Поднявшись на цыпочки, я сорвала у него с головы кепку и поцеловала его. Губы его оказались мягче, чем я думала. Он не ответил на поцелуй, потому что теперь только я могла решать, и мы оба понимали, что так и должно быть. Я обхватила руками его талию, но не придвинулась к нему.

Он протянул руку и погладил меня по затылку. Мы долго молча смотрели друг на друга.

— Будем ли мы еще и друзьями? — Я провела пальцем по морщинке в уголке его рта. Она была такой глубокой.

— Я только так все себе и представляю. — Он ухватил мой палец и поцеловал.

— Мне хочется лизнуть тебе спину.

Больше ничего не произошло. Мы провели в примерочной еще пару жарких минут и вышли оттуда, улыбаясь, словно выиграли в лотерею. Хью решил купить бейсболку на память. Он не снимал ее все то время, что мы бродили по городу, погружаясь в жизнь друг друга.

Мрачные мысли, приходившие мне в голову, — о его жене, о детях — были какими-то невесомыми. Светлые мысли, надежды, волнующие перспективы казались неколебимыми, как горы. Я понимала, что надвигающиеся события были началом плохих времен для всех, кого это касалось, к каким бы изощренным оправданиям ни прибегать. Я никогда еще не вступала в связь с женатым мужчиной, хотя таких возможностей было пруд пруди. Я верила, что ничто не остается безнаказанным. И если я пересплю с чужим мужем, боги наверняка жестоко меня покарают.

Мы остановились у входа в метро. Наш день подошел к концу. Он собирался вернуться в свою другую жизнь, где его ждала ничего не подозревавшая семья. Мы смотрели друг на друга со все возраставшим вожделением, которое близкая разлука всегда обостряет.

— Ты заберешь свою собаку?

— А как же. Выгуляю ее по дороге домой и буду думать о тебе.

— А я думаю о твоей семье. Он покачал головой.

— Вот это ни к чему.

— Но для меня все это внове. Рано или поздно все может открыться.

— Миранда, рано или поздно мы умрем. Я много размышлял об этом «рано или поздно», и знаешь что? Рано вдруг превращалось в поздно, и я понял, что, вместо того чтобы жить, тратил время, беспокоясь об этом «рано».

— Меня недавно спросили, чего бы я больше хотела, любить или быть любимой. Я бы хотела любить.

Он кивнул.

— Выходит, ты выбрала такой ответ. Мне надо идти. Мы поцеловались, он провел кончиками пальцев по моей шее, повернулся и стал спускаться в подземку. На середине лестницы он повернулся, лицо его осветилось самой лучистой улыбкой.

— Где же ты была? Где же ты была все это время?

Два дня он не давал о себе знать. Представьте, каким оглушительным было для меня это молчание. На третий день, обеспокоенная и обиженная, я заглянула в свой почтовый ящик по дороге в магазин. Внутри как всегда оказалась кипа счетов и рекламных объявлений, зато последний конверт оказался джекпотом! Мои имя и адрес были написаны рукой Хью. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

Внутри была почтовая открытка.

На фотографии Уокера Эванса была запечатлена убогая комната с кроватью и маленьким столиком у стены, на котором стоял кувшин для воды. Обои давно выцвели, повсюду на них были сырые пятна. Резко скошенный потолок над кроватью указывал на то, что комната, по-видимому, находится под самой крышей. Без кровати она выглядела как жилище проститутки из «Тропика Рака» или из раннего рассказа Хемингуэя о парижском житье с хлеба на воду.

Но неправдоподобная белизна простыней и наволочек волшебно преображала ее, превращая в обитель плотских радостей и счастья. Именно в такую комнату пойдешь с тем, с кем хочется трахаться снова и снова. А потом вы заснете, сплетясь телами. Ничем особенным эта комната не отличалась, если не считать идеально выглаженных и сверкающих белизной простыней и наволочек на кровати. В столь невзрачном окружении взбитые подушки походили на два накрахмаленных облака. Покрывало было лоскутное. Глядя на фотографию, я словно вдыхала затхлый воздух этой комнаты, чувствовала своей кожей ее температуру, ощущала прикосновения того, кто меня сюда привел. На обороте открытки ничего не было написано, а на отдельном листке бумаги я прочла:

Вот где мне сейчас хотелось бы оказаться вместе с тобой: в простой комнате с единственной лампочкой на длинном шнуре посреди потолка, какие бывают в дешевых доходных домах и гостиницах, которых никто уже и не помнит. По вечерам печальный слабый свет не достигает сумрачных углов. Он расплывается по комнате, полной теней. Ему все равно.

Но для нас свет не имеет значения. Днем комната чистая и яркая. Наверное, из окна открывается замечательный вид. Вот такая комната мне и нужна, с кроватью, достаточно широкой для нас двоих. Чтобы лежать лицом к лицу и чувствовать дыхание друг друга.

Твоя кожа раскраснелась. Я провожу пальцем по твоему подбородку и шее, по плечу, руке. От этого ты улыбаешься и дрожишь. Почему ты дрожишь, ведь в комнате так жарко?

Я хочу в эту комнату. Я хочу туда попасть вместе с тобой, чтобы ты лежала обнаженная рядом со мной. Не знаю, где мы. Может, у моря. Или в городе, где шум, доносящийся сквозь окно, такой же неугомонный, как мы.

День принадлежит нам одним. Вечер и ночь тоже. К этому времени мы будем утомлены, но все же отправимся в ресторан и наедимся до отвала. Твое тело будет все еще напоено сладостной истомой. И по пути в ресторан на твоем лице будет играть улыбка. Я посмотрю на тебя и спрошу, как ты себя чувствуешь. Ты ответишь, что хорошо, и сожмешь мою ладонь. Нам нужно будет провести какое-то время вне этой комнаты, чтобы не забыть о том, что в мире сегодня, кроме нас, этой комнаты, наших тел, есть и кое-что еще.

Мы будем тихонько разговаривать в шумном ресторане. После стольких часов в постели голоса и лица у нас помятые. Всякий, кто нас видит, понимает, что мы только что трахались. Это так очевидно.

Потом, вернувшись в нашу комнату, когда уже ничего не хочется, я засну на несколько часов, а проснусь, почувствовав тепло твоего тела, прижимающегося ко мне. Возможно, я снова захочу тебя. А может, просто прикоснусь к твоему запястью и почувствую твой тайный сонный пульс. Остальное подождет. Времени у нас хватит.

Сохрани эту открытку. Положи ее на стол, чтобы была перед глазами. Если кто-нибудь спросит, зачем она у тебя, скажи, что в этой комнате ты была бы счастлива. Посмотри на нее и помни, что я жду. Посмотри еще раз.

Я вышла из дому нетвердой походкой. Ноги мои были как две разваренные макаронины. В мире со вчерашнего дня ничего не переменилось, но, только миновав два или три квартала, я немного пришла в себя и поняла, что все еще нахожусь на планете Земля. Придя в себя, я обнаружила, что бреду по тротуару, крепко сжимая письмо за спиной обеими руками. Чтобы продлить счастье, переполнявшее меня, я остановилась, закрыла глаза и громко произнесла: «Я должна это запомнить. Я должна помнить до конца дней».

Первое, что я увидела, открыв глаза, был Джеймс Стилман.

Мое сердце узнало его первым. И оно было спокойно. Оно говорило мне: «Вот он, Джеймс Стилман, на другой стороне улицы». Он выглядел в точности так же, как пятнадцать лет назад, когда я его знала. Я не могла ошибиться, не могла его ни с кем спутать даже в этом потоке людей.

На нем был костюм с галстуком. Мои ноги приросли к тротуару. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, потом он поднял руку и медленно помахал мне. Так машут на прощание отъезжающим в автомобиле, если вы хотите, чтобы было видно до самой последней секунды.

Я машинально выскочила на проезжую часть, и тут же раздался визг тормозов и сердитые гудки. Я еще не добежала до середины дороги, когда он пошел прочь. А когда я оказалась на другой стороне, он уже был на довольно приличном расстоянии. Я бросилась вдогонку, но расстояние между нами удивительным образом не уменьшалось. Он свернул за угол. Когда повернула и я, он оказался уже вдвое дальше от меня, чем прежде. Мне теперь было его не догнать. Когда я остановилась, остановился и он. Он повернулся и сделал нечто абсолютно в духе прежнего Джеймса Стилмана: прижал правую ладонь ко лбу, потом ко рту и послал мне воздушный поцелуй. Он всегда так делал при прощании. Он подметил этот жест в старом фильме по мотивам «Тысячи и одной ночи» и пришел от него в восторг. Ладонь ко лбу, к губам, воздушный поцелуй. Мой арабский рыцарь, вернувшийся с того света.

— Я видела привидение и влюбилась в женатого.

— Нашего полку прибыло.

— Зоуи, я серьезно.

— Женатые мужчины всегда лучше одиноких, Миранда. Вот в этом-то вся прелесть. А в привидения я верю, сколько себя помню. Но прежде расскажи мне про твоего женатика, я ведь по этим делам, можно сказать, эксперт.

Мы обедали. Она приехала в Нью-Йорк на один день. Женатый бойфренд Гектор бросил ее, и она как раз заканчивала оплакивать эту потерю. Несколько недель кряду я уговаривала ее навестить меня — устроить этакий девичник, чтобы она отвлеклась от грустных мыслей. И вот наконец она согласилась. Я была вдвойне этому рада, надеясь, что она сумеет хоть немного осветить мои сумеречные зоны.

— Я видела призрак Джеймса Стилмана.

— Вот это да! Где?

— На улице, недалеко от моего дома. Он простился со мной, как прежде. Помнишь? — Я повторила его жест, и она улыбнулась.

— Довольно романтичный субъект, это уж точно.

— Но Зоуи, я видела его. Он выглядел точно как в школе.

Она свернула салфетку в несколько раз и положила на край стола.

— Помнишь, как мы устраивали спиритические сеансы и вступали в контакт со всеми этими древними духами или уж не знаю с кем? А моя мать верила, что души умерших некоторое время находятся в пространстве между жизнью и смертью. Поэтому и можно с ними общаться на сеансе. Они одновременно и здесь и там.

— Ты в это веришь?

— Зачем еще отираться рядом с миром живых, если для тебя все это уже кончилось?

— Он был совершенно реален. Осязаем. Не какая-нибудь там эктоплазма или Каспер, доброе привидение, парящее над землей в белой простыне. Это был Джеймс. Собственной персоной.

— Может, так все и было. Ты бы посоветовалась со специалистом. Но почему он вернулся именно теперь? Почему не раньше?

Дальше подобных рассуждений по данному вопросу мы с ней не продвинулись. Ни она, ни я не знали, что все это могло значить, поэтому не было смысла продолжать дискуссию.

— Расскажи мне о своем новом приятеле. О живом. Я все ей рассказала, до мельчайших деталей, и пока длился мой рассказ, мы то и дело подливали себе выпивку, которая помогала нам всесторонне анализировать мое новое положение.

— Знаешь, что мне сейчас пришло в голову? А вдруг Джеймс вернулся, чтобы предостеречь меня от этого шага?

Зоуи патетически воздела руки к потолку.

— О, бога ради! Если тебе так уж хочется чувствовать себя виноватой, то при чем здесь призраки? Уверена, у них есть дела поинтереснее, чем приглядывать за твоей сексуальной жизнью.

— Но я с ним еще не спала!

— Миранда?

Услыхав мое имя, произнесенное знакомым голосом, я обернулась и увидела позади себя Дуга Ауэрбаха. Он не отрываясь смотрел на Зоуи.

— Пес! Какими судьбами? Почему без звонка?

— Я до вчерашнего дня не знал, что буду в Нью-Йорке. Собирался позвонить позднее. Я здесь должен обедать с клиентом.

Я представила его Зоуи, и он подсел за наш столик. Вскоре стало ясно, что он интересуется только моей лучшей подругой. Сначала она всего лишь улыбалась и вежливо посмеивалась над его остротами. Но, убедившись, что завладела его вниманием, Зоуи мгновенно превратилась в сексуальную кошечку. Я никогда ее такой не видела. То, как ловко она управлялась с Дутом и своей новой ролью, бесспорно впечатляло.

Разумеется, я впала в замешательство. Какая-то часть меня ревновала, не желая расставаться со своей собственностью. Да как они смеют! Но другая часть напоминала, сколь мало значит в моей жизни Дуг Ауэрбах и какая замечательная Зоуи. Поэтому, выбрав подходящий момент, я «внезапно вспомнила», что у меня назначена встреча, и не будут ли они возражать, если я их покину?

Ловя такси на улице, я вдруг почувствовала себя в шкуре Шарлотты Оукли, третьей лишней. От этой мысли меня пробрала дрожь, и я прибавила шагу.

Однажды, когда его семья уехала куда-то на уикенд, Хью пригласил меня в свою квартиру. Бультерьер Изи бродила за мной по пятам из комнаты в комнату. На мне были теннисные туфли, и при нашем передвижении слышался лишь стук ее длинных коготков по паркету.

Вот где он живет. Где живет она. Каждый предмет имел значение, с каждым были связаны воспоминания. Я рассматривала вещи и спрашивала себя, почему они здесь и что значат. Это была странная прижизненная археология. Человек, который мог бы все это для меня расшифровать, сидел в соседней комнате и читал газету, но я не собиралась ни о чем его расспрашивать. Фотографии детей, Шарлотты, всего семейства. В желтой яхте, на лыжной прогулке, под огромной наряженной елкой. Это был его дом, его семья, его жизнь. Почему я оказалась здесь? Зачем мне изображать интерес, слушая его рассказы, разглядывать подарки, которые он привозил из поездок своим любимым? На фортепиано стояла хрустальная сигаретница.

Я взяла ее в руки и прочитала на донышке — «Уотерфорд». Возле нее лежал большой красно-белый каменный шар. Хрусталь и камень. Я провела по шару ладонью и пошла дальше.

Когда я попросила Хью показать мне его квартиру, он согласился без малейших колебаний. У них был еще дом в Ист-Хэмптоне. Там они обычно проводили летние уик-энды. Как только Шарлотта и дети отправились туда без него, Хью позвонил мне и сообщил, что путь свободен. Ох уж этот путь — они жили на востоке, я на западе. Будь я его женой, я бы пришла в ярость, если бы мне стало известно, что он приводил в наш дом другую женщину, которая разглядывала мою жизнь, прикасалась к ней.

Так почему я оказалась здесь? Если я имела виды на Хью, не лучше ли было бы держать два его мира на как можно большем удалении один от другого и довольствоваться тем, что я имела? Но я была ненасытна. И мне хотелось узнать о нем как можно больше. В том числе и о том, как и чем он живет, когда меня нет рядом. Я рассчитывала, что, побывав в его квартире, стану меньше опасаться соперничества его другой жизни.

Я оказалась права: переходя из комнаты в комнату, я становилась все спокойнее, все больше убеждалась, что здесь живут самые обыкновенные люди, а никакие не боги, с которыми мне было бы бесполезно состязаться в силе и героизме.

Ребенком я прочитала великое множество сказок и волшебных историй. Любой рассказ, начинавшийся словами: «Давным-давно, когда животные говорили на человеческом языке и даже деревья умели разговаривать…» был для меня словно шоколадный пудинг. Больше всего мне хотелось, чтобы и в моем маленьком мире нашлось место для чудес. Но, взрослея, понимаешь, что чародейства на свете не бывает, что животные умеют разговаривать только друг с другом, а наша жизнь катится под горку и никакого волшебства нет.

Но с детских лет не покидало меня тайное убеждение, что чудеса существуют где-то рядом. Драконы и феи, дивы, Кухулин, Железный Генрих и Мамадрекья, прародительница ведьм… Мне хотелось, чтобы они были, и я, затаив дыхание, смотрела телевизионные шоу про ангелов, снежного человека и тому подобное. Я покупала и с жадностью прочитывала номера «Нэшнл Инквайрер», обложки которых оповещали то об овечке с лицом Элвиса, то о контурах лика Богородицы, проступивших в Орегоне на витрине ларька, в котором продавались сувлаки. Внешне я была типичной деловой женщиной, но душа моя жаждала обрести крылья.

Они ждали меня в его кабинете, но я об этом узнала лишь много лет спустя. Эта комната была большой и почти пустой, если не считать соснового стола, за которым работал Хью. На столе громоздились кипы бумаги, стопки книг и стоял компьютер. Напротив стола на стене висели четыре небольших портрета одной и той же женщины.

— Как они тебе?

Я была настолько поглощена разглядыванием портретов, что не услышала, как он вошел.

— Не знаю. Не могу понять — то ли очень мило, то ли страшно.

— Страшно? Почему? — Он нисколько не удивился.

— Кто она?

Он обнял меня за плечи.

— Не знаю. Незадолго до нашей встречи ко мне в офис пришел какой-то мужчина и предложил их купить. Сам он тоже ничего о них не знал. Он приобрел дом в Миссисипи и нашел их на чердаке среди всякого хлама. Я даже торговаться с ним не стал.

— Почему мне кажется, что я ее знаю?

— Представь, мне тоже. Что-то в ней есть очень знакомое. И ни на одном портрете — ни подписи, ни даты. Не знаю, кто автор. Пытался это выяснить, потратил кучу времени, но все зря. От этого они представляются еще более загадочными.

Она была молода — лет двадцати с небольшим, и носила прямые ниспадающие волосы, но не на какой-то особый манер, который позволил бы определить время написания портретов. Лицо привлекательное, но не до такой степени, чтобы задерживать взгляд.

На одном из полотен она сидела на кушетке, глядя прямо перед собой. На другом художник запечатлел ее в саду с лицом, слегка повернутым вправо. Он был безусловно талантлив и сумел уловить ее настроение. Как часто мне случалось смотреть на картины, даже самые знаменитые, и ощущать их безжизненность, словно в какой-то невидимый миг изображаемый умер и стал картиной. В данном случае дела обстояли иначе.

— Хью, ты хоть понимаешь, что после нашего знакомства я получила по физиономии, встретила привидение, сделала покупку в «Гэпе», а теперь вот разглядываю портреты женщины, которую никогда не видела, но знаю, что знакома с ней?

— Это как в сказке о Циттербарте. Ты ее слыхала?

— Нет.

— Zitterbart означает «дрожащая борода». Это немецкая сказка, но не братьев Гримм. Жил-был король по имени Циттербарт, который получил такое прозвище, потому что стоило ему рассердиться, и у него начинала дрожать борода, да так, что поднимался ветер, который ощущали подданные всего королевства, вплоть до самых дальних окраин. Он был злобен и беспощаден, головы рубил направо и налево за сущие пустяки. Единственной его слабостью была дочь Зенга. Принцесса была по уши влюблена в рыцаря по имени Блазиус. Циттербарт не возражал против их брака, но однажды Блазиус отправился на поединок, и был убит другим рыцарем, которого звали Корнельц Бром.

— Блазиус и Бром? Звучит совсем как название желудочных пилюль.

— Зенга пришла в отчаяние и поклялась, что убьет себя не позднее новолуния. Король перепугался, велел созвать всех самых красивых юношей королевства и любому из них, кому удалось бы понравиться принцессе, обещал отдать ее в жены. Но ничего из этого не вышло. Перед принцессой провели чередой всех до единого красавцев королевства, но она, едва взглянув, отворачивалась к окну — не появилась ли молодая луна… Циттербарт совсем пал духом. Он обещал руку принцессы любому, кто ей сумеет понравиться, и издал соответствующий указ. Узнал об этом и Корнельц Бром. Он много слышал о красоте Зенги и решил на нее взглянуть. Сам же он был на редкость невзрачен. Лицо его было таким невыразительным, что люди прерывали разговор с ним посредине, потому что забывали о нем. Им начинало казаться, будто они говорят сами с собой. В этом и таился секрет его воинских успехов: он ведь был почти невидим. Еще ребенком он понял, что ему придется в совершенстве овладеть каким-нибудь искусством, чтобы оставить в жизни след. Так он и стал лучшим воином. К тому же, когда он участвовал в поединках…

— Его противники забывали, что сражаются с ним. Хью улыбнулся.

— Именно. Но Зенгу его воинские доблести не интересовали, а к тому же от его руки погиб Блазиус! Бром был неглуп, и с такой неприметной внешностью ему не составило труда пробраться в город, чтобы посмотреть на принцессу. Каждый вторник принцесса с одной из фрейлин ходила на рынок за продуктами. Бром стоял почти вплотную к ней, наблюдая, как она перебирала помидоры, торговалась из-за огурцов и наполняла свою корзину. Сердце Брома затрепетало от жалости, а ведь для любви нет начала хуже. Он понял, что она взаправду готова себя убить, он не раз видел такую же обреченность на лицах воинов, желавших только одного — обрести успокоение смерти. Такое глубокое отчаяние охватывает только тех, кто однажды потерял и никак не может снова найти путь к собственному сердцу. С Зенгой это случилось по вине Брома, и он искренно раскаивался в содеянном. Будучи человеком благородным, он поклялся помочь горю принцессы, чего бы ему это ни стоило… Неподалеку от города жили три мелких беса Непомук, Кнуд и Гангольф. Они промышляли исполнением желаний, беря в уплату части человеческих душ. Если тебе было что-то нужно, ты отправлялся к этим сучатам и говорил: «Хочу разбогатеть». Они открывали свой гроссбух и требовали: «За это ты отдашь нам свою радость. Мы заберем твое уменье радоваться и взамен сделаем тебя богачом». Большинство людей на это соглашались, не понимая, что расстаются с качеством, которое стоит любого богатства.

Услыхав из его уст «сучата», я громко рассмеялась и потерла ладони, предвкушая продолжение. Хью сел рядом со мной.

— Бром пошел к бесам и заявил, что хочет вернуть принцессе счастье. Это их озадачило. Они-то ожидали, что с такой внешностью он наверняка попросит сделать его красавцем. Потом они заспорили между собой. Непомук считал, что надо отобрать у Брома неприметную внешность — пусть станет уязвимым на поле боя. Гангольф хотел лишить его чувства юмора, без которого не может обойтись ни один настоящий воин. Кнуд уверял, что нужно взять у него чувство страха, ведь тот, кто его не ведает, становится либо дураком, либо покойником. В конце концов они предложили ему расплатиться храбростью. Бром не стал колебаться. «Возьмите мою отвагу в обмен на счастье принцессы». В углу их дома висели большие часы. Все три беса подошли к ним и дунули на циферблат. Часы остановились, не докончив очередного «тик-так», и сделка была заключена. Принцесса, находившаяся в это время в своем замке, отвела взгляд от луны, приложила руку к сердцу и вдруг запела. Она не понимала, что произошло, отчего ей вдруг стало так хорошо и легко… А Бром стоял в дверном проеме бесовского дома и не мог себя заставить переступить порог, ведь он теперь всего боялся. Он не догадывался, что бесы вселили в его душу страх Зенги, который заставлял ее искать смерти. Жизнь полна сюрпризов, но если ты уверен, что все они будут из разряда неприятных, какой смысл ее продолжать? Хью соскочил со стола и, подхватив меня на руки, стал вальсировать по комнате.

— И?..

— Что «и»?

— И что было дальше с Бромом?

— Не знаю. Еще не решил.

— Так ты все это выдумал?!

— Ну да. — Он повел меня назад.

— Но какое это имеет отношение ко мне?

— Стоит отыскать обратный путь к своему сердцу, как вокруг начинают происходить чудеса. Ты видишь призраков, влюбляешься, все становится возможным. Я пытался придумать грандиозный финал для этой истории, в котором все это было бы отражено, но не знал, как дальше построить сюжет, и… Миранда, я хотел сочинить историю, которая убедила бы тебя, что время пришло. Время дать волю чувствам и начать мне доверять. Пусть это случится.

— Я тебе доверяю. Просто мне страшно. — Я отстранилась и взмахом руки обвела комнату, и он понял, что я имела в виду его дом, семью. — Но я готова. Поехали ко мне.

Не ласкайте горящего пса

Где-то по соседству жил пес, который мне нравился. Имени его я не знала, и, когда он заглянул ко мне во второй раз, я стала называть его Изи в честь бультерьера Хью. Пес, похоже, не возражал. Это была дворняжка, расцветкой напоминавшая корову — на теле его чередовались белые и коричневые пятна. Среднего размера, короткошерстный, со спокойными карими глазами, — вот уж поистине, всем псам пес. Он забегал ко мне два-три раза в неделю во время своих прогулок по окрестностям. Настоящий джентльмен, он останавливался у крыльца, ожидая, когда я приглашу его войти. Я всегда бывала ему рада. К людям моего возраста гости наведываются нечасто.

Обычно я сидела в кресле-качалке с журналом или книгой или просто со своими старушечьими мыслями. Одно из достоинств этого дома — большая веранда, на которой можно проводить целые дни, грезя наяву и с удовольствием наблюдая, как появляется и исчезает этот крохотный лоскуток вселенной. Дом мой находится у самого каньона Бичвуд в Лос-Анджелесе. Днем большинство моих соседей на работе, их дети в школе, и трудно поверить, что всего в каких-нибудь десяти минутах расположен Голливудский бульвар — так здесь тихо и покойно. Обычно единственные звуки, которые достигают моего слуха, — это случайные обрывки разговоров, шипение воды в дождевальной установке, рев садового пылесоса и приглушенный, но никогда не затихающий гул машин, мчащихся по голливудскому шоссе в миле отсюда. Хорошо проводить старость в таком доме. Он одноэтажный, комнат немного, порядок поддерживать легко. С веранды открывается вид на тихую улицу и приветливых соседей, которые, проходя мимо, улыбаются или машут рукой.

Каждый раз, когда появлялся Изи, я угощала его двумя печеньями «Орео». Он знал, что больше не получит, и, даже если при мне была целая пачка, никогда не просил добавки. Пес вел себя с достоинством, никогда не просил еще и не смотрел на меня глазами, в которых читалось бы «дай еще». Мне это нравилось. Как нравилась и его манера ненадолго усаживаться рядом со мной на веранде после того, как он неторопливо съедал свое печенье. Он посвящал мне малую толику своего дня, мы вместе наблюдали проходящую мимо жизнь, и я рассказывала ему, о чем в тот момент думала. Кому интересно тебя слушать, когда ты уже стара? Славный пес лучше пустого кресла. .

Порой случались странные вещи. Однажды птица пролетела так низко, что едва не задела его крылом. А как-то раз ребенок упал с велосипеда прямо напротив нас. Изи при этом поглядывал на меня, словно спрашивая, все ли в порядке в мире. Я говорила: «Не волнуйся, ничего особенного», и он продолжал наблюдать или спать, положив голову между лап. Собаки существуют на свете, чтобы мы помнили, насколько проста жизнь. Ешь, спи, гуляй, писай, когда приспичит. Вот почти и все. Они быстро привыкают не лаять на тех, кто заходит к ним во двор, и ждут от всех только хорошего.

Когда я узнала, что кто-то облил этого пса бензином и поджег, я поняла, что больше не могу тебя ждать. Все эти долгие годы твой приход был моей единственной надеждой. Я искренне верила, что когда-нибудь это случится. Хотя я понятия не имела, что произойдет после нашей встречи, я постоянно о ней думала. Но когда убили Изи, я поняла, что должна как можно скорее закончить эти записи, потому что мы можем и не встретиться до моей смерти. Суждено нам увидеться или нет, но этот дневник будет здесь, и он тебе поможет. Расскажет правду, кто ты и откуда. Возможно, это убережет тебя от многих тяжких испытаний, которым подверглась я, потому что незнание собственной истории сломало мне жизнь.

Что же такого особенного в смерти собаки после всего случившегося за эти годы? Могу сказать только одно: после нее я поняла, что совершенно неважно, буду я продолжать жить или нет. Мне казалось, что этот момент настанет много лет назад, но я ошибалась. Старость подступает, как осень. Однажды утром ты смотришь на небо или чувствуешь в воздухе что-то неуловимое и понимаешь, что все переменилось. Думаю, свою смерть мы ощущаем точно так же. Внезапно она оказывается так близко, что мы чувствуем ее запах.

Но как бы там ни было, а я должна продолжать рассказ. Буду ли я жива, когда ты его прочитаешь, или нет, но тебе необходимо знать, что произошло на самом деле и почему.

Можно ли толком рассказать о первых месяцах после того, как мы с Хью стали любовниками? Это означало бы описывать счастье, а никакие слова не могут выразить истинного счастья. Я могу рассказать вам о наших совместных обедах и поездках на уикенды, о разговорах, которые мы вели, бредя по улице Блок-Айленда августовским вечером, когда летний воздух из-за приближавшегося дождя вдруг стал влажным, как дыхание, и яркий дневной свет сменился предгрозовым пурпуром.

Сердца наши были переполнены. Но что это означает? То, что у каждого из нас были свои неосуществимые надежды, которые мы принесли с собой, как тайные дополнительные чемоданы.

Его легкие прикосновения к моей руке, волосам, плечу всегда напоминали мне стайку серебристых рыбок, которые всплывали на поверхность, влекомые любопытством, но, стоило мне шевельнуться, тотчас же исчезали в глубине. Но я всегда двигалась навстречу Хью, а не прочь от него, и спустя некоторое время он, прикоснувшись ко мне, больше не отдергивал руки.

Я никогда еще не чувствовала себя такой любимой. Поначалу я просто не могла в это поверить. Подобно черепахе, я то и дело втягивала голову под панцирь, ожидая неминуемого удара. Но по мере того, как наша связь делалась прочнее, я все дольше оставляла голову снаружи, понимая, сколько же теряла в своей жизни.

Самым большим сюрпризом оказалось то, как быстро мы научились понимать друг друга. Какими бы распрекрасными ни были прежние мои увлечения, что-нибудь всегда умалчивалось или оставалось непонятым. Как бы вы ни владели языком, возникают ситуации, когда вам не удается точно выразить то, что вы хотите сказать. Находясь рядом с Хью, я всегда отыскивала нужные слова, что в свою очередь помогало мне лучше узнать саму себя. Доверившись ему, я открылась совершенно по-новому.

В постели он был великолепен, потому что имел по этой части богатейший опыт. Он не скрывал, что в течение ряда лет женщины в его жизни были подобны благовониям — приходили и уходили с легкостью ароматного облачка. Его жена была в курсе большинства этих связей, но у них существовало нечто вроде соглашения: Шарлотта смотрит на все сквозь пальцы до тех пор, пока он держит себя в определенных рамках и не тащит свои интрижки в дом. Значит, его брак превратился всего лишь в формальность? И у нее тоже были любовники? Нет. Она никогда себе такого не позволяла, ей это претит. Нет, брак для нее важен.

Но если все это правда, почему он позволил мне прийти в их дом?

— Потому что я уже был по уши в тебя влюблен. Как никогда прежде. Я готов был все для тебя сделать. Я нарушил все свои правила.

— Почему, Хью? Почему после всех этих женщин ты выбрал меня! Некоторые, судя по твоим описаниям, были просто бесподобны.

— На такой вопрос нельзя дать удовлетворительный ответ. Что бы я ни сказал, это тебя не убедит и не рассеет твоих сомнений. Любовь невозможно объяснить, она подобна ребенку, страдающему аутизмом. Иногда мы любим в других то, о чем они сами и не догадываются. Или считают это своей странностью, причудой. Мне нравится твоя сумочка.

— Моя сумочка? Почему?

— Никогда не встречал женщины с такой «дзенской» сумочкой. Ты там держишь только очень нужные или очень красивые вещицы. Это так много говорит о тебе, о том, чем я в тебе восхищаюсь и что люблю. Я люблю твою привычку прижиматься лбом к моей шее, когда мы спим. И то, как ты обнимаешь меня за плечи, когда мы гуляем по улицам. Как приятели.

— Так ты и есть мой приятель. Мой самый дорогой приятель. Если я буду тебе писать письма, то начну с этих слов: дорогой мой приятель.

Что я чувствовала по отношению к его жене? То, чего и следовало ожидать, и это лишь усугублялось еще одной особенностью Хью, которая мне очень нравилась: он всегда говорил о Шарлотте только хорошее. По его словам, она была любящей, щедрой женщиной, старавшейся облегчить жизнь всем вокруг.

Люди, состоящие в браке, часто едва ли не долгом своим почитают выставлять своих супругов в смешном свете перед новыми любовниками. Я об этом знала от друзей, в частности, из рассказов Зоуи о ее бывшем любовнике Гекторе. Разумеется, это можно понять и объяснить, но такое поведение никому не делает чести. Ведь заводить интрижки нас заставляет не что иное, как жадность. Так зачем же обвинять в своей жадности кого-то другого. Люди блестяще умеют находить себе оправдания. Это один из омерзительнейших наших талантов. Хью и я хотели друг друга и готовы были причинять боль всем, кто стоял у нас на пути. Существовали и другие объяснения и оправдания, в которых не было бы ни слова истины. Нами двигала обыкновенная жадность.

Когда Шарлотта узнала о нас? Думаю, через пару месяцев. Хью не сказал напрямую: «Она знает», но по некоторым его словам и недомолвкам я поняла, что это так. Странно, но чем крепче становилась наша связь, тем больше я уподоблялась Шарлотте в своем нежелании знать что-либо о его другой жизни. Вначале я настойчиво стремилась выпытать, что и как они делают вдвоем. И вообще, какая она, его жена. Но однажды мое любопытство внезапно иссякло. Я что было сил старалась изгнать ее из своих мыслей и игнорировать сам факт ее существования.

Какое-то время это срабатывало, но через шесть месяцев я сняла трубку зазвонившего телефона и чуть не бросила ее, услыхав спокойный голос, который произнес:

— Это Шарлотта Оукли.

— Здравствуйте.

— Думаю, вам известно, почему я звоню. — Да.

Я тоже старалась быть спокойной. Чтобы по моему голосу было ясно: я к этому готова, готова говорить с тобой и ничто из того, что ты скажешь, не изменит моих чувств.

— Мой муж сказал мне, что влюблен в вас. Я ответила, что позвоню вам. Он заставил меня пообещать, что я этого не сделаю, но кое о чем необходимо сказать, прежде чем все это слишком далеко зайдет. По-моему, вам не мешает узнать о некоторых вещах… Он был очень честен, говоря о ваших отношениях. Я вас совсем не знаю и могу судить о вас только с его слов. Хью вообще женолюб, и любовниц у него за годы нашего брака было не счесть.

— Он мне рассказывал.

Вот, значит, какую тактику она решила избрать. Попытаться унизить меня, поставив в один ряд с его прежними пассиями. Внезапно мне стало легче дышать. Я отбросила назад прядь волос, которая упала мне на глаза за минуту до этого, когда я села, опустив голову под бременем своей вины.

— Не сомневаюсь, что рассказывал. Он всегда так поступает. Женщины любят моего мужа за то, что он такой честный. А еще веселый, и такой заботливый, что вы чувствуете, будто он ваше второе «я». Одного вы не знаете, Миранда: он неизменно выбирает себе женщин одного и того же типа. Хорошеньких и очень умных. Таких, которым есть, что сказать. Которые умеют сделать свою жизнь интересной. Но одно из его малозаметных прекрасных качеств состоит в том, что его женщины непременно должны быть несчастненькими. Хью хочет спасти вас от ваших драконов. Он настоящий рыцарь. Уверена, что вы нуждаетесь в помощи, и он готов ее вам оказать.

— Я сейчас повешу трубку.

В голосе ее впервые за весь разговор прорезалось раздражение.

— Я вам позвонила, чтобы всем нам сэкономить массу времени и нервов! Если вы такая же, как и остальные его приятельницы, то вы его любите, потому что нуждаетесь в нем, а никак не наоборот. Вы будете все глубже увязать в этих отношениях, пока не станете чувствовать себя без него совершенно беспомощной. Быть может, этот момент уже наступил. Но имейте в виду, когда это произойдет и когда ему наскучит ваша слабость, он вас бросит. Он всегда так поступает. Это в его привычках. Он будет это делать очень мягко, и вы будете думать — ах, как он страдает, даже себя будете считать виноватой, но на самом деле это будет не так…

— Как вы можете говорить такое о своем муже? Она засмеялась, и ее смех напугал меня — спокойный, знающий. Она говорила о предмете, который хорошо изучила. Ей доставляло удовольствие беседовать со мной — с новичком.

— Он вам еще не давал почитать автобиографию Казандзакиса? «Отчет для Греко». Обязательно даст. Там есть одна фраза, которая ему особенно нравится: «Они были воробьями, а я хотел сделать их орлами».

Я повесила трубку. Никогда прежде этого не делала. Мне хотелось забыть об этом разговоре, но я не могла, потому что чувствовала ее правоту: я была слаба. И я в самом деле в нем нуждалась.

В течение нескольких минут я ненавидела в равной степени Хью и себя. Почему это не могло быть просто интрижкой? Мне бы этого хватило. Почему нам было не остановить машину, доехав до этого участка дороги? И по чьей вине нас так далеко занесло?

Я все еще сидела в том же кресле, когда он позвонил час спустя. Я рассказала ему о разговоре с его женой и добавила, что больше не желаю его видеть.

— Подожди! Подожди, Миранда! Пожалуйста! Тебе следует знать еще кое-что. Она пересказала тебе весь наш разговор? Сказала, как это было? Я ей сообщил, что хочу уйти.

— Что?!

— Я сказал ей, что полюбил тебя настолько, что хочу от нее уйти.

Я отвела трубку от уха и ошеломленно посмотрела на нее, словно это был он.

— Что это ты такое говоришь, Хью? Я от тебя ничего подобного не слышала!

— Слышала, но не поверила, что это всерьез.

— Нет, ничего подобного ты не говорил. Я не знаю, что происходит вокруг меня. Я и в самом деле одна из многих в ряду твоих подружек. Шарлотта права: я еще одна беспомощная пичужка в твоей коллекции поклонниц. Почему ты вдруг решил, что хочешь уйти?..

— Потому что я люблю тебя!

— И ты готов бросить жену, с которой прожил два десятка лет, и детей и… Дерьмо это собачье! Я не желаю взваливать на себя такую ответственность. И такую вину. Я ухожу.

— Нет, прошу тебя… Я повесила трубку.

Я постаралась вернуться к жизни, какой она была до встречи с Хью Оукли, и почти в этом преуспела. Загрузить себя до предела работой можно всегда. Проблемой остаются промежутки между делами, когда непрошеные мысли и воспоминания взрываются в голове, как шрапнель.

Я съездила в Калифорнию, Бостон и Лондон. В невзрачном букинистическом магазинчике возле галереи Хейворда я совершила едва ли не самую выгодную в своей жизни покупку, приобрела ценнейшую книгу за пять фунтов. В другое время я от радости принялась бы делать кульбиты. Теперь же у меня на глазах выступили слезы, потому что единственным, с кем мне хотелось бы разделить радость этого приобретения, был Хью Оукли.

Он все время звонил. Если я оказывалась дома, то заставляла себя не мешать включаться автоответчику. Его сообщения были разными по тону — от спокойных до мучительных. Он посылал письма, цветы и трогательные подарки, при виде которых у меня перехватывало дыхание. Чего он не делал, так это не появлялся ни у меня дома, ни в магазине. Я была ему за это благодарна. Вот уж что мне нужно было меньше всего — видеть его. Он это наверняка понимал и принимал, слава богу.

Я рассказала обо всем Зоуи и Франсес Хэтч. Они разошлись во мнениях насчет того, что мне следовало делать. Зоуи сама наелась женатыми любовниками и к вероятности ухода Хью от жены относилась еще более скептически, чем я.

— Забудь об этом! Они все обещают развестись, пока ты снова не окажешься в их власти. А тогда опять начинают вилять. Женатому мужчине нужны острота и новизна любовной интриги плюс комфорт и устои семейной жизни. Сочетание невозможное и несправедливое. Ты не можешь дать ему то и другое, ведь вы и знакомы-то всего несколько месяцев. Кто-то сказал, что первая жена мужчину объезжает, а вторая только снимает сливки. Но я в это не верю. Все как раз наоборот. Если даже он и оставит жену, на ваши отношения до конца твоих дней всегда будут давить десять тонн вины… Знаешь анекдот, как мужчина заказывает себе новый костюм? Портной снимает мерку и говорит, чтобы тот пришел через две недели. Заказчик появляется в срок и примеряет костюм. Вид ужасный. Левый обшлаг длиннее правого на пять дюймов, лацканы совершенно несимметричные, клинышек в паху болтается, как у шаровар. Худший костюм в мире. Парень так и говорит портному, а тот ему: «Все, что вам надо, это подтянуть один рукав и придерживать его подбородком. Еще поднимите правое плечо на пять дюймов, чтобы лацканы стали ровными, а правую руку суньте в карман и поддерживайте клинышек…» В общем, ты поняла. И вот заказчик делает, что ему говорят, и становится похож на горбуна из «Собора Парижской богоматери». Но когда он смотрится в зеркало, костюм сидит безупречно! Портной уверяет: «Так теперь все носят, это модно». И вот парень расплачивается и выходит от портного в новом костюме. Хромая, как Квазимодо, он проходит по улице мимо двух мужчин. Они оборачиваются ему вслед, и один говорит: «До чего жалко таких вот калек!» Другой отвечает: «Да, но зато костюм просто сказочный!» По-моему, это самая блестящая метафора того, как мы пытаемся вдохнуть жизнь в подобные отношения. Или того, что мы вытворяем с собой, дабы вдохнуть жизнь в любую мало-мальски важную для нас вещь. Не делай этого, Миранда. У тебя и так столько всего. Он тебе не нужен, какими бы замечательными ни казались эти отношения…

— Но если это оно и есть, Зоуи? Что, если я откажусь от него, а потом выяснится, что это была самая большая любовь в моей жизни? Что, если эти воспоминания раздавят меня своей тяжестью?

— Если нам повезет и мы встретим своего Единственного, то процентов на семьдесят-восемьдесят все уже есть с самого начала. Остальные двадцать приходится создавать самой. В твоем случае, Миранда, это гораздо больше двадцати. Но если надо так надо, — действуй. Только не забудь надеть шлем на голову и научись заранее распознавать звук летящих в тебя снарядов. А они полетят, и полетят один за другим — только успевай уворачиваться!

От Хью пришло письмо.

Прошлой ночью я видел сон и понятия не имею, что он означает. Но я хотел тебе о нем рассказать, потому что, мне кажется, он о нас с тобой.

Я в Лос-Анджелесе, и мне нужна машина, я иду в комиссионный магазин и покупаю «олдсмобил-88» выпуска 1960-х.

Он канареечно-желтого цвета и в хорошем состоянии, особенно радио. Но что в нем совершенно необычно, так это мотор — огромная картофелина! Кто-то заменил двигатель этим чудовищным клубнем. По какой-то непонятной причине работает он замечательно. Я езжу по Лос-Анджелесу в моей старой новой машине с двигателем-картошкой и прекрасно себя чувствую. У меня единственного в мире машина, чей мотор можно сварить и съесть, если проголодаешься.

Однажды я останавливаюсь на красный свет, и двигатель глохнет. Это меня беспокоит, тем более что пробег у машины гораздо больше сотни тысяч миль. Оттолкав машину к заправке, я объясняю механику, что случилось. Он открывает капот и разглядывает то, что под ним, без всякого удивления. Он говорит, чтобы я заехал в гараж. Там он вместе с другим парнем вывинчивает картофелину из машины и швыряет на землю. Она распадается на две половины. Я в ужасе.

Внутри картофелина, как и любой поработавший двигатель, покрыта слоем отработанного масла и нагара. Я спрашиваю, сколько будет стоить ремонт. Они отвечают, что смогут сделать только одно — поставить новый нормальный мотор, но это обойдется недорого — всего несколько сот долларов. Перед тем как проснуться, я все не мог решить, что мне делать. Я все думаю, почему они не вставили туда другую картофелину. Мне не нужен обыкновенный мотор. Что все это значит, Миранда?

— Понятия не имею, что это значит, Миранда! — сказала Франсес Хэтч. — Я ведь не Карл Густав Юнг!.. Твой любовник видел во сне картофель, а ты меня просишь растолковать этот сон? Я всего-навсего старуха. Состариться — это еще не значит больше узнать. Это значит больше прожить на свете. В мое время у людей не было психиатрии. И если тебе снился дурной сон, то считалось, либо ты что-то не то съела на ужин, либо у тебя чересчур богатое воображение. Я не верю в толкование снов. И тебе верить не советую. Вот тебя заботит, что там говорит сон твоего Хью, да ты лучше послушай, что он сам говорит, когда у него глаза открыты. И если его не снедает тревога о жене и детях, то и тебе о них печься не стоит. Кто ты в конце концов — его любовница или совесть? По-моему, это просто здорово, что он хочет отказаться от всего и всех ради тебя. Такой и должна быть настоящая любовь!.. Слишком самонадеянно думать, что ты знаешь, как нужно. Нравственность по большей части просто маскировка трусости. Мы избегаем дурных поступков не потому, что считаем их аморальными; на самом деле нас пугает незнание — сколько там до дна. Ох, много; упадешь с такой высоты — расшибешься насмерть. Но иногда после этого падения удается выжить, и мир там внизу оказывается в миллион раз лучше, чем тот, в котором ты живешь сейчас.

Когда я позвонила, чтобы сказать, что хочу его видеть, Хью спросил, почему я передумала. Я ответила, что жизнь без него стала пустой и мне этого больше не вынести.

Мы встретились на нейтральной почве — в нашем любимом ресторане, — но не прошло и часа, как мы оказались в моей постели.

Если у меня и были опасения, что он меня оставит, они рассеялись без следа. Не прошло и двух недель, как он перебрался в мою квартиру. Вещей у него было так мало, что это меня встревожило; я подумала: это пока лишь пробный переезд — ведь все его вещи остались в прежнем жилище, чтобы вернуться туда, если у нас ничего не выйдет.

Но вот однажды в субботу, когда он был у себя в офисе, раздался звонок в дверь. Из мебельного магазина привезли большое мягкое кресло, которого я не заказывала. Когда они сообщили мне, что заказ сделан неким Хью Оукли, я всплеснула руками. Хью любил читать по вечерам, но говорил, что для этого нужно идеальное кресло. Теперь он купил его для своего нового дома.

Шарлотта не позволила мне видеться с их детьми. Она была убеждена, что я лишь дурь ее мужа — чего только ни творит с мужиками кризис среднего возраста. И когда это затмение пройдет, они помирятся, а я стану вчерашней новостью. Так что знакомить со мной детей совершенно ни к чему.

Хью мало заботило ее мнение — он-то как раз очень хотел, чтобы дети могли с нами встречаться. Я сказала нет. Они обитали в параллельной вселенной, частью которой я еще не стала. На это еще будет время. Втайне я очень страшилась встречи с ними. Я представляла себе гневные взгляды, которыми его сын и дочь испепелят меня, прежде чем я успею их уверить, что готова на все, лишь бы с ними подружиться.

Хью очень скучал по детям, и я настаивала на том, чтобы он виделся с ними как можно чаще. Я понимала, что Шарлотты ему тоже во многом недостает. Я не сомневалась — между ними происходили разговоры и встречи, о которых он мне не говорил. Его чувства устремлялись то в одну, то в другую сторону, как яхта на ветру.

Чем я могла ему помочь? Быть ему другом. Делать все, чтобы он знал, как я люблю и ценю его. Придерживать язык, когда нужно; пытаться быть тактичной, когда первая реакция, если чего-то не понимаешь или боишься, — огрызаться и рявкать. Хью прожил в браке столько, сколько длилась вся моя взрослая жизнь. Для меня супружество было чужим незнакомым государством. Вообразить себе, что это за страна, было нетрудно, но воображать — все равно что перелистывать брошюру в бюро путешествий. Любую местность узнаешь по-настоящему, только побывав там.

* * *

— Ты слыхала когда-нибудь о Крейнс-Вью? Франсес улыбалась с закрытыми глазами. Она сидела у окна в своей гостиной, застланной красными коврами, и утреннее солнце освещало ее лицо. Когда за несколько минут до этого я вошла, поздоровалась и поцеловалась с ней, ее щека была почти горячей.

Мы пили быстрорастворимый чай и ели английские булочки — ее любимый завтрак.

— Что за Крейнс-Вью?

— Городок на Гудзоне, в часе езды отсюда. Я его открыла тридцать лет назад и обзавелась там домом. Он небольшой, зато с отличным видом на реку. Поэтому я его и выбрала.

— Вот не знала, что у вас есть дом, Франсес. Вы там бываете?

— Теперь нет. Мне там становится грустно. В этом доме у меня были два неплохих романа и славный пес. Однажды я прожила там почти год, я тогда разозлилась на Нью-Йорк и объявила ему бойкот. Я думала об этом своем доме на прошлой неделе. Дома не должны пустовать: или живи в них, или продавай. Хочешь его получить?

Я покачала головой и поставила чашку на стол.

— Вы не можете вот так взять и подарить мне свой дом. Вы что — с ума сошли?

Открыв глаза, она медленно поднесла булочку ко рту. Мармеладная капелька стала сползать через край булочки. Франсес осторожно подцепила ее большим пальцем и вернула на прежнее место, на верхушку. Меня она окинула холодным взглядом, но ничего не сказала, пока не закончила жевать.

— Извини, дорогая, но я могу делать все, что пожелаю. Не будь занудой и не говори со мной как с выжившей из ума идиоткой. Если я захочу отдать тебе свой дом, я отдам тебе свой дом. Ты не обязана его брать, но уж это дело твое.

— Но…

— Миранда, ты раза четыре уже говорила, как вы с Хью хотели бы куда-нибудь переехать. У тебя крохотная квартирка, и вам нужно жилище, где вы могли бы начать новую жизнь с нуля. Я с этим согласна. Не знаю, понравится ли тебе Крейнс-Вью. Городок маленький. Делать там особо нечего. Но вы оба смогли бы ездить оттуда на работу в Нью-Йорк. Всего-то час на электричке, и дорога чудесная — все по берегу. Съезди хоть взглянуть. Что ты теряешь?

В воскресенье мы взяли напрокат машину и вместе с Франсес отправились в Крейнс-Вью. Впервые за многие месяцы она покинула пределы своей квартиры. Этот выход в большой мир одновременно волновал и пугал ее. Почти все время она держала меня за руку и от возбуждения не умолкала ни на минуту.

Франсес и Хью понравились друг другу с первого взгляда. Ее жизнь, люди, которых она знала, очаровали его. А самым большим ее удовольствием было рассказывать о пережитом тем, кто ее с интересом слушал. Между ними то и дело возникали споры, но Франсес любила словесные перепалки. Несмотря на почтенный возраст, в душе ее горело яркое пламя интереса к жизни, которое нуждалось в топливе. Хью сразу это почувствовал и, к моему недоумению, с первой же встречи стал с ней спорить. Лицо ее приняло выражение совершенного блаженства. В самый разгар стычки Франсес хлопнула ладонью по своему тощему, как птичья лапка, колену и воскликнула:

— Не скажи этого вы, кто-нибудь другой сказал бы непременно. Вот в чем разница между умным и великим.

Хью досадливо крякнул и заявил, что будет молиться святому Гилдасу, который защищает людей от собачьих укусов.

Когда мы собрались уходить, она отвела меня в сторону и сказала:

— Он совсем не такой, каким ты его описывала, Миранда. Гораздо лучше и намного несноснее!

После этого мы стали заходить к ней вдвоем. Отправляясь за покупками для нас, Хью обязательно прихватывал множество «Динь-донов», «Пинвилс», «Твинкиз» и прочей сладкой дребедени для Франсес. Когда я сказала ей, что это Хью закупает ее любимые лакомства, на глаза ее навернулись слезы. Но плакат навсегда завоевал ее сердце.

Увидев его впервые, я оторопело спросила, где он сумел этакое раздобыть. Хью в ответ буркнул лишь, что ему повезло. Позднее его помощница Кортни рассказала, как он дал задание всем своим европейским партнерам и как те несколько месяцев искали требуемое, пока не обнаружили один экземпляр во Вроцлаве. Это был большой цветной плакат театра Ронахер в Вене, датированный 1922 годом и оповещавший о представлении Чудовищного Шумды, «всемирно известного» чревовещателя, в которого была без памяти влюблена Франсес Хэтч. На афише он был изображен стоящим со скрещенными руками — огромный, уверенный и загадочный, одетый в смокинг и длинную мантию. Красивые черты, напомаженные черные волосы зачесаны назад, козлиная бородка придает лицу нечто зловещее. Увидев плакат, Франсес прижала ладони к щекам и воскликнула:

— Эта его бородка! По утрам он первым делом смачивал ее туалетной водой, а потом уже — все остальное. От нее исходил самый изумительный в мире запах.

Когда мы в тот день выехали из Нью-Йорка, она опять о нем заговорила.

— Шумда непостижимым образом подарил мне Крейнс-Вью. Не в буквальном смысле. Мы расстались задолго до того, как я впервые сюда приехала. Но здесь жил Тин-далл, а он был большим поклонником Шумды.

Я обернулась и взглянула на нее на заднем сиденье в шубке, знававшей лучшие времена, и шерстяном берете цвета спелого помидора.

— Тиндалл, нефтяной магнат?

Франсес кивнула.

— Да. Мы с ним познакомились в Бухаресте в двадцатых. Тогда он был всего лишь одним из поклонников Шумды. Долгие годы мы поддерживали отношения. В начале пятидесятых он пригласил меня на уикенд в Крейнс-Вью. Я влюбилась в городок и с удовольствием стала туда ездить. Идеальное место для побега из Нью-Йорка, а Лайонел всегда был рад меня видеть… В прошлом году там произошло убийство…

Франсес замолчала. Обернувшись, я увидела, что она спит. Это был один из немногих бесспорных признаков ее глубокой старости: я не знала никого, кто засыпал бы так быстро.

Мы долго ехали в приятной тишине. Я смотрела в окно, как городской пейзаж сменяется пригородным, а потом почти сельским. Хью положил ладонь мне на колено и нежно сказал:

— Я люблю тебя. Ты знаешь об этом? Я взглянула на него и сказала:

— На свете нет никого счастливее, чем я сейчас, в эту минуту. Никого.

Мы не будили Франсес, пока не увидели на дороге указатель, обозначавший первый съезд на Крейнс-Вью. По правде говоря, нам вообще не пришлось ее будить. За милю до поворота мы оба едва не подпрыгнули от неожиданности, когда она скомандовала:

— Следующий — направо!

Я повернула на себя зеркало заднего вида, чтобы ее увидеть.

— Как вам удалось так вовремя проснуться? Она зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Лайонел Тиндалл просто голову из-за меня терял. Он был страшней войны, но это бы еще полбеды. Я в этом смысле тоже не подарок. Но я совершила ошибку — переспала с ним несколько раз. Он плохо понимал, что делает. Зато я прекрасно это понимала, и он из-за этого становился невменяемым. Этот тип не чувствовал разницы между своей головой и своей головкой. Теперь опять направо, Хью. Ну вот. Мы почти приехали.

Мы подъезжали к городу, и Франсес говорила не умолкая. Я не знала, чего ожидать, но то, что я увидела, точно соответствовало моим фантазиям. Что-то в этом роде я нарисовала в своем воображении еще прежде. Крейнс-Вью был милым, маленьким городком. Магазины, находившиеся в центре, торговали самым необходимым: едой, одеждой, посудой, газетами. Была также и пара специализированных магазинчиков. Город расположился на холмах, с вершин которых порой можно было заметить поблескивающие внизу воды Гудзона. Проезжая по улицам в тот первый день, я не переставая думала: да, прелестное местечко, типичный провинциальный городишко 50-х годов. Но в нем не было ничего примечательного. Интересно, почему он так понравился Франсес. Крейнс-Вью являл собой все, что не было свойственно самой Франсес: покой, неторопливость, предсказуемость.

— Остановитесь здесь! Мы тут позавтракаем. У них лучшая пицца в стране.

Хью резко затормозил и свернул к парковочной площадке у невзрачной пиццерии. Мы вышли из машины и направились ко входу следом за Франсес. Едва переступив порог, я учуяла восхитительный аромат поджаренного чеснока. Парочка местных жеребцов, которые стояли, облокотясь на стойку, быстро, но внимательно осмотрели нас. Мы заказали себе по ломтю пиццы; когда их подали, оказалось, что размером они с граммофонную пластинку. Франсес обсыпала весь свой кусок острым молотым перцем. Мы взяли из холодильника лимонад и уселись за столик с поцарапанной столешницей.

Пока мы ели, в пиццерию вошел красивый мужчина в дорогом двубортном костюме. Увидев нас, он остановился, и лицо его осветила широкая радостная улыбка.

— Франсес! Какими судьбами?

— Фрэнни!

Он подошел к нашему столу, и они обнялись.

— Я так рад вас видеть! Почему вы не позвонили? Я бы устроил обед в вашу честь.

— Хотела увидеть, какое у тебя будет лицо, когда ты убедишься, что я еще жива. Фрэнни, это мои друзья Миранда и Хью. А это Фрэнни Маккейб, начальник полиции. Я с ним знакома уже двадцать пять лет. Как поживаешь, начальник?

— Прекрасно! Я теперь снова женатый человек. Мы с Магдой наконец-то решились, хотя мне и пришлось силком тащить ее к алтарю.

— Я за тебя рада. Магда Маккейб, говоришь? Звучит что надо. Слушай, мы сейчас доедим пиццу и отправимся в мой дом. Там все в порядке?

Скрестив руки, он с тяжелым вздохом возвел глаза к потолку.

— Франсес, разве мы с вами обо всем не договорились? Я же присматриваю за вашим домом! Сколько раз можно повторять? Неплохо бы краску подновить, но это вам и без меня известно. А насчет остального можете не беспокоиться. Собираетесь туда переехать насовсем?

— Я — нет, а они может быть. Поэтому мы и приехали. Маккейб придвинул стул и подсел к нашему столику.

— Дом славный, но если собираетесь там жить, надо сделать кое-какой ремонт. Покрасить все заново, проверить, отчего в подвале так сыро. Могу вам порекомендовать ребят, которые все сделают на совесть и не запросят лишнего.

Франсес покончила со своей пиццей и протерла руки.

— Фрэнни в Крейнс-Вью — король. Он всех здесь знает. Они тут все ему либо родня, либо орудовали в его шайке. Он в свое время был трудным подростком, на учете у полиции. Тогда-то мы и познакомились: когда ему было пятнадцать, он проник ко мне в дом, но я оказалась там. — Она повернулась к Фрэнни. — Почему бы тебе не составить нам компанию?

— Я бы с удовольствием, но времени нет ни минуты. Сегодня заседание земельного комитета, и я должен на нем быть. Компания, купившая особняк Тиндалла, продала его после того убийства в прошлом году. И я их в этом не виню. Теперь вот какой-то консорциум здесь что-то вынюхивает. Хотят дом снести и построить отель или что-то в этом роде. А на что нужен отель такому скучному городишке, как наш? Кто в нем остановится, Рип ван Винкль?.. Ну, мне пора. Если вам, ребята, что-нибудь понадобится, у Франсес есть мой телефон. Жаль, что вы сами не возвращаетесь, Франсес. Я бы лучше ходил к вам в гости здесь, чем в эту вашу жуткую квартиру в Нью-Йорке.

Они с Франсес поцеловались, а мы с ним обменялись рукопожатиями. Он уже направился к двери, но тут его окликнул ухмыляющийся официант, державший тарелку с заказанной порцией пиццы. Маккейб с улыбкой вернулся.

— Здесь высокий уровень преступности? Вы только что упомянули убийство.

Его улыбка погасла, и, прежде чем ответить, он некоторое время молча смотрел на меня без всякого выражения.

— Это был единичный случай. К тому же там имеются смягчающие обстоятельства. А вообще в Крейнс-Вью очень спокойно. По большей части скука смертная. Тут много «синих воротничков», некоторые ездят на работу в Нью-Йорк. Все вкалывают не покладая рук, а по выходным стригут свои газоны да смотрят телевизор. Я в полиции давно. Самые тяжкие преступления, какие здесь бывают, это кражи из машин. Вот и все… А теперь мне и правда надо торопиться. Миссис Хэтч, до скорого. А вы, если соберетесь переезжать, дайте мне знать. Я пришлю ребят, чтоб привели дом хоть в мало-мальски жилой вид.

Официант выкрикнул с переливами на манер йодля:

— Пока-а-а-а, начальник!

Маккейб, улыбаясь, выставил вверх средний палец.

— Вот как меня здесь уважают.

Потом он ушел. Я видела через окно, как он уселся в шикарную серебристую машину и укатил.

— Слишком у него шикарная машина для полицейского.

Хью, тоже глядевший ему вслед, кивнул.

— А ты обратила внимание на его часы? Это «Да Винчи»! Такие часики стоят больших денег.

Франсес пожала плечами.

— Чего-чего, а денег у него хватает. Мог бы не работать, но ему нравится быть полицейским. Сделал себе состояние еще в первом браке. Какие-то дела у них были с телевидением. Он мне рассказывал, да я забыла.

— Мне он нравится. Крепкий мужик. — Хью сжал кулаки и произвел несколько боксерских выпадов.

— Правда? А мне он напоминает гангстера из «Славных парней». Не хотела бы я с ним поссориться.

Франсес похлопала меня по руке.

— И не надо. Если его разозлить, он может стать опасен, как гадюка Расселла. Но он верный друг и человек очень надежный, на которого всегда можно положиться. Ну, пошли? Мне не терпится увидеть мой дом.

На этот раз Франсес села на переднее сиденье и указывала Хью дорогу. Пока мы петляли по улочкам Крейнс-Вью, я представляла, что живу здесь, хожу по этому переулку, делаю покупки в том магазинчике. Письма для нас будут приходить в почтовое отделение — неприметный серый домик в конце Мейн-стрит. Пройдет время, и мы будем знать имена мужчин, сидящих сейчас в ярко-оранжевом мусоровозе, который остановился на углу. Ребятишки беззаботно петляли по тротуарам на своих велосипедах. Собаки неторопливо переходили улицы. Две молодые девушки скучали у тележки с лимонадом под раскидистыми деревьями. Сквозь листву проглядывало солнце, слепившее им глаза, и, когда мы проезжали мимо, девушки щурились, разглядывая нас.

— Хью, смотри!

Симпатичная девочка-подросток вела на поводке бультерьера, похожего на Изи. Они явно никуда не торопились. Пес принялся обнюхивать край тротуара, медленно покачивая хвостом. Девочка слушала плеер и, сложив руки на груди, дожидалась, когда он с этим покончит. Она посмотрела вслед нашей машине и помахала рукой. Франсес махнула ей в ответ.

— Это Барбара Флад. Хорошенькая, правда? Ее дед служил у Тиндалла садовником. Теперь направо.

— Первая чернокожая, которую мы здесь встретили. Франсес слегка толкнула Хью локтем.

— Только не надо впадать в либеральный пафос. Черных в Крейнс-Вью предостаточно. Мэр, между прочим, из их числа.

Хью поймал мой взгляд в зеркальце и подмигнул.

— Я просто поделился своим наблюдением.

— Понятно. Оно весит десяток фунтов. Приехали. Останови здесь.

— Этот дом? Да вы шутите!

Голос Франсес стал скрипучим, как несмазанная дверь.

— Что же тебя в нем не устраивает?

Я наклонилась к окну, чтобы было виднее.

— Все устраивает. Просто он большой. А вы говорили про маленький домик. Этот дом никак нельзя назвать маленьким, Франсес.

Он был выкрашен в синий цвет. В синий с белой окантовкой. Но за долгие годы краска выцвела до мутноватой голубизны линялых джинсов. Белая краска вокруг дверей и окон пожелтела и повсюду обваливалась. Маккейб был прав — дом прежде всего нужно было покрасить. Он был двухэтажным, квадратным, как шляпная картонка, с большой верандой у парадного входа. За ужином накануне этой поездки мы с Хью строили всевозможные предположения о том, каким он окажется. Но мы не могли себе представить ничего, хотя бы отдаленно походившего на увиденное.

БРОДВЕЙ, 189//КРЕЙНС-ВЬЮ, НЬЮ-ЙОРК

— Ну же, Хью, открой дверь, я хочу посмотреть, что и как. — Франсес протянула ему ключи и зашагала к ступеням веранды. Наклонившись, она поцеловала деревянную балясину перил. — Давненько я тебя не видела. — Она стала медленно подниматься по ступеням и при этом похлопывала перила сморщенной ладонью. Подойдя к двери, она нажала рычажок звонка. Внутри раздалась громкая трель.

Хью обнял меня за плечи.

— Ты слышишь? Настоящий колокольчик! Динь-дон! Я спросила, понизив голос:

— Ну, что скажешь?

— Мне нравится! Напоминает дом с картины Эдварда Хоппера. Хотя, конечно, нужен ремонт, и серьезный. Это с первого взгляда ясно. — Он подбоченился и посмотрел на дом оценивающим взглядом. — Он конечно же намного больше, чем я думал. Я ожидал чего-то вроде просторного бунгало.