— Ничего нельзя сделать, пока Целер не уедет в провинцию, — сообщил ей Клодий.

Она обняла его за талию и страстно поцеловала, шокируя свидетелей их встречи.

— Он прав, — согласилась она. — Мне нравится Цезарь, Публий Клодий! Он напоминает мне дикого зверя, притворяющегося ручным. Какой бы демагог из него получился!

Клодий почувствовал приступ ревности.

— Забудь Цезаря, женщина! — рявкнул он. — Помни, ты — моя жена! Я — единственный, кто будет великим демагогом!



В календы квинтилия, за девять дней до курульных выборов, Метелл Целер созвал Сенат обсудить распределение консульских провинций.

— Марк Кальпурний Бибул хочет сделать заявление, — сообщил он переполненной Палате. — Я предоставляю ему слово.

В окружении «хороших людей» Бибул поднялся, стараясь выглядеть настолько величественным и аристократичным, насколько ему позволял маленький рост.

— Благодарю, старший консул. Мои уважаемые коллеги сенаторы, я хочу рассказать вам историю про моего хорошего друга всадника Публия Сервилия, который происходит не из патрицианской ветви этой знатной семьи, но имеет общих предков с Публием Сервилием Ватией Исаврийским. Сейчас у Публия Сервилия имущественный ценз в четыреста тысяч сестерциев, но его доход целиком зависит от небольшого виноградника в Фалернской области. Виноградник, почтенные отцы, так славится качеством вина, что Публий Сервилий уже в течение нескольких лет запасает это вино, чтобы потом продавать по баснословной цене по всему миру. Говорят, что и царь Тигран, и царь Митридат покупали это вино, а парфянский царь Фраат покупает до сих пор. Вероятно, царь Тигран тоже. Тем более что Гней Помпей, ошибочно называющий себя «Великим», самовольно простил этому царю его правонарушения — от имени Рима! — и даже позволил ему сохранить основную долю дохода.

Бибул помолчал, окинул всех взглядом. Сенаторы сидели тихо, на задних скамьях никто даже не дремал. Катул был прав: рассказывай им историю, и они не уснут, а будут слушать, как дети слушают нянину сказку. Цезарь сидел, как всегда, прямо, с выражением нарочитого интереса на лице — трюк, который удавался ему лучше всех. Кто его видел, понимал, что на самом деле ему очень скучно, но он слишком хорошо воспитан, чтобы показать это.

— Очень хорошо, у нас есть Публий Сервилий, уважаемый всадник, который владеет небольшим, но весьма ценным виноградником. Вчера он был всадником с имущественным цензом в четыреста тысяч сестерциев. Сегодня он — бедный человек. Но как это возможно? Как может человек так внезапно потерять доход? Неужто у Публия Сервилия были долги? Нет, конечно. Он умер? Нет, конечно. Была война в Кампании, о которой нам никто не сказал? Нет, конечно. Тогда пожар? Нет, конечно. Восстали рабы? Нет, конечно. Может быть, небрежный винодел? Нет, конечно.

Теперь слушатели были у него в руках. Все, кроме Цезаря. Бибул поднялся на цыпочки и заговорил громче:

— Я могу сказать вам, каким образом мой друг Публий Сервилий потерял свой единственный источник дохода, мои коллеги-сенаторы! Ответ заключается в том, что огромные стада домашнего скота были пригнаны из Лукании в… как же называется это мерзкое место на Адриатическом побережье в конце Фламиниевой дороги? Лицен? Фицен? Пиц… Пиц… Сейчас, сейчас вспомню… Пицен! Да, это Пицен! Скот пригнали из огромных поместий Гнея Помпея, ошибочно называемого Магном, унаследованных от Луцилиев, в еще более крупные поместья, которые он получил от своего отца, Мясника. Теперь от скота нет никакой пользы, если не заниматься вооружением или не шить обувь и ведра для книг, чтобы на что-то жить. Но ведь никто не ест коров! Никто не пьет их молоко, не делает из него сыра! Хотя дикари на севере Галлии и Германии производят из молока что-то вроде масла, которое они щедро накладывают на черствый черный хлеб и которым смазывают скрипучие оси своих повозок. Что ж, у них нет ничего лучше, ведь они обитают в землях слишком холодных и суровых для наших замечательных олив. А мы, на нашем теплом и плодородном полуострове, выращиваем и оливы, и виноград — два лучших дара, которые людям дали боги. Так почему кому-то надо держать в Италии скот, не говоря уже о том, чтобы гнать его за сотни миль с одного пастбища на другое? Кому это необходимо? Только тому, кто занимается вооружением или шьет обувь! Как вы думаете, кем является Гней Помпей, ошибочно называемый Магном? Он занимается вооружением или шьет обувь? А может быть, он изготавливает сапоги для солдат, то есть и то и другое сразу?

«Как интересно, — подумал Цезарь, сохраняя на лице обычное выражение нарочитого интереса. — Он говорит для меня или для Магна? Или одним ударом убивает сразу двух зайцев? Каким несчастным выглядит Великий Человек! Если бы он мог сделать это незаметно, он прямо сейчас встал бы и вышел. Почему-то сегодняшнее выступление не похоже на обычные высказывания Бибула. Интересно, кто сейчас пишет для него речи?»

— Огромное стадо под присмотром нескольких шалопаев-пастухов — если их можно назвать «пастухами» — случайно забрело в Кампанию. Как все вы знаете, почтенные отцы, каждый municipium в Италии имеет свои специальные маршруты. Существуют особо оговоренные дороги для передвижения стада с одного места на другое. Даже в лесах есть тропы, помеченные для скота. Они имеются в дубовых лесах для свиней, которые зимой ищут желуди. Для овец, которые со сменой сезонов спускаются с высокогорных пастбищ в низины. И для поставки животных на самые крупные рынки в Италии, в загоны долины Каменария за Сервиевой стеной. Эти маршруты проходят по общественной земле, и скот, который перегоняется по ней, не может заходить на частные владения, вытаптывать траву, посевы или… виноградники.

Пауза была очень длинная.

— К сожалению, — продолжил Бибул, печально вздохнув, — шалопаи-пастухи не знали расположения дорог — хотя, добавлю, они всегда довольно широкие! И скот нашел сочный виноград, ощипал и вытоптал его. Да, дорогие мои друзья, этот подлый и бесполезный скот, принадлежавший Гнею Помпею, ошибочно называемому Магном, вторгся на драгоценные виноградники, принадлежавшие Публию Сервилию. Все, что не было съедено коровами, втоптано в землю! И если вы не знаете привычек скота, сообщу еще вот что: их слюна убивает листву, а если растения молодые, то до двух лет там больше не будет расти ничего. Но виноградник Публия Сервилия очень, очень стар, поэтому он погиб безвозвратно. И мой друг всадник Публий Сервилий теперь разорен. Мне даже до слез жаль парфянского царя Фраата, который никогда больше не выпьет этого превосходного вина.

«О, Бибул, неужели ты метишь туда, о чем я думаю?» — молча вопрошал Цезарь, оставаясь невозмутимым.

— Конечно, Публий Сервилий пожаловался управляющим Гнея Помпея, ошибочно называемого Магном, — продолжил Бибул, всхлипнув, — но ему сказали, что нет никакой возможности компенсировать потерю лучшего в мире виноградника. Потому что маршрут, по которому перегоняли скот, так давно не проверяли, что все путевые отметки исчезли! Пастухи не ошиблись, они просто не знали, где должны быть эти путевые отметки! «Конечно, не на винограднике!» — слышу я ваш голос, почтенные отцы. Да, это так. Но как можно доказать это в суде или перед трибуналом городского претора? Знает ли кто-нибудь в любом municipium, где показаны на картах маршруты и тропы для перегона скота? Тридцать лет назад Рим поглотил весь Италийский полуостров, предоставив всем его жителям полное гражданство. Так должен ли Рим исполнить свой долг и отметить пути для перегона скота с одного конца Италии в другой? Я думаю, Рим должен это сделать!

Катон подался вперед, словно охотничья собака, рвущаяся с поводка. Гай Пизон молча смеялся, Агенобарб рычал, — boni явно готовились одержать победу.

— Старший консул, члены этой Палаты, я — мирный человек, который добросовестно выполнял свой воинский долг. У меня нет желания в мое лучшее время уезжать в провинцию и воевать там с несчастными варварами ради того, чтобы в моих собственных сундуках накопилось денег больше, чем в сундуках казны. Но я — патриот. Если Сенат и народ Рима скажут, что после окончания срока моего консульства я должен ехать в провинцию — а я буду консулом! — тогда я подчинюсь. Но пусть моя работа будет по-настоящему полезной! Пусть это будет спокойная, ничем не примечательная работа! Пусть мое губернаторство запомнится не только количеством платформ на триумфальном параде, но и отчаянно необходимой, хорошо выполненной работой! Я прошу эту Палату обязать консулов следующего года: пусть они в процессе выполнения своих проконсульских обязанностей обозначат маршруты и дороги для перегона скота по всей Италии. Я не могу восстановить погибший виноградник Публия Сервилия. Я не надеюсь, что он успокоится. Но если я смогу убедить вас всех, что обязанности проконсула могут включать в себя не только войны за рубежом, тогда я хотя бы отчасти смогу компенсировать урон моему другу всаднику Публию Сервилию.

Бибул остановился. Но не сел, явно думая, что бы еще добавить к сказанному.

— Я никогда ни о чем не просил Сенат за время моего пребывания в этом органе. Исполните же мою просьбу, и я больше никогда ни о чем вас не попрошу. Слово Кальпурния Бибула.

Аплодисменты были бурные. Цезарь тоже аплодировал, но отнюдь не предложению Бибула. Проделано — великолепно! Намного эффективнее, чем заранее отказываться от провинции. Добровольно принять скучное, неблагодарное задание и повернуть так, что любой возражающий будет выглядеть пристыженным!..

Помпей продолжал сидеть с несчастным видом. Многие смотрели на него и удивлялись: почему такой богатый и влиятельный человек мог поступить так ужасно с бедным Публием Сервилием, всадником? Бибулу ответил Луций Лукцей. Он громко протестовал против столь странного задания, скорее подходящего для профессиональных землемеров, заключивших контракт с государством через цензоров. Другие тоже выступали, но все хвалили предложение Бибула.

— Гай Юлий Цезарь, ты — фаворит на этих выборах, — ласково обратился к нему Целер. — Ты что-нибудь добавишь, прежде чем я объявлю голосование?

— Ничего, Квинт Цецилий, — ответил, улыбаясь, Цезарь.

Паруса boni вдруг обвисли. Но предложение поручить контроль за пастбищами и маршрутами перегона скота консулам следующего года было принято единогласно. Даже Цезарь голосовал за это, явно согласный с предложением. Но что он задумал? Почему он не выступил?

— Магн, не сиди как в воду опущенный, — обратился Цезарь к Помпею, который задержался в Палате после того, как все ушли.

— Никто никогда не говорил мне об этом Публии Сервилии! — воскликнул тот. — Подожди, я доберусь до своих управляющих!

— Магн, Магн, не будь смешным! Нет никакого Публия Сервилия! Бибул выдумал его!

Помпей застыл, глаза его стали круглыми.

— Выдумал? — взвизгнул он. — Теперь все ясно! Я убью эту cunnus!

— Ничего подобного ты не сделаешь, — возразил Цезарь. — Пойдем ко мне домой, выпьем вина, намного лучшего, чем когда-либо делал Публий Сервилий. Напомни мне послать образец парфянскому царю Фраату. Я думаю, ему понравится мое вино. Так легче делать деньги, чем управлять римскими провинциями… Или наблюдать за маршрутом миграции скота.

Настроение Помпея поднялось. Он засмеялся, шлепнул Цезаря по руке, и они пошли.

— Пора поговорить, — сказал Цезарь, разливая напитки.

— Признаюсь, я все думал: когда же мы поговорим?

— Общественный дом — великолепная резиденция, Магн, но у него есть недостатки. Все видят, кто входит, кто выходит. То же самое и в твоем доме. Ты такой знаменитый, что вокруг твоего дома всегда рыскают любопытные и шпионы. — Цезарь хитро улыбнулся. — Ты так знаменит, что, когда я на днях встречался с Марком Крассом, я заметил на рынке прилавки, сплошь уставленные твоими бюстами. Правда, небольшими. Ты имеешь приличный гонорар? Эти миниатюрные Помпеи шли нарасхват. Продавцы едва успевали их выставлять.

— Действительно? — спросил Помпей, глаза его загорелись. — Ну и ну! Надо посмотреть. Надо же! Мои маленькие бюсты?

— Твои маленькие бюсты.

— И кто их покупал?

— Большей частью молоденькие девушки, — серьезно ответил Цезарь. — Ну, находились покупатели и постарше, обоих полов. Но в основном это были девушки.

— Зачем им такой старик, как я?

— Магн, ты — герой. Одно упоминание твоего имени заставляет женские сердца биться сильнее. Хотя, — добавил Цезарь с усмешкой, — это не великие произведения искусства. Кто-то сделал шаблон и лепит гипсовых Помпеев быстрее, чем сука рожает щенят. У него есть команда художников, которые наносят краску на твою кожу, малюют ярко-желтым твои волосы, обозначают два больших голубых глаза — на самом деле не очень похоже на тебя.

Стоит отдать Помпею должное, он и над собой умел посмеяться, если понимал, что шутят без злобы. Он откинулся на спинку кресла и хохотал до слез, потому что знал — сейчас он может позволить это себе. Цезарь говорил правду. Его бюсты были нарасхват. Он — герой, и половина подростков-девушек Рима влюблены в него.

— Видишь, что ты теряешь, не посещая Марка Красса?

Это отрезвило Помпея. Он выпрямился, стал серьезным.

— Я не выношу этого человека!

— А кто говорит, что вы должны нравиться друг другу?

— А кто говорит, что я должен объединиться с ним?

— Я говорю это, Магн.

— А-а! — Помпей поставил красивый бокал, в который Цезарь налил ему вина. Их взгляды встретились. — А мы не может сделать это вдвоем?

— Возможно, но не вероятно. Этот город, страна, место, идея — назови, как хочешь, — словом, Рим терпит крах, потому что им управляет тимократия, направленная на подавление целей и амбиций любого человека, который хочет быть выше остальных. В некотором смысле это поразительно, но в других отношениях — фатально. Для выдающихся людей должны найтись некие возможности делать то, что они умеют лучше всего. Должны быть особые возможности и для многих других — менее одаренных, но имеющих предложить нечто из области общественной жизни. Посредственности не умеют управлять, вот в чем проблема. Если бы они умели управлять, они увидели бы, что вкладывать всю свою силу в ту нелепую политику, которую проводят сегодня Целер и Бибул, бесполезно. И вот, Магн, перед тобой — я, очень одаренный и способный человек, лишенный шанса возвеличить Рим. И я должен бродить по полуострову и следить за тем, как люди помечают маршруты, согласно которым стадо может на законном основании на одном конце есть, а на другом срать. Но почему я должен превращаться в младшего чиновника и выполнять работу — пусть очень нужную! — которую в состоянии более эффективно делать совсем другие? Как сказал Лукцей, пусть этим занимаются люди, заключившие контракт через цензора. Я, Магн, как и ты, мечтаю о более важных вещах, и я знаю, что способен осуществить мои мечты.

— Ревность. Зависть.

— Ты так думаешь? Может быть, в какой-то степени. Но это намного сложнее, чем просто ревность. Людям не нравится, когда их изгоняют из класса. А наши противники — это люди, чье происхождение и статус обеспечивают им иммунитет. Что такое Бибул и Катон? Один — аристократ, которого Фортуна сделала слишком маленьким во всех отношениях, а другой — закоснелый, невыносимый лицемер. Он обвиняет людей во взятках на выборах, но одобряет взяточничество, когда это в его интересах. Агенобарб — дикий кабан, а Гай Пизон коррумпирован до мозга костей. Целер намного более одаренный человек, но тоже из этой шайки — он скорее будет пытаться раздавить тебя, чем забудет о личных разногласиях и вспомнит о Риме.

— Ты хочешь сказать, что они и правда не понимают своей несостоятельности? Что они действительно считают себя такими же способными, как мы с тобой? Не могут же они быть до такой степени тщеславными!

— А почему бы и нет? Магн, человек имеет лишь один инструмент, с помощью которого определяется интеллект, — его собственный ум. Поэтому он мерит каждого по величайшему интеллекту, который ему известен, — по своему собственному. Когда ты избавляешь Наше море от пиратов за одно короткое лето, ты доказываешь ему, что такое возможно. Следовательно, он тоже мог бы это сделать. Но ты не позволил ему. Ты лишил его этой возможности. Ты заставил его стоять в стороне и наблюдать, как это делаешь ты. Тот факт, что все эти годы он только и делал, что молол языком, не принимается во внимание. Ты показал ему, что совершить подобное — реально. Если он признает, что он не смог бы сделать так, как сделал ты, — тогда ему придется признать свою никудышность. А такого о себе он никогда не скажет. Это не тщеславие. Это врожденная слепота в соединении с трусостью, в чем он не смеет признаться. Я назвал бы его местью богов людям, которые на самом деле выше его.

Помпею стало не по себе. Хотя он способен был воспринимать абстрактные понятия, но находил подобное теоретизирование занятием бесполезным.

— Все это хорошо, Цезарь, но рассуждения никуда нас не приведут. Почему мы должны привлечь Красса?

Логичный и практичный вопрос. Жаль только, что, задавая его, Помпей отвергал предложение того, что могло привести к глубокой и прочной дружбе. Рассуждая так, Цезарь протягивал ему руку, один исключительный человек — другому исключительному человеку. Жаль, что Помпей был исключительным человеком, но иного качества. Его таланты и интересы заключались в другом. И внезапный порыв Цезаря угас.

— Мы должны привлечь Красса, потому что ни у тебя, ни у меня нет такого влияния среди восемнадцати центурий, — терпеливо объяснил Цезарь. — К тому же мы не знаем и одной тысячной доли того количества менее влиятельных всадников, которых знает Красc. Да, оба мы знакомы со всадниками, старшими и младшими, можешь не напоминать мне об этом. Но мы не принадлежим к лиге Красса! Он — сила, с которой необходимо считаться, Магн. Знаю, ты, вероятно, намного богаче его, но ты не делал деньги так, как он их делает по сей день. Он — настоящий коммерсант и ничего не может с этим поделать. Все в Риме чем-нибудь да обязаны Крассу. Вот почему он нам нужен! В глубине души все римляне — предприниматели. Если бы это было не так, то почему же Рим поднялся до таких высот и господствует над миром?

— Благодаря солдатам и военачальникам Рима, — мгновенно ответил Помпей.

— Да, и это тоже. Именно к этой сфере мы с тобой и принадлежим. Однако война — временное обстоятельство. Войны могут быть более бессмысленными и более дорогостоящими для страны, чем любое количество неудачных деловых предприятий. Подумай, насколько богаче был бы сегодня Рим, если бы за последние тридцать лет ему не пришлось пережить несколько гражданских войн. Понадобилось твое завоевание Востока, чтобы вернуть Риму устойчивое финансовое положение. Но это уже позади. Отныне надо заниматься денежными делами. Твой вклад в благополучие Рима сделан. В то время как вклад Красса только начинается. Вот откуда исходит его сила. То, что завоевывает оружие, сохраняет коммерция. Ты завоевываешь империи, чтобы Красc их сохранил и романизировал.

— Хорошо, ты убедил меня, — согласился Помпей, берясь за бокал. — Мы объединяемся, образуем триумвират. Чего именно мы этим добьемся?

— Втроем мы сможем победить boni, потому что это даст нам голоса, чтобы проводить законы в комициях. Одобрения Сената мы не получим, поскольку в нем господствуют ультраконсерваторы. Комиции — это инструмент для внесения изменений. Ты должен понять, что boni стали умнее с тех пор, как Габиний и Манилий узаконили твои специальные назначения, Магн. Посмотри на Манилия. Он никогда не вернется домой. Он является напоминанием для будущих плебейских трибунов. Вот что может случиться, когда плебейский трибун не подчиняется «хорошим людям»! Целер сломил Луция Флавия, поэтому твой законопроект о земле не прошел. И не из-за голосования — до этого даже не дошло. Закон не был принят, потому что Целер сломил тебя и Флавия. Ты попытался добиться всего старым способом. Но в наши дни boni нельзя обмануть. Отныне, Магн, грубая сила всемогуща. Трое нас будет лучше нас двоих просто потому, что трое сильнее двоих. Мы можем помогать друг другу, если объединимся. Если я стану старшим консулом, Республика получит самого сильного законодателя, какого она только знала. Не надо недооценивать консульскую власть только потому, что консулы обычно не издают законов. Я намерен быть консулом-законодателем. И у меня есть очень хороший кандидат на должность плебейского трибуна — Публий Ватиний.

Глядя на Помпея, Цезарь замолчал, чтобы оценить эффект последнего аргумента. Да, Помпей думал. Он не дурак, несмотря на его желание, чтобы все его любили.

— Подумай, как давно ты и Красc враждуете между собой — и все бесполезно. Удалось ли Крассу после почти года попыток внести поправки в контракты для сбора налогов в Азии? Нет. Спустя полтора года ратифицировали твои поселения на Востоке? Получили землю твои ветераны? Нет. Каждый из вас пытался со всеми присущими вам силой и влиянием сдвинуть с места эту гору — boni, и каждый из вас потерпел неудачу. А вместе вы могли бы победить. Объединившись, Помпей Магн, Марк Красc и Гай Цезарь могут поколебать весь мир.

— Я признаю, что ты прав, — угрюмо согласился Помпей. — Меня всегда поражает, как четко ты все видишь. Даже в те дни, когда я думал, что Филипп сможет получить для меня то, что я хочу. А он не смог. Ты — смог. Ты политик? Математик? Или волшебник?

— Мое лучшее качество — здравый смысл, — засмеялся Цезарь.

— Тогда мы идем к Крассу.

— Нет, к Крассу пойду я, — тихо сказал Цезарь. — После взбучки, которую мы оба сегодня получили в Палате, никому не покажется удивительным, что в этот момент мы топим наше горе в вине вместе. О нас пока не думают как о союзниках. Поэтому будем поддерживать это мнение. Марк Красc и я — друзья уже много лет, поэтому логично, что я с ним в союзе. И boni не будут ужасно обеспокоены этим. Только если нас будет трое, мы сможем победить. Отныне до конца этого года твое участие в нашем триумвирате — мне нравится это слово! — секрет, известный только нам троим. Пусть boni воображают, будто они победили.

— Надеюсь, я смогу сдерживаться, когда все время буду находиться с Крассом, — вздохнул Помпей.

— Но тебе не обязательно вообще быть с Крассом, Магн! В этом и прелесть триумвирата, что между вами буду находиться я. Я — звено, которое не позволит вам видеть друг друга слишком часто. Вы не коллеги по консульству, вы — частные лица, каждый сам по себе.

— Хорошо, мы знаем, чего я хочу. Мы знаем, чего хочет Красc. Но что тебе нужно от этого триумвирата, Цезарь?

— Я хочу Италийскую Галлию и Иллирию.

— Афраний знает, что его срок продлили.

— Он не будет продлен, Магн. Это надо понять.

— Он — мой клиент.

— На вторых ролях у Целера.

Помпей нахмурился.

— Италийскую Галлию и Иллирию на один год?

— О нет. На пять лет.

Живые голубые глаза вдруг стали смотреть куда-то в сторону. Гревшийся на солнышке лев почувствовал, что солнце зашло за облако.

— Чего ты хочешь?

— Стать главнокомандующим, Магн. А ты не хочешь, чтобы я им стал?

Помпей мгновенно вспомнил все, что он знал о Цезаре: какая-то история о победе в сражении у Траллов много лет назад… Гражданский венец за храбрость… Хорошее, но мирное квесторство… Блестящая кампания в северо-западной Иберии, только что закончившаяся… Но ничего из ряда вон выходящего. Куда он метит? В бассейн Данубия, наверное. Дакия? Мёзия? Земли роксоланов? Да, это была бы крупная кампания. Но не такая, как завоевание Востока. Гней Помпей Магн сражался с грозными царями, а не с дикарями в воинственной раскраске и татуировке. Гней Помпей Магн с двадцати двух лет стоял во главе армий. Где же крылась опасность? Нет, не могло быть никакой опасности.

Шерсть льва улеглась. Помпей широко улыбнулся.

— Нет, Цезарь, я совсем не против. Я желаю тебе удачи.



Гай Юлий Цезарь прошел на Лакомый рынок мимо прилавков, уставленных грубыми бюстами Помпея Великого, и поднялся на пятый этаж по узкой лестнице, чтобы встретиться с Марком Крассом, которого в тот день не было в Сенате. Красc вообще редко посещал Сенат. Его гордость была уязвлена, его дилемма не была разрешена. О финансовом крушении не было и речи, но он, со всем своим влиянием, оказался неспособен добиться даже пустяка. Его положение ярчайшей и величайшей звезды на деловом небосклоне Рима находилось в опасности, его репутация жестоко пострадала. Каждый день влиятельные всадники приходили к нему и спрашивали, почему ему не удалось добиться внесения изменений в контракты по сбору налогов. И каждый день он вынужден был объяснять, что небольшая группа управляет Сенатом Рима, как волом с кольцом в носу. О боги, это же он — вол с кольцом в носу! Его dignitas превращается в ничто. Многие всадники теперь подозревают, что он что-то задумал, что он намеренно затягивает пересмотр этих несчастных контрактов. Да еще волосы у него выпадают, как шерсть у кота весной!

— Не подходи ко мне! — прорычал он Цезарю.

— Это почему же? — усмехнулся Цезарь, усаживаясь на угол рабочего стола Красса.

— У меня чесотка.

— У тебя депрессия. Выше нос, у меня хорошие новости.

— Здесь слишком много народа, но я чересчур устал, чтобы куда-то уходить.

Красc открыл рот и рявкнул на присутствующих в комнате:

— Домой! Все! Идите, идите! Я даже не вычту из вашего жалованья! Так что идите, идите!

Они с удовольствием удалились. Красc настаивал, чтобы люди работали все светлое время суток, а летом день удлинялся. Конечно, на каждый восьмой день приходился выходной, случались также Сатурналии, Компиталии и игры, но эти дни не оплачивались. Ты не работаешь — Красc тебе не платит.

— Ты и я организуем партнерство, — объявил Цезарь.

— Это не поможет, — покачал головой Красc.

— Поможет, если нас будет трое.

Широкие плечи напряглись, но лицо оставалось невозмутимым.

— Только не с Магном.

— Да, с Магном.

— Нет. И кончим на этом разговор.

— Тогда скажи прощай многолетней работе, Марк. Если мы не объединимся с Помпеем Магном, твоя репутация как патрона первого класса будет подорвана окончательно.

— Чушь! Когда ты станешь консулом, ты добьешься снижения стоимости контрактов.

— Сегодня, друг мой, я получил свою провинцию. Бибул и я должны будем отмечать маршруты для перегона скота по Италии.

Красc разинул рот:

— Это хуже, чем вообще не получить провинции! Это же насмешка! Юлия — да и Кальпурния, кстати! — заставляют выполнять работу младших чиновников?

— Я заметил, ты назвал имя Кальпурния. Значит, ты думаешь, что и Бибул тоже это получит. Ну да, он даже согласился унизить свое dignitas, только чтобы сорвать мои планы. Это была его идея, Марк. И не говорит ли это тебе о том, насколько серьезна ситуация? Boni готовы лечь под нож, если рядом с ними лягу и я. Не говоря уже о тебе и о Магне. Мы выше, мы выделяемся, как маки на поле. Возвращаются времена Тарквиния Гордого.

— Тогда ты прав. Мы заключим союз с Магном.

Оказалось так просто! Не надо вдаваться в философию, когда имеешь дело с Крассом. Просто сунь ему факты под нос, и он все поймет. Ему даже понравился будущий триумвират, когда он понял, что так как он и Помпей в настоящее время не являются магистратами, то ему не придется появляться на публике рука об руку с человеком, которого он ненавидел в Риме больше всех. С Цезарем в роли посредника приличия будут соблюдены, и тройное партнерство сработает.

— Пожалуй, я начну собирать голоса для Лукцея, — сказал Красc, когда Цезарь слез с его стола.

— Не трать много, Марк. Эта лошадь не поскачет галопом. Магн два месяца, не жалея денег, подкупал выборщиков, но после Афрания никто и не посмотрел на его людей. Магн — не политик. Он никогда не сделает нужного движения в нужный момент. Лабиен должен был находиться там, куда он поставил Флавия, а Лукцей должен был стать его первой попыткой обеспечить себе ручного консула. — Цезарь весело похлопал Красса по голой макушке и пошел к выходу. — Консулами будем я и Бибул, вот увидишь.



Предсказание подтвердили центурии за пять дней до июньских ид. Цезарь стал старшим консулом — буквально все центурии проголосовали за него. Бибулу пришлось ждать результатов, поскольку разрыв между остальными кандидатами был минимальный. Преторы разочаровали триумвиров, хотя после суда над Гаем Рабирием можно было не сомневаться в том, что племянник Сатурнина получит поддержку. И не кто иной, как Квинт Фуфий Кален, пытался прощупать почву, поскольку долги уже начали сильно обременять его. С новой коллегией плебейских трибунов возникли проблемы, потому что Метелл Сципион решил баллотироваться тоже. Это дало boni не менее четырех верных союзников — Метелла Сципиона, Квинта Анхария, Гнея Домиция Кальвина и Гая Фанния. Но на стороне триумвиров были Публий Ватиний и Гай Альфий Флав. Двух хороших, сильных плебейских трибунов будет достаточно.

И наступило длительное, томительное ожидание Нового года. Раздражало то, что Помпей вынужден был вести себя тихо, а Катон и Бибул расхаживали повсюду, говоря всем, кто готов был их слушать, что Цезарю ничего не удастся. Об их оппозиции уже знали все классы граждан, хотя немногие ниже первого класса понимали, что именно происходит. Просто где-то вдали гремит политический гром, вот и все.

На вид невозмутимый, Цезарь посещал все собрания Сената как будущий старший консул, но свое мнение высказывал крайне редко. Почти все время он посвятил работе над новым законопроектом о земле для ветеранов Помпея. В ноябре он уже не видел причины, почему надо продолжать скрывать их союз. Пусть все узнают, кем являются он и Помпей. Пора слегка надавить. Поэтому в декабре он послал Бальба к Цицерону с целью заручиться его поддержкой при принятии закона о земле. Цицерон, осведомленный о происходящем, лучше всех разнесет новость всем и вся.

Дядя Мамерк умер — личное горе у Цезаря и освободившееся место в коллегии понтификов.

— Это может быть в какой-то степени полезно для нас, — сказал Цезарь Крассу после похорон. — Я слышал, Лентул Спинтер очень хочет сделаться понтификом.

— И может им стать, если будет хорошим мальчиком?

— Именно. Он обладает влиянием, рано или поздно будет консулом, а в Ближней Испании нет губернатора. Я слышал, что он очень страдает оттого, что не получил провинции после преторства. Мы могли бы помочь ему получить Ближнюю Испанию в первый день нового года. Особенно если к тому времени он уже будет понтификом.

— Как ты это сделаешь, Цезарь? У многих очень хорошие шансы занять это место.

— Жребии подтасуем, конечно. Удивляюсь, что ты спрашиваешь. Вот здесь и пригодится наш триумвират. Корнелия, Фабия, Велина, Клустумина, Терецина — пять триб, которые уже не покинут наши ряды. Конечно, Спинтеру придется подождать, пока пройдет закон о земле, а потом он сможет поехать в свою провинцию. Но не думаю, что он будет возражать. Бедняга все еще на вторых ролях, и boni с презрением фыркают, потому что не думают о будущем. Не стоит относиться с презрением к людям, которые могут тебе пригодиться. Но они пренебрегают Спинтером. Тем большие они дураки.

— Вчера я видел Целера на Форуме, — сказал довольный Красc. — На мой взгляд, он выглядит очень больным. Цезарь засмеялся:

— Это не физическая болезнь, Марк. Его маленькая крепость Нола, его неприступная красотка жена распахнула все свои ворота для Катулла, поэта из Вероны. Кстати, Катулл, кажется, заигрывает с boni. Я уверен, что это он придумал для Бибула историю о виноградниках Публия Сервилия. В этом есть смысл, поскольку Бибул словно прикипел к городским булыжникам. Он не покидает Рима. А чтобы знать про скот и виноградники, надо жить на селе.

— Значит, Клодия наконец-то влюбилась.

— Достаточно серьезно, если Целер забеспокоился.

— Ему лучше отозвать Помптина и поехать в свою провинцию пораньше. Для военного человека Помптин не оправдал надежд в Дальней Галлии.

— К сожалению, Целер любит свою жену, Марк, поэтому он вообще не хочет ехать в провинцию.

— Они стоят друг друга, — вынес приговор Красc.

* * *

Цезарь попросил Помпея быть его авгуром во время ночного бдения, которое произошло на auguraculum на Капитолии перед первым днем нового года. Может, кто-то и нашел это обстоятельство странным, но вслух никто не проронил ни слова.

С середины ночи до того момента, как первые лучи солнца окрасили восточный край неба, Цезарь и Помпей в тогах с ало-пурпурными полосами стояли спина к спине, глядя в небо. Цезарю повезло: новый год наступил на четыре месяца раньше своего сезона, а это значило, что еще можно было рассмотреть, как падают звезды, рассыпая искры по черному небосводу. Много было знаков и добрых предзнаменований, включая вспышку молнии в облаке в левой половине неба. Бибулу со своим авгуром тоже полагалось присутствовать, но даже в этом Бибул постарался продемонстрировать, что не намерен сотрудничать с Цезарем. Вместо этого он прочитал знаки в своем доме — такое вполне возможно, но все же необычно.

После обряда старший консул и его друг отправились домой, чтобы переодеться в дневную одежду. К наряду Помпея прилагались триумфальные регалии, поскольку теперь ему разрешалось носить их на всех праздничных мероприятиях, а не только на играх. У Цезаря — новая белоснежная toga praetexta, с пурпурной каймой. Пурпур не тирский, а самый обычный — так повелось еще на заре Республики, когда Юлии были такими же выдающимися гражданами, как и ныне, спустя пятьсот лет. У Помпея — золотое сенаторское кольцо, у Цезаря — кольцо железное, как и у Юлиев в те давние времена. На голове — венок из дубовых листьев, под тогой — туника великого понтифика в ало-пурпурную полоску.

Мало удовольствия было Цезарю идти по Капитолийской улице рядом с Бибулом, который не переставая бубнил, что у Цезаря ничего не получится, что он, Бибул, готов умереть, лишь бы увидеть, как консульство Цезаря окажется бездеятельным и ничем особым не запомнится. Неприятно было сидеть в курульном кресле рядом с Бибулом, пока толпа сенаторов и всадников, семья и друзья приветствовали и славили новых консулов. К счастью, безупречно белый жертвенный вол Цезаря оказался покорным и жертвоприношение прошло гладко, а вот вол Бибула упал неудачно, он пытался встать на ноги и забрызгал кровью тогу младшего консула. Плохой знак.

После этого Цезарь как старший консул созвал Сенат в храме Юпитера Наилучшего Величайшего. Там он наметил дату проведения feriae Latinae, а потом бросал жребии, чтобы решить, кому из преторов какая провинция достанется. Неудивительно, что Лентул Спинтер получил Ближнюю Испанию.

— Предстоит еще несколько изменений, — сказал старший консул своим обычным низким голосом, так как в святилище, где лицом к востоку стояла статуя Юпитера Наилучшего Величайшего, была хорошая акустика. — В этом году я возвращаю обычай, существовавший в ранний период Республики: в те месяцы, когда фасции будут не у меня, я прикажу ликторам следовать за мной, а не идти впереди.

Послышался шепот одобрения, превратившийся в громкий протест, когда Бибул огрызнулся:

— Делай что хочешь, Цезарь, мне все равно! Только не жди, что я соглашусь!

— А я и не жду твоего согласия, Марк Кальпурний! — засмеялся Цезарь, назвав его по имени и таким способом особо подчеркнув невоспитанность Бибула, который обратился к нему по прозвищу.

— Что-нибудь еще? — осведомился Бибул. Как же в тот миг он ненавидел свой рост!

— Непосредственно к тебе это не имеет отношения, Марк Кальпурний. Я очень давно пребываю в этой Палате. В том числе будучи на службе у Юпитера Наилучшего Величайшего, в чьем доме собралась Палата в данный момент. Как flamen Dialis я вошел в эту Палату в возрасте шестнадцати лет, потом, после двухлетнего перерыва, возвратился в нее, потому что завоевал гражданский венок. Помнишь те месяцы у Митилен, Марк Кальпурний? Ты тоже был там, хотя гражданского венка не удостоился. Теперь, в сорок два года, я — старший консул. В итоге более двадцати трех лет я вхожу в Сенат.

Цезарь оживился. Тон его стал деловым.

— На протяжении этих двадцати трех лет, почтенные отцы, я видел много перемен к лучшему в процедуре заседаний Сената, особенно теперь, когда мы стали фиксировать нашу работу письменно. Не все из нас пользуются этими документами. Но я, конечно, обращаюсь к ним, как и другие серьезные политики. Однако эти заметки исчезают в архивах. Мне также известны случаи, когда записи мало соответствовали тому, что в действительности говорилось на заседании.

Он замолчал, окинул взглядом ряды сенаторов. Никто не позаботился внести в храм деревянные скамьи, поскольку в первый день нового года собрания всегда были короткими, выступал только старший консул.

— Теперь — о народе. Большинство наших собраний проходят при открытых дверях, что дает возможность небольшой группе интересующихся лиц слушать, о чем мы говорим. Результат известен. Тот, кому слышно лучше, передает другим, кто слышать не мог. И подобно тому, как распространяется рябь по пруду на Форуме, затихая к краям, так пропадает и точность переданного. Это не нравится ни народу, ни нам. Я прошу вас внести два изменения в ход работы наших заседаний. Первая касается заседаний, проходящих как при открытых, так и при закрытых дверях. Писари переписывают свои заметки набело, оба консула и все преторы, присутствовавшие на данном заседании, разумеется, проверяют записанное и удостоверяют документ своей печатью. Другая поправка касается только тех заседаний, которые проводятся при открытых дверях. Записи будут вывешиваться на Форуме, в специальных местах для информации, защищенных от непогоды. Мои доводы основаны на заботе обо всех нас, независимо от того, по какую сторону политического или фракционного забора мы стоим. Это в равной степени необходимо как для Марка Кальпурния, так и для Гая Юлия. Это необходимо как для Марка Порция, так и для Гнея Помпея.

— Фактически, — заметил Метелл Целер, — это очень хорошая идея, старший консул. Сомневаюсь, что вообще буду поддерживать твои законы, но это я поддерживаю. И советую Палате одобрить предложение старшего консула.

В результате все присутствующие, кроме Бибула и Катона, встали справа от Цезаря, когда началось голосование. Мелочь — да, но это был первый шаг, и он удался.

— Пир тоже прошел превосходно, — сказал Цезарь своей матери в конце этого очень длинного дня.

Естественно, Аврелию распирала гордость за своего сына. Стоило прожить все эти годы ради такого! И вот он — в сорок один год и семь месяцев — старший консул Сената и народа Римской Республики! Долг он выплатил, когда вернулся домой из Дальней Испании с долей трофеев, позволившей уладить дела с кредиторами. Это избавило его от угрозы краха. Бальб, славный маленький человечек, ходил из одной конторы в другую с ведрами бумаг и расплачивался с кредиторами Цезаря. Как необычно! Аврелии и в голову не приходило, что Цезарю не придется выплачивать до последнего сестерция сложный процент, накопившийся за все эти годы, но Бальб отлично умел проворачивать дела. Из испанских трофеев не осталось ничего, что можно было бы отложить на будущие траты, но, во всяком случае, долгов у Цезаря больше не оставалось. И еще имелись приличный доход от государства и замечательный дом.

Аврелия редко думала о своем муже, уже двадцать пять лет как умершем. Претор, так и не ставший консулом. Этот пост в его поколении достался старшему брату из другой ветви семьи. Кто мог знать, чем завершится обыкновенное завязывание тесьмы на сандалии?

Оставался в памяти страшный удар, который она ощутила, когда посланец прямо на пороге сунул ей в руки ужасную маленькую урну — прах ее мужа. А она даже не знала, что он уже мертв. Но вероятно, если бы старший Цезарь был жив, он стал бы для Цезаря большой помехой. Аврелия всегда знала, что ее сын ни в чем не походит на отца. «Гай Юлий, мой любимый муж, сегодня наш сын стал старшим консулом! Он прославит род Юлиев Цезарей так, как не удавалось ни одному Юлию Цезарю…»

А Сулла? Что подумал бы Сулла? Еще один мужчина в ее жизни, хотя они так и не переступили черту, ограничившись единственным поцелуем над чашей с виноградом.

«Как мне было жаль его, бедного, страдающего! Я скучаю по ним обоим. И все же хорошая у меня получилась жизнь. Две дочери удачно вышли замуж, появились внуки, и этот… это божество, мой сын.

Как он одинок! Когда-то я надеялась, что Гай Матий, живший в другой квартире на первом этаже моей инсулы, будет ему другом и наперсником. Но Цезарь ушел вперед — слишком быстро и слишком далеко. Неужели так всегда и будет? Неужели нет никого, к кому он сможет обратиться как к равному? Я молюсь, чтобы однажды он обрел настоящего друга. Увы, не в жене. Мы, женщины, не обладаем ни широтой кругозора, ни опытом общественной жизни, которые ему необходимы в настоящем друге.

Но то пятно на нем, связанное с царем Никомедом, означает, что Цезарь никогда не решится на близкие отношения с мужчиной. Он слишком хорошо знает, что начнут говорить люди. За все эти годы не было ни одного слуха о какой-нибудь порочащей его гомосексуальной связи — разве это не служит доказательством? Но на Форуме всегда найдутся подобные Бибулу. И еще — Сулла. Это — предупреждение. Цезарь не может повторить судьбу Суллы!

Я поняла наконец, что он никогда не женится на Сервилии. Что он вообще никогда больше не женится. Сервилия, конечно, страдает, но у нее есть Брут, на котором она и отыгрывается. Бедняга Брут! Хоть бы Юлия его любила! Но она его совсем не любит. Как может существовать такой брак, без любви?..»

Последняя мысль резко поставила на место костяшку счетов, которые всегда быстро щелкали у нее в голове.

Но вслух Аврелия только и спросила:

— Бибул был на пиршестве?

— О да. И Катон, и Гай Пизон, и прочие boni. Храм Юпитера Наилучшего Величайшего — огромное помещение, поэтому они расположились на ложах как можно дальше от меня. Близкий друг Катона Марк Фавоний, наконец-то ставший квестором, был центром их группы. — Цезарь хмыкнул. — Цицерон сообщил мне, что Фавония на Форуме называют «обезьяной Катона». Восхитительный двойной каламбур. Он подражает Катону во всем, в чем только можно. Он даже не носит тунику под тогой! Но вдобавок он еще и тупица. А ходит действительно, как обезьяна, вразвалку. Мило, да?

— И правда остроумно. Это придумал Цицерон?

— Думаю, он. Но сегодня он вел себя очень сдержанно. Вероятно, из-за того, что Помпей заставил его поклясться, что он будет вежлив со мной, а Цицерон не хочет осложнений после осуждения Рабирия.

— Ты как будто чем-то огорчен, — с иронией заметила мать.

— Я бы хотел, чтобы Цицерон был на моей стороне, но почему-то этого не происходит, мама. И я готовлюсь.

— К чему?

— К тому дню, когда он решит присоединиться к boni.

— Неужели он зайдет так далеко? Помпею Магну это не понравится.

— Сомневаюсь, что он когда-либо станет преданным членом компании boni. Им не нравится его самомнение. Впрочем, как и мое. Но ты ведь знаешь Цицерона. Он — настоящий кузнечик с болтливым и своевольным языком, если, конечно, может существовать такое животное. Он постоянно попадает в неприятности из-за своего языка. Возьми хотя бы Публия Клодия и его «шесть дюймов». Ужасно смешно! Разумеется, всем, кроме Публия и Фульвии.

— И как ты будешь относиться к Цицерону, если он станет твоим противником?

— Ну, я еще не говорил этого Публию Клодию… Но я заручился разрешением коллегии жрецов сделать Клодия плебеем.

— И Целер не возражал? Ведь прежде он отказал Клодию в регистрации, когда тот пытался баллотироваться на должность плебейского трибуна.

— Правильно. Целер — отличный юрист. Что касается статуса Клодия, ему все равно. Почему это должно беспокоить Целера? Единственная цель Клодия в данный момент — Цицерон, который не имеет авторитета ни у Целера, ни среди коллегий жрецов. Ничего страшного, если патриций хочет стать плебеем. А плебейскому трибунату нравятся люди с задатками демагога, вроде Клодия.

— Почему же ты не сказал Клодию, что получил разрешение?

— Я не уверен, что вообще скажу ему об этом. Он слишком непостоянный. Но если мне понадобится иметь дело с Цицероном, я спущу с поводка Публия Клодия. — Цезарь зевнул, потянулся. — Как я устал! Юлия дома?

— Нет. Она на вечеринке с девочками в доме Сервилии. Я разрешила ей остаться там на ночь. Девочки в этом возрасте могут целыми днями болтать и хихикать.

— В ноны ей исполнится семнадцать. Как летит время, мама! Уже десять лет, как умерла ее мать.

— Но она не забыта, — хрипло произнесла Аврелия.

— Да, не забыта.

Они замолчали. Сердца их наполнились теплом и покоем. «Теперь, когда Аврелию не беспокоят финансовые проблемы, с ней приятно поговорить», — подумал ее сын.

Вдруг она кашлянула и посмотрела на него со странным блеском в глазах.

— Цезарь, на днях мне пришлось зайти в комнату Юлии — посмотреть ее одежду. На семнадцатилетие принято дарить одежду. Ты можешь преподнести ей драгоценности — советую серьги и ожерелье из золота, без камней. А я подарю ей платье. Я знаю, что она должна сама ткать и шить, в ее возрасте я это делала. Но к сожалению, она любит книги и предпочитает чтение шитью. Я уже давно оставила ее в покое. Не стоит тратить энергию напрасно. У нее получалось очень плохо.

— Мама, к чему ты клонишь? Мне все равно, чем занимается Юлия, лишь бы это не роняло достоинство рода Юлиев.

В ответ Аврелия встала.

— Жди здесь, — приказала она и вышла из кабинета Цезаря.

Он слышал, как мать поднялась по лестнице на верхний этаж. Потом — тишина. Затем звук ее шагов, спускающихся по лестнице. Наконец Аврелия вошла, держа руки за спиной. Цезарь попытался смутить ее пристальным взглядом, но безуспешно. Аврелия быстро поставила что-то на стол.

Пораженный, Цезарь уставился на маленький бюст Помпея. Этот бюст был значительно лучшего качества, чем те, что он видел на рынке, но все же — ширпотреб, выполненный в гипсе, отлитый по шаблону. Правда, сходство было точнее, и краска положена не так грубо.

— Я нашла это среди ее детской одежды в сундуке. Юлия думала, наверное, что туда никто не заглянет. Признаюсь, я никогда бы сама не сделала этого, если бы мне в голову не пришла мысль о том, что в Субуре полно маленьких девочек, которым пригодились бы старые вещи Юлии. Мы никогда ее не баловали. Она надевала то, что у нее было, в то время как другие девочки, например, Юния, каждый день наряжались во что-то новое. Но тем не менее мы никогда не допускали, чтобы наша девочка выглядела убого. Во всяком случае, я подумала, что освобожу сундук и отправлю Кардиксу в Субуру с этими детскими платьями. Но, обнаружив вот это, я не стала ничего вынимать.

— Сколько денег она получает, мама? — спросил Цезарь, взяв бюст Помпея и оглядывая его со всех сторон. В уголках его губ мелькнула улыбка. Он подумал обо всех тех молоденьких девочках, которые толпились возле прилавков, вздыхая и воркуя над прекрасным Помпеем Великим.

— Очень мало. Так мы с ней договорились, когда она стала достаточно взрослой, чтобы иметь в кошельке немного денег.

— Как ты думаешь, сколько это могло стоить?

— Как минимум, сто сестерциев, — ответила Аврелия.

— Да, почти так оно и есть, — согласился ее сын. — Значит, она копила деньги, чтобы приобрести это.

— Конечно.

— И какой вывод ты делаешь? — поинтересовался отец Юлии.

Аврелия ответила:

— Что она увлеклась Помпеем, как и многие девочки ее круга. Представляю себе: сейчас целая дюжина девочек, включая Юлию, собралась вокруг такого же бюста и вздыхает над ним, пока Сервилия пытается заснуть, а Брут корпит над очередным конспектом.

— Ты всегда была такой благоразумной, мама! Так откуда же это поразительное знание человеческих слабостей?

— Если я всегда была чересчур благоразумной, чтобы делать глупости, Цезарь, это вовсе не означает, что я не способна видеть глупость в других, — строго ответствовала Аврелия.

— А зачем ты мне это показала?

— Ну, — проговорила Аврелия, снова усаживаясь в кресло, — должна признать, что Юлия в общем и целом неглупа. В конце концов, я ее бабушка! Когда я нашла это, — она указала на бюстик Помпея, — я подумала о Юлии не так, как раньше. Мы забываем, что дети вырастают, Цезарь, и это факт. Через год Юлии исполнится восемнадцать, и она выйдет замуж за Брута. Но чем старше она становится и чем ближе день свадьбы, тем больше у меня дурных предчувствий.

— Почему?

— Она не любит его.

— Любовь не входит в этот контракт, мама, — тихо сказал Цезарь.

— Знаю. Я не сентиментальна вообще и в данный момент — в частности. Ты знаешь свою дочь очень поверхностно, но ты в этом не виноват. Ты видишь ее достаточно часто, но с тобой она ведет себя не так, как со мной. Юлия обожает тебя, это действительно так. Если бы ты попросил ее вонзить кинжал себе в грудь, она бы так, наверное, и поступила.

Цезарь смутился.

— Мама, что ты говоришь?

— Я говорю серьезно. Если ты попросишь ее покончить с собой, она посчитает, что так необходимо для твоего будущего благополучия. Она — Ифигения в Авлиде. Если ее смерть заставит ветер наполнить паруса твоей жизни, она умрет, не задумываясь над тем, что теряет при этом сама. И точно так же, — неторопливо сказала Аврелия, — она относится к браку с Брутом, я убеждена в этом. Юлия выйдет за него, чтобы ты остался доволен, и будет идеальной женой лет пятьдесят, если Брут проживет так долго. Но с Брутом она никогда не узнает счастья.

— Я бы этого не вынес! — воскликнул Цезарь, ставя бюст на стол.

— Я и не думала, что ты смог бы вынести такое.

— Но Юлия ни слова мне не сказала.

— И не скажет. Брут — глава сказочно богатой, старинной семьи. Выйдя за него замуж, твоя дочь приведет эту семью в твой лагерь, и она хорошо это знает.

— Утром я с ней поговорю, — решительно произнес Цезарь.

— Нет, Цезарь, не делай этого. Юлия подумает, что ты заметил ее нежелание запланированного тобой брака, и начнет разубеждать тебя.

— Но как же мне поступить?

На лице Аврелии появилось хитрое выражение. Она улыбнулась.

— На твоем месте, сын мой, я бы пригласила на маленький семейный ужин бедного одинокого Помпея Магна.

У Цезаря отвалилась челюсть. Улыбаясь все шире и шире, он в изумлении смотрел на мать, как в детстве. В конце концов веселье взяло верх, и Цезарь захохотал.

— Мама, мама, — проговорил он, когда смог вымолвить хоть слово, — что бы я без тебя делал? Юлия и Магн? Ты думаешь, такое возможно? Я мучился, пытаясь найти способ, как бы привязать его к себе, но брак? Вот что никогда не приходило мне в голову! Ты права, мы не замечаем, что дети вырастают. Мне показалось, что я это увидел, когда вернулся домой. Но Брут находился подле Юлии — вот я и подумал, что между ними все хорошо.

— Все получится, если это будет брак по любви, и никак иначе, — сказала Аврелия. — Поэтому не торопись. Ни взглядом, ни словом не выдай им, чего ждут от их встречи.

— Конечно, конечно. Когда ты предлагаешь их свести?

— Когда решится вопрос с законом о земле, каким бы ни оказался результат. И не дави на Магна даже после их встречи.

— Она красива, она молода, она — Юлия. Магн будет просить ее руки, как только закончится ужин!

Но Аврелия покачала головой:

— Магн вообще не попросит ее руки.

— Но почему?

— Однажды Сулла мне сказал, что Помпей всегда будет бояться посвататься к принцессе. А Юлия, сын мой, — это принцесса. У нее самое высокое происхождение в Риме. В глазах Помпея даже иностранная царица будет ниже ее. Так что он не решится заговорить о браке, потому что слишком боится получить отказ. Сулла сказал — Помпей скорее останется холостяком, чем рискнет своим dignitas. Он будет ждать, пока отец какой-нибудь принцессы не предложит ему свою дочь. Поэтому попросить об этом браке должен именно ты, Цезарь. Сначала пусть Магн нагуляет аппетит. Он знает, что наша девочка помолвлена с Брутом. Посмотрим, что произойдет, когда они встретятся, но не надо, чтобы они встретились немедленно.

Аврелия поднялась, взяла со стола бюст Помпея.

— Я положу это обратно.

— Нет, лучше поставь на полку рядом с ее кроватью и сделай то, что хотела сделать: раздай ее детские вещи, — сказал Цезарь, откинувшись на спинку кресла и удовлетворенно закрыв глаза.

— Юлия почувствует себя униженной тем, что я открыла ее тайну.

— Нет, если ты побранишь ее за то, что она приняла подарок от Юнии, у которой слишком много денег. Так она сможет, не теряя гордости, продолжать смотреть на Помпея влюбленными глазами.

— Иди спать, — сказала сыну Аврелия с порога.

— Сейчас пойду. И благодаря тебе я буду спать крепче матроса, убаюканного сиреной.

— Слишком сильное сравнение.



Второго января Цезарь представил Палате для рассмотрения свой законопроект о земле. Палата содрогнулась при виде тридцати больших ведер для книг, расставленных у ног старшего консула. Длина первоначального варианта законопроекта теперь казалась ничтожной. Новый lex Iulia agraria содержал более ста глав.

Поскольку в курии Гостилия акустика была не очень хорошей, старший консул говорил громко. Он представил Сенату Рима удивительно краткий, но всеобъемлющий анализ этого огромного документа, носящего его имя. Да, у законопроекта было только одно имя. Очень жаль, но Бибул отказался от сотрудничества. Иначе закон можно было бы назвать lex Iulia Calpurnia agraria.

— Мои писари приготовили триста экземпляров. Время не позволило сделать больше. На двух сенаторов будет приходиться одна копия, и еще пятьдесят предназначено для народа. Я поставлю палатку возле базилики Эмилия с секретарем и помощником, чтобы члены Плебейского собрания, которые захотят познакомиться с законопроектом или высказать свое мнение, могли это сделать. К каждому экземпляру приложено краткое изложение со ссылками на соответствующие пункты или главы документа, если кто-нибудь из читателей заинтересуется одним положением больше, чем другим.

— Ты, наверное, шутишь! — фыркнул Бибул. — Никто и половины не прочтет!

— Я искренне надеюсь, что его прочитают все, — возразил Цезарь, вскинув брови. — Мне нужна критика, мне необходимы полезные предложения, я хочу знать, что в этом законопроекте неправильно. — Голос Цезаря посуровел. — Краткость — основа ума, но если краткость закона требует разъяснений, это означает, что закон плох. Все возникающие вопросы требуется проанализировать, исследовать, объяснить. Выдерживающее критику законотворчество — это длительный процесс. Почтенные отцы, я собираюсь предложить вам несколько коротких законопроектов. Но каждый мой законопроект я буду составлять сам, по схеме, которая предусматривает все возможные вопросы, возникающие в связи с ними.

Старший консул замолчал, ожидая реакции, но все молчали.

— Италия — это Рим, учтите. Общественные земли крупных и мелких городов, а также областей с самоуправлением принадлежат Риму. Благодаря войнам и миграциям по всему полуострову существует много округов, которые плохо используются и мало населены, как и любая часть современной Греции. В то же самое время Рим страдает от перенаселения. Благотворительное распределение зерна стало бременем, слишком тяжелым для казны. Говоря так, я отнюдь не критикую закон Марка Порция Катона. По моему мнению, это была отличная мера. Без нее мы столкнулись бы с бунтами и всеобщими волнениями. Но остается факт: вместо финансирования постоянно возрастающей доли раздаваемого зерна мы должны расселить Рим, предложив беднякам что-то другое, кроме армии. У нас еще остается около пятидесяти тысяч солдат-ветеранов, странствующих по всей стране, по ее селам и городам, без необходимых средств. Они не смогут осесть где-либо, когда этого потребует возраст, чтобы стать мирными, полезными гражданами, способными обзаводиться законным потомством. А ведь именно они в будущем должны обеспечить Рим солдатами. Они должны стать главами достойных семей, а не плодить безотцовщину, цепляющуюся за юбки нищих женщин. Если наши завоевания больше ничему нас и не научили, то, во всяком случае, они показали нам, что именно римляне сражаются лучше всех, что именно римляне добывают победы своим военачальникам, что именно римляне в состоянии выдерживать осады, которые длятся лет по десять. И только римляне после поражения способны собраться и сражаться вновь. Я предлагаю закон, согласно которому будет распределен каждый югер общественной земли, кроме двухсот квадратных миль в Кампании и пятидесяти квадратных миль возле Капуи, нашего главного тренировочного полигона для легионов. Закон включает общественные земли, прилегающие к таким местам, как Волатерры и Арреций. Когда я отправлюсь отмечать маршруты для перегона скота, я хочу знать, что они пролегают в основном по общественным землям, оставшимся на полуострове, за исключением Кампании. Но почему же я исключаю земли Кампании? Просто потому, что они арендуются очень давно и арендаторам придется без них трудно. Конечно, прежде всего имеется в виду пострадавший всадник Публий Сервилий, который, я надеюсь, к этому времени восстановит свой виноградник и унавозит его так щедро, как только смогут выдержать эти нежные растения.

Даже это высказывание не спровоцировало замечаний! Поскольку курульное кресло Бибула стояло чуть позади кресла Цезаря, он не мог видеть его лица. Но ему было интересно, почему Бибул молчит. И Катон молчал. Кстати, он опять явился без туники под тогой. Катон перестал носить тунику с тех пор, как его «обезьяна» Фавоний стал вхож в Сенат. Как городской квестор, Фавоний имел право посещать все заседания Сената.

— Я подсчитал, что свободные общественные земли обеспечат участками в десять югеров тридцать тысяч граждан, имеющих право голоса. При этом учитывается, что мы не будем отнимать общественную землю у тех, кто занимает ее согласно прежнему lex agraria. Остается найти достаточно земли, в данный момент находящейся в частном владении, еще для пятидесяти тысяч человек. Я рассчитываю посадить на землю пятьдесят тысяч солдат-ветеранов и тридцать тысяч человек городской бедноты Рима. Если в самом Риме не будет множества болтающихся по улицам солдат и тридцати тысяч городских бедняков, если все эти люди поселятся на плодородных участках в сельской местности, то казне придется тратить в год на семьсот двадцать талантов меньше. Добавьте еще двадцать тысяч с лишним ветеранов, которых мы расселим! Это будет значительным облегчением того бремени, которое закон Марка Порция Катона накладывает на общественные фонды. Но даже принимая во внимание покупку такого большого количества земли, находящейся в частном владении, казна может выделить необходимые финансы. И это произойдет благодаря значительно возросшим доходам от восточных провинций, даже если контракты по сбору налогов от восточных провинций будут снижены, скажем, на треть. Я не ожидаю тех двадцати тысяч талантов, которые Гней Помпей Магн добавил казне. Я не могу рассчитывать на эти деньги из-за Квинта Метелла Непота, ликвидировавшего пошлины и тарифы. Щедрый жест, лишивший Рим дохода, в котором он очень нуждался.

Была ли реакция? Нет, ее опять не было. Непот все еще управлял Дальней Испанией, но его брат Целер сидел среди консуляров. Время самому управлять своей провинцией, Дальней Галлией.

— Когда вы ознакомитесь с моим lex agraria, вы увидите, что он не преувеличивает наши реальные возможности. Никакого давления на сегодняшних землевладельцев, чтобы они продали свои участки государству. Закон не предусматривает и снижения цены на землю. Государство будет покупать ее по цене, определенной нашими уважаемыми цензорами Гаем Скрибонием Курионом и Гаем Кассием Лонгином. Существующие документы на землю считаются законными и оспариваться в суде не будут. Другими словами, если человек передвинул пограничные камни и никто не оспорил его действия, то площадь покупаемой земли будет определяться по состоянию на день продажи. Ни один получатель земли не сможет продать ее или съехать с нее в течение двадцати лет. И наконец, почтенные отцы, закон предлагает приобретать и распределять землю под наблюдением комиссии из двадцати старших всадников и сенаторов. Если Палата предоставит мне consultum, который я представлю народу, тогда она получит привилегию выбрать двадцать всадников и сенаторов для формирования комиссии. Если я не получу consultum, тогда эта привилегия переходит к народу. Будет также задействован комитет из пяти консуляров, наблюдающих за работой членов комиссии. Лично я ни в чем не буду принимать участия. Ни в комиссии, ни в комитете. Не должно возникнуть и тени подозрения в том, что Гай Юлий Цезарь стремится обогатиться или стать патроном тех, кого переселяют согласно lex Iulia agraria.

Цезарь вздохнул, улыбнулся, поднял руки.

— На сегодня достаточно, уважаемые члены Палаты. Я даю вам двенадцать дней на чтение законопроекта и подготовку к дебатам. Это значит, следующее заседание по обсуждению lex Iulia agraria состоится за шестнадцать дней до февральских календ. Но через пять дней Палата соберется снова. Это будет за семь дней до январских ид. — Он озорно улыбнулся. — Поскольку я не хочу слишком обременять вас, то приказал отнести двести пятьдесят экземпляров закона в дома двухсот пятидесяти самых пожилых членов этого органа. Пожалуйста, не забудьте о молодых сенаторах! Те из вас, кто читает быстро, после прочтения передайте ваш экземпляр молодым коллегам. Впрочем, я могу посоветовать младшим членам Сената попросить у старших разрешения ознакомиться с проектом совместно.

После этого Цезарь распустил собрание и ушел вместе с Крассом. Проходя мимо Помпея, Цезарь с серьезным видом поприветствовал Великого Человека кивком головы — не более.

У Катона нашлось что сказать, когда он вместе с Бибулом выходил из курии.

— Я прочту каждую строчку этих бесчисленных свитков! Я буду искать, за что зацепиться. Советую тебе сделать то же самое, Бибул, даже если ты ненавидишь читать законы. Нам всем необходимо прочитать.

— Он не оставил нам простора для критики своего проекта, если он на самом деле таков, как сказал Цезарь. Подвохов не найдется.

— Хочешь сказать, что ты — за этот закон? — рявкнул Катон.

— Конечно нет! — огрызнулся Бибул. — Я хочу сказать, что, если мы заблокируем его, это будет выглядеть скорее злобной выходкой, чем конструктивной критикой.

Катон был озадачен.

— А тебе не все равно?

— На самом деле все равно, но я надеялся на переработанную версию Сульпиция или Рулла — что-нибудь, к чему мы могли бы прицепиться. Нет смысла казаться народу более одиозными, чем это необходимо.

— Он слишком хорош для нас, — уныло протянул Метелл Сципион.

— Нет! — завопил Бибул. — Он не победит! Он не победит! Он не победит!



Через пять дней на заседании Сената обсуждали азиатских публиканов. На сей раз не было ведер — только один свиток, который Цезарь держал в руке.

— Данный вопрос мы не можем решить вот уже год, а в это время сборщики налогов, поступая безрассудно, систематически губят правление Рима в четырех восточных провинциях — Азии, Киликии, Сирии и Вифинии-Понте, — жестко начал Цезарь. — Суммы, которые цензоры назначили от имени казны, собрать невозможно. Каждый день, пока продолжается это позорное положение дел, наших друзей и союзников в восточных провинциях безжалостно обирают. И каждый день наши союзники в восточных провинциях проклинают Рим. Губернаторы этих провинций только тем и занимаются, что успокаивают сердитые делегации местных жителей и посылают ликторов и войска, чтобы те помогали сборщикам налогов выжимать деньги. Мы должны покончить с нашими потерями, почтенные отцы. Вот так, просто. У меня здесь законопроект, который я хочу представить в Трибутное собрание. Я намерен просить его снизить доходы от налогов с восточных провинций на одну треть. Дайте мне consultum. Две трети от чего-то намного больше, чем три трети от ничего.

Разумеется, Цезарь не получил consultum. Катон отговорил собрание, пустившись в рассуждения относительно философии Зенона и о том, как римское общество переделало ее в угоду себе.

На следующее утро вскоре после рассвета Цезарь созвал Трибутное собрание, наполнил его всадниками — сторонниками Красса и поставил вопрос на голосование.

— Если семнадцати месяцев предварительных обсуждений этого вопроса оказалось недостаточно, — заявил Цезарь, — то и семнадцати лет будет мало! Сегодня мы голосуем! А это значит, что документ для публиканов о снижении налогов должен быть готов не позднее чем через семнадцать дней!

Одного взгляда на лица заполнивших колодец комиций было достаточно, чтобы «хорошие люди» поняли: продолжать упорствовать в оппозиции опасно и бесполезно. Катон было заговорил, но его зашикали, а когда Бибул попытался что-то сказать, взметнулись кулаки. Такого быстрого голосования Рим еще не помнил. И доходы казны от восточных провинций оказались урезаны на одну треть. Толпа всадников приветствовала Цезаря и Марка Красса до хрипоты.