова все полетело кувырком.
Конечно, будь Халиль Хильми-эфенди в хорошем расположении духа, как говорится, в ударе, — а ведь каймакам слыл человеком веселым, любящим шутку и острое словцо, — он вполне мог бы встретить ввалившихся к нему в комнату одетых по-походному, в обмотках и с флягами через плечо, людей такими словами:
«Добро пожаловать, господа любезные, милости просим! Коли не ошибаюсь, вы и есть та самая комиссия, которую с такой поспешностью послал к нам его превосходительство мутасарриф, дабы оказать помощь пострадавшим от землетрясения? Да, мы уже наслышаны об этом… А не знай мы такой радостной новости, право, приняли бы вас с вашими палатками, ящиками и прочим снаряжением за караван, направляющийся в Хиджаз и везущий дары и пожертвования святым городам… Что за поспешность, что за стремительность! Поистине, человек — что птица!.. Только подумать, где вы были на прошлой неделе и вон куда махнули сегодня! Ай-ай-ай!.. Что? О чем вы спрашиваете? О землетрясении?! Одну минуту, разрешите, я справлюсь по документам или, вернее, загляну в историю. Да, да, такой случай имел место: вскоре после всемирного потопа с нашим городком и вправду стряслась беда…»
Однако Халиль Хильми-эфенди ничего такого не сказал, да и не мог сказать, ибо по-настоящему почва затряслась под его ногами только теперь, именно в то мгновение, когда он узнал, что вместе с комиссией прибыл чиновник — голубоглазый, рыжекудрый молодой человек с фотоаппаратом через плечо, — назначенный на должность помощника каймакама и получивший приказ временно исполнять обязанности начальника уезда.
Председатель комиссии, военный доктор, доложил, хоть и сильно заикаясь, но тем не менее весьма обстоятельно, что, несмотря на все старания, собраться в дорогу они смогли только в три дня, да еще в пути задержались на три дня из-за разных непредвиденных неувязок и неурядиц. Каймакам, казалось, слушал очень внимательно и даже иногда восклицал участливо: «Да ну?.. Ох-ох-ох!.. Бог ты мой!.. Вай-вай!..» — но голова его в эту минуту была занята одной мыслью: «А я? Что же со мной-то будет?..»
Конечно, этот рыжий парень с фотоаппаратом приехал, чтобы разорить очаг старого, беззащитного Халиля Хильми-эфенди — какое тут может быть сомнение!..
Каймакам вспомнил: ведь именно об этом человеке, по имени Эшреф, ему рассказывал Ованес, который частенько ездил в санджак, где у него была уйма знакомых. Помнится, он говорил, что Эшреф — родственник мутасаррифа Хамид-бея и тот даже женил его на своей дочери, чтобы укрепить родственные узы. Молодого человека, который всего лишь два года назад окончил школу гражданских чиновников Мюлькие, благодаря стараниям мутасаррифа, уже определили на службу под начало самого губернатора. А теперь, по слухам, подыскивают для него подходящее место каймакама.
Ясно, как дважды два — четыре: тебе хотят подставить ножку, старый, беззащитный Халиль Хильми-эфенди! Смотри, не зевай, иначе споткнешься!..
Члены комиссии засыпали каймакама бесчисленными вопросами, но он слушал их рассеянно, погруженный в невеселые думы о собственной судьбе. Они спрашивали совсем не о землетрясении — к этому они еще успеют вернуться позже, когда отдохнут с дороги. Пока же они задавали вопросы, которые требовали самого срочного решения. Где они будут жить? Можно ли найти приличную гостиницу, приличную баню, приличную ресторацию? В общем, если говорить начистоту, комиссия по оказанию помощи Сарыпынару сама ждала и даже требовала помощи от Сарыпынара и, казалось, была немало удивлена, узнав, что о ней до сих пор не подумали и ничего для нее не приготовили.
Каймакам сконфуженно разводил руками, точно неопытный хозяин, допустивший досадный промах во время торжественного приема, и лепетал:
— Не извольте беспокоиться, председатель городской управы Решит-бей все уладит…
Решит-бей славился своим гостеприимством, и если в делах служебных с ним порой трудно было ладить, то уж в умении с почестями встретить и проводить гостей равного ему не было во всей касабе. И при этом большую часть расходов он брал на себя, что тоже было весьма немаловажно.
Каймакам передал комиссию на попечение Решит-бея, а сам остался в кабинете один на один со своей бедою, то есть с новым заместителем каймакама, Эшрефом, который приехал занять его, Халиля Хильми-эфенди, должность.
XV. ЗАМЕСТИТЕЛЬ КАЙМАКАМА
Чтобы хоть как-то оправдать скудость и неприбранность своего временного кабинета — походную койку, покрытую солдатским одеялом, полотенце, повешенное Хуршидом на гвоздь, в беспорядке разбросанную одежду и другие вещи, — Халиль Хильми-эфенди опять принялся говорить о своей болезни. Но, несмотря на все свои жалобы, двигался он с завидной легкостью, производя впечатление вполне здорового человека. Рискуя нажить грыжу, Халиль Хильми-эфенди даже отодвинул от окна тяжелый, заваленный толстыми конторскими книгами стол и открыл окно.
Для начала Эшреф выказал свою радость по случаю того, что видит каймакама в добром здравии. Потом подробно объяснил, что попал в Сарыпынар случайно и очень огорчен этим обстоятельством. Он приехал всего на несколько дней погостить к мутасаррифу и тут неожиданно получил приказ отправиться в Сарыпынар. Вообще-то говоря, он хотел бы перейти на службу в министерство иностранных дел. Каймакам, конечно, очень важная и ответственная государственная должность, однако он не может согласиться с приказом и принять назначение в такую глушь…
Когда Халиль Хильми-эфенди узнал о приезде своего заместителя, он счел его гнусным и коварным злодеем, теперь же, выслушав его, подумал, что перед ним умный и даже симпатичный молодой человек. Если прежде он не одобрял людей, проявлявших интерес к чужим странам, то теперь желание Эшрефа уехать за границу вызывало у него горячую поддержку. Конечно, Эшреф прав, что хочет служить в министерстве иностранных дел, — зачем молодому, образованному, знающему языки чиновнику губить свою жизнь в таком захолустье!..
Эшреф очень обрадовался, встретив единомышленника в лице столь опытного и достойного человека, как Халиль Хильми-эфенди. Однако в руках у него — приказ, и он не знает, как ему надлежит с этим приказом поступить. И хотя он, Эшреф, и дня не желает здесь оставаться, тем более что господин каймакам в данное время прекрасно себя чувствует, выглядит молодцом и, наверное, крепче, чем он сам, — но… приказ есть приказ! Должен ли он приступить к исполнению обязанностей каймакама, или ему можно возвратиться, не Дожидаясь от начальства нового приказа?..
Обо всем этом Эшреф спрашивал у своего уважаемого и благородного коллеги с подобающей скромностью и подкупающей искренностью. Как Халиль Хильми-эфенди скажет, так он и поступит.
Проблеск надежды мелькнул и погас, и снова неумолимый поток грозил поглотить все… Халиль Хильми- эфенди тихонько: вздохнул и ответил:
— Вероятно, нет… Очевидно, нет… Безусловно, нет…
Что другое мог он сказать! У этого парня на руках бумага, и сегодня он хозяин положения и хозяин этом должности. Захочет, кликнет стоящего в дверях Хуршида — да, да, именно Хуршида, а не кого-нибудь другого! — и прикажет вышвырнуть Халиля Хильми-эфенди на улицу.
Перед могуществом ничтожного клочка бумаги Халиль Хильми-эфенди был бессилен, и ему ничего не оставалось, как только произнести именно эти слова. В то же время в душе его росло желание говорить, кричать, протестовать, невзирая ни на какие последствия. Это желание распирало его, рвалось из сердца. Ах, как хорошо понимал он тех, кто, несмотря ни на какие запреты и самые страшные кары, не боялся кричать и протестовать перед зданием уездной управы.
Оставив Эшрефа в комнате, Халиль Хильми-эфенди под каким-то предлогом поднялся наверх. Он миновал заваленный обрушившейся штукатуркой коридор и вошел в свой кабинет, который больше не принадлежал ему. Наконец-то он был один!.. Наконец мог отвести душу…
Несчастный долго корчился, упираясь в живот руками и, словно в страшном крике, разевал рот, чтобы сдавленным голосом — не дай бог услышат внизу или на улице! — прохрипеть:
— Погубили меня, негодяи, погубили!..
Кто они, эти негодяи, которые погубили его? Откуда ему знать? Может быть, это репортер, который послал телеграмму в стамбульскую газету; может, начальник жандармерии, отправивший донесение мутасаррифу; или доктор, который сказал, что каймакам тяжело ранен; или все те, кто вертелся около него и уже несколько дней сбивал с толку, мешая предпринять серьезные шаги; а может, это сам мутасарриф подготовил покушение на него или даже губернатор — послушное орудие в руках начальника округа; в общем, его взору представилась нескончаемая цепь коварных и несправедливых действий, которая тянулась до самого султана — вон он в перекосившейся пыльной раме смотрит на Халиля Хильми-эфенди, высоко подняв брови, и взгляд его больших глаз выражает благонравное удивление…
— Погубили меня, негодяи!..
Каймакам повторил эти слова раз сорок или пятьдесят подряд, пока не почувствовал, что от сердца немного отлегло. Он пришел в себя и отправился в обратный путь, вниз, топча устилавшую пол коридора штукатурку.
Эшреф рассеянно глядел в окно; говорить с ним больше было не о чем. Молодой человек рассматривал улицу, насвистывал себе под нос и барабанил пальцем по подоконнику. И каймакаму вдруг показалось, что перед ним страшный спрут, и если это чудовище уже присосалось щупальцами к его креслу, то вряд ли теперь его отпустит…
И тут в голове Халиля Хильми-эфенди мелькнула спасительная мысль: срочно телеграфировать мутасаррифу о прибытии помощника каймакама и в то же время просить разрешения вернуться к исполнению своих обязанностей, поскольку он здоров и никаких причин, препятствующих выполнению им служебного долга, не существует.
Считая, что он не имеет права сидеть в своем служебном кресле, каймакам взял стул и, пристроившись сбоку, начал составлять телеграмму. Он не видел необходимости держать это в секрете и рассказал Эшрефу о своем намерении.
— Как хорошо, что вы мне напомнили, бей-эфенди, — сказал Эшреф. — Я тоже должен сообщить, что приступая к своим обязанностям. Будьте добры, дайте, пожалуйста, и мне листок бумаги.
Каймакам протянул ему несколько листков. Эшреф взял один, быстро что-то написал, затем сложил листок и сунул его под чернильницу, чтобы не унесло ветром.
Халиль Хильми-эфенди хотел было спросить, уж не раздумал ли Эшреф писать свой рапорт, — он впервые видел, чтобы официальную бумагу писали вот так, одним росчерком пера, без многочисленных черновиков и переделок. Действительно, смышленый народ эти молодые!
Халилю Хильми-эфенди хотелось еще немного поразмышлять над телеграммой, — все-таки более удачный оборот или лучше выраженная мысль могут иметь немаловажное значение в столь щепетильном вопросе, — но было как-то неудобно отставать от Эшрефа, поэтому он быстро перебелил текст и приложил печать.
С печатью тоже возникла целая проблема. Вправе ли он ставить печать, если его помощник официально приступил к исполнению обязанностей начальника уезда? Собственно говоря, он был обязан в момент получения приказа сдать печать преемнику. Но в таком случае за отправку телеграммы надо платить деньги из собственного кармана!.. Окажись начальник телеграфа человеком грамотным, ему ничего не стоило бы придраться — ведь не могут два лица законно занимать одну и ту же должность, значит, и правом пользоваться печатью может только один. Ох, уж эти бюрократические формальности — бескрайний океан!..
Телеграммы были готовы к отправке, как вдруг Халиль Хильми-эфенди, ужасно волнуясь, обратился к Эшрефу с неожиданным вопросом:
— В телеграмме вы сообщили только о том, что приступили к исполнению обязанностей?
— Да.
— Простите, а не будет ничего предосудительного, если вы окажете мне честь и добавите в своей телеграмме, что я полностью оправился от недомогания?
Молодой человек с удивлением поднял глаза на каймакама.
— Разве в этом, есть необходимость? В своей телеграмме вы, разумеется, написали об этом?..
— Да-да… Но если бы и вы подтвердили… Конечно, ежели в этом нет ничего предосудительного… А если у вас возникают сомнения, что подобное сообщение могут расценить как не входящее в вашу компетенцию… — Лоб несчастного каймакама покрылся капельками пота.
Эшреф рассмеялся.
— Ну что вы, эфенди, конечно, нет. Что может быть в этом предосудительного?
Он вытащил бумагу из-под чернильницы, с прежней расторопностью сделал приписку, а затем, придвинув стул, сел у другого края стола, как раз напротив Халиля Хильми-эфенди, — служебное кресло, таким образом, оказалось между каймакамом и его помощником, как некий еще не разрешенный вопрос. Печать, словно кусок раскаленного железа, обжигала пальцы Халиля Хильми-эфенди. Бедняге было чрезвычайно трудно расстаться с ней, однако, превозмогая свои чувства, он протянул ее Эшрефу и сказал:
— Пожалуйста.
— Что это? Ах, печать… я после возьму ее. Я даже не знаю, где буду сидеть.
— Ваше место здесь. Я заберу отсюда кое-какие вещи и уйду.
— Нет-нет! Ни в коем случае! Еще неизвестно, сколько я здесь пробуду. Может быть, даже завтра…
Однако тут же Эшрефу захотелось осмотреть здание управы. Он поднялся на второй этаж, вскоре вернулся и заявил:
— Ну что ж, конечно, разрушено, но не безнадежно… Я сказал, чтоб в коридоре прибрали. Завтра к обеду, надеюсь, будет готово.
— Мне думается, наверху еще опасно находиться.
— Нет, что вы. Все, что должно было обвалиться, уже обвалилось. А впрочем, в таких делах я всегда полагаюсь на бога. Знаете: какова божья воля, такова и наша доля, или, как говорится: коль придет напасть, так хоть вовсе пропасть.
— Право, уж не вам говорить об этом! — не выдержав, сказал Халиль Хильми-эфенди и с горечью усмехнулся.
— Да и будет ли у меня время сидеть здесь?
Тут Халиль Хильми-эфенди заметил, что Эшреф все время играет фотоаппаратом. Он не мог точно припомнить, но, кажется, помощник брал его с собой наверх.
С некоторых пор каймакам не доверял фотоаппаратам и побаивался их, — впрочем, так же, если не больше, не доверял он и перьям… Но то, что написано пером, еще можно объяснить, а вот фотографии!.. Против них человек бессилен.
Халиль Хильми-эфенди ничего не понимал в фотоаппаратах и фотографировании и не мог знать, что в на ступивших сумерках снимать нельзя, не говоря уж о: том, что у Эшрефа впереди достаточно времени, чтобы на фотографировать вволю. Его чрезвычайно волновал вопрос, делал ли Эшреф снимки, пока ходил наверх.
«Ты только погляди, в каком состоянии особняк уездной управы!»
«Будьте справедливы, господа! Разве я в этом виноват? Что я мог сделать, если землетрясение ниспослано всевышним?!)
«Какое землетрясение?…Не ты ли всего несколько дней назад в своей докладной отрицал его? Ты официально заверял, что в городе никаких разрушений нет, а про это здание и словом не обмолвился. А что делается в коридоре на верхнем этаже? Грязи по колено! Неужто не мог приказать, чтобы хоть обломки убрали? За целую неделю не удосужился отдать распоряжение подмести наверху!.. Вот посмотри! Пришел чужой человек и в мгновение ока распорядился, и у него даже сомнения нет, что завтра, к обеду, все будет сделано…»
«Но ведь я-то был болен и ранен к тому же…»