— Я начинаю думать, мистер Синклер, что вы подшучиваете надо мной. Что мое незамужнее положение и пожилые годы делают меня для вас предметом жалости и забавы.

— Нет-нет! — вскричал он в ужасе от такой ершистости. — Я всего лишь пытаюсь продлить наш разговор, ведь стоит мне ответить на ваши первоначальные вопросы, мисс Беннет, и он окончится.

— Ну, так окончим его, сэр. Ответьте мне!

— Я не имею ни малейшего представления о том, каков Аргус, и буквально, и фигурально. Его письма приходят по почте.

— У вас есть предположение, где он живет?

— Нет. Никаких пометок снаружи и никакого обратного адреса.

— Так-так. Благодарю вас, — и она повернула к нему плечо, чтобы заговорить с мистером Уайльдом.

Сокрушенный Ангус вернулся в свои комнаты в «Синем кабане», откусил голову Стаббсу и сел замышлять план, как ему упрочить свое знакомство с мисс Мэри Беннет. Обворожительнейшее создание! И откуда она раздобыла эту жуткую одежду? Как она может осквернять кожу цвета слоновой кости своей грациозной шеи прикосновением грубой саржи? Как может она нахлобучивать черную шапку поверх этих несравненных волос? Если бы Ангус когда-либо рисовал себе единственную женщину, которую попросил бы стать его женой (чего он никогда не делал), то обязательным условием поставил бы красоту и достоинство, само собой разумеется, но также и меру непринужденности в любой ситуации. Иными словами, дар легкого разговора, способность магически создать выражение живого интереса, даже если субъект, повод и объект были бы жутко скучны. Люди на виду нуждаются в таких женах. Тогда как его Мэри… как может он думать о ней столь собственнически после одной краткой и катастрофической встречи?.. Его Мэри была, подозревал он, светской идиоткой. Даже мисс Дельфиния Ботольф в свои шестьдесят, не меньше, лет воспрянула и закокетничала, когда ей был представлен такой желательный холостяк, как мистер Ангус Синклер. А мисс Мэри Беннет выставила свое плечо потому лишь, что он не мог подпитать ее страсть к плоду его собственной фантазии, Аргусу?

Он начал планировать. В первую очередь как встретиться с его Мэри, и не один, а много раз? Во-вторых, как произвести на нее впечатление своими неоспоримыми материальными и прочими достоинствами? И в-третьих, как понудить ее полюбить его? Наконец, влюбившись, он, к своему ужасу, обнаружил, что вещи, вроде светского идиотизма, значения не имеют. Поймав ее, он будет вынужден живописать миссис Ангус Синклер, как эксцентричную чудачку. Замечательное качество англичан, подумал он, питать пристрастие к эксцентричности. Другое дело Шотландия. Я обречен доживать остаток моих дней среди сэссенеков, как именовали их шотландские горцы.

Десять лет назад он проделал путешествие на юг из своего родного графства Вест-Лотиан в Лондон. Уголь и железо Глазго принадлежали его семье уже два поколения. Но для шотландца, настолько логичного пуританина, как его отец, богатство не служило извинением бездельничанья. Только что окончившему Эдинбургский университет Ангусу было предложено зарабатывать на жизнь самому. Он избрал журнализм; ему нравилась мысль получать плату за развлечения: он любил писать и любил совать нос в чужие дела. Не прошло и года, как он стал мастером прозрачных намеков и ничем не подкрепленных предположений; он до того ушел с головой в свою профессию, что мало кто, даже среди ближайших его друзей, имел хоть малейшее представление, кем и чем он является. Идеальнейшая тренировка для какого-нибудь Аргуса, так как по роду своей деятельности он бывал повсюду: серии убийств на фабрике, бунты и погромы. На всех путях жизни, включая, отнюдь не в последнюю очередь, бедняков, безработных и не подходящих для работы. Иногда он проникал на юг от границы обитания северных сэссенеков, и это научило его тому, что не важно, где бы ни находиться в Британии, в конечном счете все восходит к Лондону.

Когда одиннадцать лет назад его отец умер, наступил его шанс. Предоставив младшему брату Аластейру управлять семейным бизнесом, Ангус эмигрировал, подкрепленный огромным наследством в качестве старшего сына и с сознанием, что доход от бизнеса будет и дальше набивать его карманы золотом. Он купил дом на Гросвенор-сквер и принялся культивировать власть имущих. Хотя он не скрывал источники своих денег, но обнаружил, что никакого значения это не имеет, поскольку источники эти находились, так сказать, в другой стране. Однако вовсе оставить журнализм он не мог. Установив, что не существует газеты, занимающейся исключительно деятельностью палат парламента, он создал «Вестминстер кроникл» и заполнил этот пробел. Учитывая парламентскую летаргию и нежелание заседать чаще совершенно необходимого, еженедельных номеров оказалось совершенно достаточно. Выходи газета ежедневно, большая часть ее содержания оказалась бы однообразной и высосанной из пальца. Его шпионы проникли во все министерства от внутренних до иностранных дел, а армия и флот гарантированно обеспечивали обилие корма для ненасытной утробы его газеты. Естественно, у него работал без малого десяток журналистов, но все ими написанное проходило его личный контроль. Тем не менее свободного времени у него оставалось предостаточно. И потому год назад из небытия возник Аргус.

О, конечно, на протяжении лет было много любовных интрижек, но ни одна не оставила следа в его сердце. С дочерьми власть имущих мог быть лишь легкий флирт, и природная бдительность вкупе со значительным светским опытом помогали ему избегать серьезных когтей многих высокородных молодых женщин, прельщенных им… и его деньгами. Самым легким способом избавиться от низменных потребностей было завести любовницу, хотя он заботливо избегал выбирать на эту роль замужних светских дам, предпочитая оперных танцовщиц. Ничто в этой области его жизни не внушило ему особого уважения к женскому полу. Женщины, по убеждению Ангуса Синклера, были хищными, неумными, плохо образованными и, в лучшем случае, через пару-другую месяцев чудовищно скучными.

Только Элизабет Дарси покорила его, но в отстранении. Во-первых, она не была способна видеть дальше Фица, а во-вторых, под ее привлекательностью прятался теплый материнский темперамент. Каковы бы ни были шрамы мужчины, она готова была поцелуями подлечить их, и Ангус не думал, что подобная женщина останется интересной для него и на половину брачной жизни.

И вот теперь обнаружить, что избранница его сердца зациклена на его же собственном творении! Удар и полный иронии, и обескураживающий. Ангус, далеко не дурак, немедленно понял, что признайся он ей, она обольет его презрением, как притворщика. Он не практиковал того, что проповедовал, и не собирался этого делать, даже ради этой новой и мучительной эмоции — любви. Под властью пылкости Мэри приняла Аргуса таким, каким он представлялся, пусть же это так и остается.

Но о переходе мостов думать следует, когда он окажется перед ними. В первую очередь следует узнать его Мэри, понравиться ей, завоевать ее доверие. Какой же ты лицемер, Ангус/Аргус!

На следующее утро она получила от него записку с приглашением отправиться с ним на прогулку. Он был убежден, что это никак не оскорбит ее щепетильность. Джентльмен, сопровождающий леди по главным улицам Хартфорда сверхреспектабелен.



Мэри прочла его письмо и пришла к тому же заключению. Ее планы расследований во имя ее миссии — написать книгу — оставались настолько неколебимыми, насколько возможно, а зима давно уже тянулась нескончаемо, вопреки таким решительным личностям, как мистер Роберт Уайльд, леди Эпплби, миссис Маклеод, мисс Ботольф и миссис Маркхем. Как, спрашивала она себя, может хоть кто-то вести столь бессмысленное существование? Концерты, званые вечера, балы, приемы, свадьбы, крестины, прогулки, похороны, катание в экипажах, посещение лавок, игра на фортепьяно и чтение. Все это предназначено только для заполнения гигантских пустот в жизни женщин. У мистера Уайльда есть его юридическая практика, у замужних дам есть их мужья, дети и домашние кризисы, но она, подобно мисс Ботольф, пребывает в этом новомодном словечке — вакууме. Одной короткой зимы достало, чтобы подтвердить, что цель, которую она жаждала, была необходима для ее счастья.

А потому по получении записки Ангуса она встретила его на главной улице, полная нетерпения узнать побольше о нем, если не об Аргусе. В конце-то концов он публиковал письма Аргуса! Он был весьма презентабельным, безоговорочно респектабельным и отнюдь не заслуживал, чтобы им пренебрегли как спутником в прогулке, которую она так и так собиралась совершить. Волосы у него, решила она, когда они обменялись поклонами, смахивают на кошачью шкурку, гладкие и глянцевые, а что-то в чертах его лица было притягательным. И ее не огорчило обнаружить, что ее собственному росту вопреки, он был гораздо выше. Если выискивать недостатки в мистере Уайльде, то их лица находились на одном уровне. Мисс Беннет понравилось ощущение, что над ней нависают: тревожный признак женственности, который мисс Беннет незамедлительно подавила.

— В каком направлении вы хотели бы пойти? — спросил он, подставляя ей локоть для опоры.

Она, фыркнув, отвергла его галантность.

— Я еще не совсем обезножила, сэр! — сказала она, быстро шагая. — А пойдем мы вот в эту сторону, так как тут всего несколько шагов до полей и лугов.

— Вы любите сельские пейзажи? — спросил он, попадая в ногу.

— Вот именно. Красоты природы, не изуродованные безвкусной урбанистической скученностью людей.

— Да, бесспорно.

Ее представление о нескольких шагах, обнаружил он, превышало милю; жуткое платье, несомненно, прячет две сильные ноги. Но по завершении этих нескольких шагов перед ними начали распахиваться поля, и она пошла медленнее, с восторгом озираясь кругом.

— Полагаю, мистер Уайльд сообщил вам о моих планах? — спросила она, гибко перемахивая через перелаз.

— Планах?

— Расследовать беды Англии. Я приступлю с началом мая. Как странно, что мистер Уайльд не упомянул про это.

— Словно бы вдохновенная и необычная цель! Расскажите поподробнее.

Мэри нравились его дальнозоркие синие глаза, и она рассказала ему про свои намерения. Он слушал без малейшего намека на неодобрение; напротив, подумала она удовлетворенно, он принимал то, что она говорила, со всей серьезностью. И бесспорно, когда она кончила, он не попытался ее отговаривать.

— Где вы предполагаете начать?

— В Манчестере.

— А почему не в Бирмингеме или Ливерпуле?

— Бирмингем ничем от Манчестера не отличается. Ливерпуль — морской порт, и я не думаю, что общаться с матросами разумно.

— Что до матросов, вы правы, — сказал он вдумчиво. — Однако мне все еще непонятен ваш выбор Манчестера.

— Как и мне порой, — сказала она честно. — Полагаю, причина моего любопытства мой зять Чарльз Бингли, у которого, как говорят, есть «интересы» в Манчестере, так же, как и огромная сахарная плантация на Ямайке. Моя сестра Джейн — милейшее существо и прямо-таки преданна мистеру Бингли. — Она умолкла, нахмурилась и не продолжала.

Тем временем они достигли периметра яблоневого сада, начинающего пениться белыми цветками: после такой холодной зимы весна наступила рано и очень теплая, пробудив от спячки зверушек, насекомых и прочих. Каменная стенка, огораживающая пушистые деревья, была низкой и сухой. Ангус расстелил поверх нее носовой платок и жестом предложил ей сесть.

Удивляясь собственной кротости, Мэри села. Вместо того чтобы присоединиться к ней, он остался стоять чуть в стороне, не спуская глаз с ее лица.

— Я знаю то, о чем вы не скажете, мисс Беннет. Что вы тревожитесь за свою сестру. Что, если ее муж особенно эксплуатирует женщин и детей, и она испытает разочарование, способное убить ее любовь.

— А! — воскликнула она с судорожным вздохом. — Как вы проницательны!

— Я же читаю письма Аргуса, как вам известно. — Внезапно он перешагнул через ограду в сад и отломил ветку с ближайшего дерева.

— Оно уже в полном цвету, — сказал он, протягивая ветку ей с улыбкой, от которой у нее чуть-чуть перехватило дыхание.

— Благодарю вас, — сказала она, взяв ветку. — Однако вы лишили бедное дерево нескольких плодов.

В следующую секунду она уже встала на ноги и зашагала в сторону Хартфорда.

— Время уже позднее, сэр. Моя горничная забеспокоится, если я не вернусь домой вовремя.

Он не стал возражать, а просто пошел рядом с ней, позволяя ей идти в молчании. Я учусь, думал он; не смей ухаживать за ней, Ангус! Она не против, чтобы мы были друзьями, но малейший намек на ухаживание, и она захлопнется с грозным лязгом, почище браконьерского капкана! Ну, если ей нужен друг, я буду другом.



Это была первая из числа долгих прогулок, достаточных, чтобы породить трепет приятных ожиданий в сердцах приятельниц Мэри и наполнить мраком сердце мистера Уайльда. Какая партия! Камердинер Ангуса дал толчок сплетням, облетевшим все людские и, естественно, достигшим господских покоев. Мистер Синклер направлялся в Восточную Англию и не собирался задерживаться в Хартфорде дольше недели. И все же — вот он — увивается вокруг Мэри Беннет. Леди Эпплби поспешила дать званый обед в мэноре Шелби, на который мистер Уайльд приглашения не получил, а миссис Маркхем во время уютного вечера у нее в гостиной настояла, чтобы мисс Беннет села за фортепьяно, и к своему изумлению Ангус убедился, что игра Мэри на этом инструменте показывала немалый талант; безошибочные туше, подлинная выразительность, хотя она не слишком любила пользоваться левой педалью.

Ну а Мэри, как ни старалась, не могла противиться уловкам своего воздыхателя. Не то чтобы он хоть раз обронил слово, в которое она могла бы вложить романтический смысл, или позволил бы своей руке задержаться, когда их руки соприкасались; или бросил бы на нее того рода взгляд, на какие не скупился мистер Уайльд. Он держался с ней как брат, которого у нее никогда не было. Ну, что-то вроде, заключила она, повзрослевшего Чарли. По этим причинам чувство справедливости говорило, что она не может повернуться к нему спиной, хотя, заподозри она, о чем толкуют люди, мистер Синклер без сомнения тут же получил бы отставку.

А он, опасаясь за нее, прикусил язык. Через девять дней он знал самые крохотные аспекты ее планов и лучше понял, почему Фиц говорил о ней со столь ядовитой насмешкой. Она была именно такой женщиной, каких он презирал сильнее всего, так как ей не хватало внутреннего благоговения перед приличиями, и она обладала слишком сильной волей, чтобы подчиняться дисциплине. И не из-за какого-либо ущерба в нравственном чувстве, но просто она не видела, с какой стати она, старая дева в годах, должна соблюдать весь набор приличий. Юные барышни огораживались со всех сторон, потому что им надлежало лечь на брачное ложе девственными, тогда как тридцативосьмилетней старой деве не имело смысла опасаться мужской похоти или соблазнения. Тут, разумеется, она полностью ошибалась. Мужчины видели глаза под сонными веками, сочный рот, несравненный цвет кожи, и их ничуть не отталкивали ни ее возраст, ни жуткая одежда.

Учитывая ее возраст и еще предстоящие ей годы, ее средств было недостаточно для того образа жизни, на который она имела право; аренда дома обходилась ей в пятьдесят фунтов, ее слуги — в сто фунтов одного только жалованья, к которым следовало прибавить их стол и кров; Ангус подозревал, что супружеская пара, которую нашел ей мистер Уайльд, обсчитывает ее, как и кухарка. Ее доход не позволял ей содержать верховую лошадь или какой-нибудь экипаж. Если Ангус вообще ее понимал, то во всяком случае ему было ясно, почему она отказывается обзавестись компаньонкой. Эти женщины были без исключения томительно скучными, необразованными и невыносимыми для такой натуры, как Мэри Беннет, чья природная энергия преодолевала и эту одежду, и жизнь, которую по велению общества ей полагалось вести. Вот чего он не мог себе представить, так это, какой личностью она была до самого последнего времени, как успешно она подавляла свои устремления. И все во имя долга.

Забрать девять тысяч пятьсот фунтов было безумием — зачем? Ее объяснение вынюхивающему Ангусу сводилось к тому, что эти деньги могут ей понадобиться для ее журналистских расследований — вопиющий вздор.

— Насколько я понял, путешествовать вы намерены на перекладных? — спросил он у нее.

Она возмутилась.

— На перекладных? Вот уж нет! Ведь это будет обходиться мне в три-четыре гинеи в день, даже за одну лошадь и воняющую коляску! Не говоря уж о полукронах, которые мне придется платить почтальону. Боже мой, конечно, нет! Я буду путешествовать в почтовых каретах.

— Но хотя бы дилижансом, — сказал он все еще в полной растерянности. — Дилижанс на Манчестер ежедневно отбывает из Лондона, и хотя через Хартфорд он не проезжает, то через Сент-Олбенс обязательно. И вы будете на месте в следующий же вечер.

— После ночи, проведенной сидя в трясущейся колымаге! Я отправлюсь на север из Хартфорда в почтовой карете на Грэнтем, прерывая поездку каждый вечер, чтобы переночевать в гостинице, — сказала Мэри.

— Да, разумеется, это имеет смысл, — сказал Ангус, кивая. — Почтовые гостиницы обеспечат вас удобным ночлегом и хорошим ужином к тому же.

— Почтовые гостиницы? — Мэри фыркнула. — Уверяю вас, сэр, что останавливаться в почтовых гостиницах мне не по карману! Я обойдусь более дешевым ночлегом.

Он прикинул, не возразить ли, и раздумал.

— Но Грэнтем ведь слишком далеко на востоке, — сказал он вместо того.

— Мне это известно, но, поскольку он расположен на Большом Северном тракте, у меня будет выбор между почтовыми каретами, — сказала она. — Из Грэнтема я проследую на запад до Ноттингема, оттуда в Дерби и далее до Манчестера.

Как все-таки стеснены ее обстоятельства, прикинул он. Ее девяти тысяч пятисот фунтов ей до старости не хватит, а потому, быть может, гордость воспрещает ей сказать ему, что от Фица она, как ей известно, больше ничего не получит, а тогда понятно, что в своей миссии расследования она должна всячески экономить. И все же, зачем забирать деньги?

И тут в голову ему пришла возможная отгадка: да потому, что едва деньги положены в банк, она без малейшей тени сомнения знает, что они там. Для такой женщины, как Мэри Беннет, вложение под четыре процента было равносильно их исчезновению: ее деньги могли рассеяться, будто клуб дыма, став жертвой еще одного мыльного пузыря вроде Компании Южных Морей. Затем ему представилось более зловещее объяснение: она опасалась, что если оставит деньги вложенными, Фиц каким-нибудь способом сможет отнять их у нее. Во время многих их прогулок она откровенно говорила о нем без особого уважения и без всякой любви. Фица она не боялась, но боялась его власти.

Ангус не боялся Фица или его власти, но он боялся за Мэри. Ее равнодушие к одежде приводило к тому, что она не выглядела той, кем была: женщиной благородного происхождения с некоторым состоянием. Ее соседи в почтовой карете, торопливо думал Ангус, примут ее за гувернантку самого низкого пошиба или даже за старшую горничную. Ах, Мэри, Мэри! Ты и твоя дурацкая книга! И зачем я только измыслил несуществующего человека по имени Аргус!

Однако в голову ему не приходило, так как она ни разу об этом не упомянула, что она собиралась заплатить по меньшей мере девять тысяч фунтов издателю за опубликование ее книги. Так что в одном он не ошибся: она перевела свои деньги в банк, потому что опасалась власти Фицуильяма Дарси.

На десятый день своего пребывания в Хартфорде он решил, что долее терпеть не в силах. Лучше переживать за ее судьбу в Лондоне, не видя ее, чем позволять и дальше своим глазам упиваться ею, пока апрельские цветки усыпают землю лепестками. Однако он не мог попрощаться, не осмеливался встретиться с ней из опасения, что не выдержит и признается в любви, как он знал, безответной. Понося себя, как труса и прохвоста, он приказал заложить свой экипаж сразу после завтрака и уехал из Хартфорда, не сказав своей любви, что он уезжает, и не оставив ей записки.

Сообщение о его отъезде быстрее птицы полетело от хозяина «Синего кабана» к младшему клерку мистера Уайльда и к лакею мисс Ботольф. Он и она оказались на крыльце мисс Беннет еще до того, как слишком прилежащий высокой Церкви священник церкви св. Марка прозвонил Ангелюс.

Мэри выслушала их новость невозмутимо, хотя под внешним спокойствием ощутила печаль, которую всегда испытывала, когда визиты Чарли подходили к концу. С явным ликованием мистера Уайльда она разделалась самым сокрушительным образом и заверила парочку, что уже некоторое время была осведомлена об отъезде мистера Синклера. Когда мисс Ботольф тяжеловесно намекнула на обманутые надежды, она была проигнорирована; пусть высший свет Хартфорда и предвкушал счастливое Извещение, но не Мэри. Для нее Ангус был просто добрым другом, которого ей будет не хватать.

— Может быть, он вернется, — сказала миссис Маклеод на исходе апреля.

— Если он собирается вернуться, София, ему лучше поторопиться, — сказала миссис Ботольф. — Мэри отправляется в свои путешествия очень скоро, хотя мне бы хотелось, чтобы она держала их не в таком секрете. И как это мистер Дарси позволяет ей отправиться в почтовой карете?

— Гордость, — сказала миссис Маркхем. — Ставлю полпенса против ничего, он и не знает, что она едет в Пемберли, хотя, замечу, ее вещи были упакованы и отосланы в Пемберли заранее.

— А она сильно расстроилась из-за мистера Синклера? — спросила леди Эпплби. Проживая в мэноре Шелби в десяти милях от города, она всегда все узнавала последней.

— Да ничуточки не расстроена. Я бы даже сказала, что она счастлива, — ответила миссис Маклеод.

— Путь для Роберта Уайльда расчищен, — сказала мисс Ботольф.

Миссис Маркхем вздохнула:

— Она и за него не пойдет.



— Я собираюсь домой в Пемберли, — сказал Чарли на десятый день мая, — и очень бы хотел, чтобы вы поехали со мной, Оуэн.

Темные брови поднялись. Мистер Гриффитс посмотрел на своего подопечного с изумлением.

— Вы завершили семестр, я знаю, но Пемберли? Ваш отец ведь будет там, а вам это всегда против шерсти.

— Да, черт побери! Однако остаться тут я не могу.

— Почему же?

— Мэри.

— Ах да! Она уже начала свою одиссею?

— Скорее всего.

— Но чем ваше присутствие в Пемберли поможет?

— Ближе к местам ее посещений. К тому же папаше, если я его знаю, будет известно обо всех ее передвижениях. Ей может потребоваться друг в суде.

— Ваша мать действительно говорила, что он недоволен планами вашей тетушки, но вы же не думаете, что он поделится своими сведениями с вами?

— Нет. — Чарли ссутулился, но его выразительное лицо говорило больше, чем сказали бы просто слова. — Никто не сочтет странным, если я приеду домой пораньше, ведь я не смог выбраться туда на Рождество. Папаша проигнорирует мое присутствие, а мама будет в восторге. Если вы будете со мной, мы сможем произвести разведку в направлении Манчестера. До него от Пемберли всего лишь день езды. Мы можем делать вид, будто отправляемся на прогулки по верескам или посмотреть примечательности Камберленда. У нас найдется множество поводов покидать Пемберли на несколько дней подряд.

Было очевидно, что малый изнывает от желания сорваться с узды, хотя Оуэн не мог вообразить, каким образом он надеется провести отца. В тот единственный раз, когда он повстречался с мистером Дарси, Оуэн испытал сильнейшую антипатию вкупе с убеждением, что только глупцы пойдут ему наперекор. Разумеется, отношения между отцом и сыном — особого рода и отличаются от любых других, но он не мог отогнать ощущения, что Чарли лучше бы держаться от Пемберли подальше. Оказаться под ногами, если мистер Дарси решит дисциплинировать свою невестку, только заметно ухудшит положение. За год, слушая Чарли — большого болтушку, когда он не сидел, уткнувшись в книгу, — Оуэн узнал много такого, чего Чарли вовсе и не собирался рассказывать. А после письма мисс Мэри Беннет переписка между ним и матерью крайне участилась: и она, и он отвечали на очередное письмо, едва его получив. Мистер Дарси был крайне раздражен; мистер Дарси решил не сопровождать дядю Чарльза в Вест-Индию; мистер Дарси произнес сокрушающую речь в парламенте против филантропствующих болванов; мистер Дарси перенес приступ мигрени, продолжавшийся неделю; мистер Дарси внезапно сменил херес на виски перед обедом; мистер Дарси жестоко отшлепал милую малютку Кэти за шалость; и так далее, и тому подобное. Эти бюллетени о происходящем в Пемберли (и в Лондоне) только вызывали у Чарли припадки дурных предчувствий и завершились его собственной мигренью в тот самый день, когда ему предстоял устный экзамен; он явно унаследовал недуг своего отца, если не его железный характер.

— Не могу счесть это разумным, — сказал Оуэн, зная, что Чарли ощетинится, скажи он больше.

— С этим я согласен. Крайне неразумно. Но это ни на йоту не уменьшает необходимость поехать туда. Пожалуйста, Оуэн, поедем вместе.

Перед его глазами возникло видение диких, неукрощенных просторов сельского Уэльса, но отказать в этой просьбе было невозможно; Оуэн вычеркнул из памяти свое намерение провести лето, бродя по Сноудонии, национальному парку его родного края, и кивнул.

— Ну, хорошо. Но если ситуация станет невыносимой, я уеду, чтобы не оказаться в нее втянутым. Быть вашим тьютором, Чарли, для меня подарок Небес, и я не могу рисковать, что так или иначе задену кого-нибудь из членов вашей семьи.

Чарли просиял.

— Договорились, Оуэн. Только вы должны позволить мне оплачивать все каждый раз, когда мы будем отправляться куда-нибудь. Обещаете?

— С радостью. Если мои родители правы, каждый лишний фунт необходимо отсылать домой. Мы должны скопить достаточное приданое для Гвинет.

— Нет, правда? Хорошая партия?

— Чрезвычайно.

— По-моему, идиотично, что за девушкой должны давать приданое, раз ее жених — чрезвычайно хорошая партия, — сказал Чарли с подковыркой.

— Готов повторить, но тем не менее это так. С тремя дочерьми, которых надо выдать замуж прилично, отец вынужден прибегать к уловкам, чтобы создать впечатление, будто он дает за ними хорошее приданое. Морфид в будущем году покинет классную комнату.

* * *

В былые дни природный здравый смысл Элизабет не позволил бы ей довериться кому-то столь для этого неподходящему, как ее сын, чьи чувства были не менее уязвимы, чем сильны. Но теперь она отбросила такие соображения — она должна, должна поговорить с кем-нибудь! Джейн не только недомогала, но совсем пала духом. Чарльз на год отправился на Ямайку и оставил ее одну. Его владения на этом идиллическом острове были обширными и настолько зависели от рабского труда, что рабу и после многих лет никак нельзя дать вольную, говорил он теперь. Когда в свое время Джейн узнала, что у него есть несколько сотен рабов, она пришла в ужас и взяла с него обещание, что он освободит их, елико возможно быстрее. Пусть работают на него, как свободные люди — так требует честь. Но он был вынужден мягко сообщить ей, что его рабы, получив вольную, работать на него не станут. Объяснить почему, было ему не под силу; Джейн понятия не имела о порядках, существующих на сахарных плантациях Вест-Индии, и не поверила бы ему, открой он ей это. Порки, цепи и скудные пайки были непостижимы ее уму, и она зачахла бы от одной только мысли, что ее возлюбленный Чарльз прибегает к ним. То, чего Джейн не знает, не будет удручать ее сердце — таково было кредо Чарльза Бингли.

Замужем за более откровенным человеком, Элизабет не питала подобных иллюзий. Кроме того, она знала, что похищать негров с сырого и душного западного берега Центральной Африки стало гораздо труднее, чем в прошлом, и это намного сократило поставки новых рабов, а также повысило цены. По ее мнению, владельцам плантаций следовало смириться с неизбежным и в любом случае освободить своих рабов. Невозможно, сказал Фиц, поскольку чернокожие способны работать в тропическом климате, но белые — нет. Довод, как считала Элизабет, отдававший софистикой, хотя спокойствия ради вслух она этого не сказала.

Однако сопротивление и даже бунты рабов на плантациях нарастали вопреки усилиям подавлять их. По этой причине Чарльз Бингли не смог отложить свое теперешнее плавание через Атлантику. Когда Элизабет узнала, что Фиц предложил поехать с ним, она удивилась, но после недолгих размышлений поняла почему: Фиц много путешествовал, но не на запад от Гринвича. Его заграничные поездки были дипломатическими, даже включая посещения Индии и Китая. Всегда на восток от Гринвича. Будущему премьер-министру следовало лично ознакомиться со всем миром, а не только с половиной его. Фиц, никогда не уклонявшийся от своих обязанностей, намеревался воспользоваться путешествием свояка, как идеальной возможностью ознакомиться с положением дел в Вест-Индии.

То, что у кого-то, столь незначительного, как Мэри, была власть принудить ее мужа нарушить свои планы, не пришло Элизабет в голову, и когда Фиц объявил, что Чарльз отправится на Ямайку один, она удивилась.

— Вини свою сестрицу Мэри, — сказал он.

Каким образом планы Мэри стали столь широко известны, было тайной для Элизабет. Сначала письмо Чарли в феврале, написанное в таком смятении, что оно внушило тревогу и ей. Затем она получила заботливое письмецо мистера Роберта Уайльда, которого даже не помнила на похоронах мамы — местные плакальщики не были представлены. Он умолял, чтобы она использовала свое влияние и убедила мисс Беннет не путешествовать в плебейской почтовой карете, ставя под угрозу свою безопасность, а не только добродетель. Затем Ангус прислал записку такого же содержания! Послания леди Эпплби и мисс Ботольф были заметно менее конкретными; их обеих, казалось, пугали не предполагаемые путешествия Мэри, а ее эксцентричность, так как они, видимо, считали, что она отвергает завидные предложения руки и сердца. Поскольку из деликатности ни та, ни другая никаких имен не упомянули, Элизабет была избавлена от новости, что первым в их списке значится Ангус Синклер.

Вдобавок к ее тревогам Фиц пригласил в Пемберли гостей на столько времени, на сколько они пожелают; срок, который вряд ли превысит неделю, если говорить о герцоге и герцогине Дербиширских, епископе Лондонском и спикере палаты общин с супругой. Вероятно то же относилось к Джорджиане и генералу Хью Фицуильяму. Но вот мисс Каролина Бингли, миссис Луиза Хэрст и ее дочь Летиция, она же Букетик, скорее всего останутся на все лето. Сколько пробудет мистер Ангус Синклер, она понятия не имела. И вот теперь две поспешно нацарапанные строчки от Чарли предупредили о его приезде… с мистером Гриффитсом, только его не хватало! Разумеется, Пемберли с его сотней комнат обеспечил бы прием и вдесятеро большему числу гостей; труднее было найти армию слуг, чтобы обслуживать гостей и их слуг, хотя Фиц никогда не скупился на плату дополнительной прислуге. Сверх того хозяйка Пемберли была не в настроении придумывать развлечения, как того требовал дом, полный гостей. Ее мысли были сосредоточены на Мэри.

Не в обычае Фица было проводить весну и начало лета в поместье. Чаще всего гостей туда он приглашал в августе, когда английская погода вероятнее всего могла стать неприятно жаркой. В другие годы с апреля по июль он исчезал куда-нибудь на континент или на Восток.

Элизабет май обычно радовал прогулками, чтобы посмотреть, какие цветы распустились, долгими часами с дочерьми, поездками к Джейн, чтобы услышать, как поживают семь ее мальчиков и одна девочка. А теперь ей предстояла встреча с брызжущей ядом Каролиной Бингли, с воплощением совершенства Джорджианой Фицуильям и невыносимо скучной миссис Спикер палаты общин. Нет, право, это уж чересчур! У нее не будет даже времени узнать про жизнь Чарли в Оксфорде… ах, как ей его не хватало на Рождество!

Приехав накануне прибытия гостей, Чарли только улыбнулся на ее извинения, что дом будет переполнен, а у нее не найдется ни одной свободной минуты.

— Оуэн никогда прежде не бывал в этой части Англии, — объяснил он бесхитростно, — так что мы будем целые дни совершать верховые прогулки. Уроженца Уэльса и кряжей Сноудонии дербиширский Скалистый Край разочаровать не может.

— Я отвела мистеру Гриффитсу комнату рядом с твоей, а не в Восточном крыле с остальными гостями, — сказала она, глядя на сына с легкой грустью — как он изменился за этот год вдали от дома!

— О! Чудесно! Дербиширы приедут?

— Разумеется.

— Вот и каюк тюдоровским апартаментам, единственно другой спальне, где я разрешил бы Оуэну преклонить главу.

— Какой вздор ты болтаешь, Чарли, — сказала она, смеясь.

— Еда по распорядку лондонского дома?

— Более или менее. Обед точно в восемь — ты знаешь, как твой отец ценит пунктуальность, а потому не опаздывайте.

На щеках Чарли возникли две ямочки, его глаза затанцевали.

— Если мы будем непунктуальны, мама, я улещу Парментера на два подноса в старую детскую.

Это уже чересчур! Она не смогла удержаться, чтобы не обнять его, пусть он и воображает, будто стал слишком взрослым для такого к себе отношения!

— Ах Чарли, так приятно тебя видеть! И вас также, мистер Гриффитс, — добавила она, улыбнувшись молодому уэльсцу. — Будь мой сын один, я тревожилась бы сильнее. Ваше присутствие — залог его хорошего поведения.

— Много ты знаешь, мама, — сказал Чарли.



— Полагаю, мой сын приехал в Пемберли, потому что рассчитывает быть поближе к своей тетушке Мэри, — сказал мистер Дарси мистеру Скиннеру.

— С ним его тьютор, так что он не наделает много глупостей. Гриффитс разумный человек.

— Справедливо. А где его тетушка Мэри? — спросил Фиц, протягивая Неду бокал вина.

Они были в Большой библиотеке, слывшей лучшей в Англии. Огромная комната! Сводчатый потолок прятался в тенях вверху, а обстановка была темно-красной, вишневой и блестела позолотой. По стенам тянулись уставленные книгами полки, рассеченные балконом на полпути к потолку; красивая винтовая лестница, украшенная искусной резьбой, открывала любителям рыться в фолиантах путь к небесам, а лесенки красного дерева на колесиках позволяли дотянуться до любого тома. Даже два массивных многостекольчатых окна в готическом стрельчатом стиле не могли обеспечить достаточное освещение. Люстры, свисавшие под балконом и по периметру потолка, то есть над центром комнаты, для чтения были бесполезны. Балкон поддерживали колонны с веерными капителями, а позади них в озерцах света от горящих свечей располагались пюпитры, столы, стулья. Внушительное бюро Фица занимало амбразуру одного из окон. Обитые пунцовой кожей мягкие диванчики стояли на персидских коврах, устилавших пол, а два пунцовой кожи покойных кресла расположились по сторонам камина левантийского мрамора, щеголяющего горельефами двух розовато-желтоватых нереид.

Они сидели в креслах у камина: Фиц — прямой, как шомпол, такова уж была его натура, Нед — закинув ногу в сапоге на ручку кресла. Казалось, им было легко друг с другом — два старых приятеля, расслабляющиеся после дня охоты. Но охота была не на зверей, а дружба — не равных по положению.

— В данное время мисс Мэри в Грэнтеме ожидает почтовую карету в Ноттингем. Они не ежедневны.

— Грэнтем? Почему она не отправилась на запад от Пеннин прямо в Дерби, если ее цель Манчестер?

— Тогда пришлось бы ехать через Лондон, а, по-моему, она женщина не из терпеливых, — ответил Нед. — Она пересекает Пеннины на Дерби через Ноттингем.

У Фица вырвался легкий смешок.

— Ну, это превосходит все! Конечно, она женщина нетерпеливая. — Посерьезнев: — Ты сумеешь следить за ней?

— Без труда. Но из-за твоих ожидаемых гостей я подумал, что лучше заехать сюда, пока она ждет в Грэнтеме. Завтра я вернусь следить за ней.

— А она привлекает к себе внимание?

— Нисколько. Тут надо отдать ей должное, она сдержана — ни пустой болтовни, ни каких-либо выходок. Не будь она такой красивой женщиной, я бы рискнул сказать, что она не нуждается в присмотре. Но она притягивает внимание самых разных мужчин: кучеров, почтальонов, грумов и конюхов, трактирщиков, половых, пассажиров на крыше и козлах. Те, кто внутри кареты с ней, не опасны — старые хрычи и мужья на коротком поводке.

— Ей приходилось отбиваться от амурных приставаний?

— До сих пор нет. По-моему, она не понимает, что разжигает мужскую похоть.

— Да, скорее всего. Если откинуть ее досадную эксцентричность, она вообще скромное создание.

— Мне кажется, Фиц, — сказал Нед старательно безразличным тоном, — ты излишне тревожишься. Ну, чем в конечном счете она может тебе повредить? Ведь никто и внимания не обратит на ее жалобы и не станет ее слушать, если она попытается чернить Дарси, что бы там ни сочинял Аргус в своих письмах. Ты — великий человек. Она — никто.

Фиц вытянул длинные ноги и скрестил лодыжки, глядя в рубиновую глубину своего бокала. Его лицо исполнилось горечи.

— Ты был ограничен Пемберли и не знал эту семейку, когда все они были вместе, Нед, вот в чем беда. В те дни ты никуда меня не сопровождал. Моя озабоченность Мэри Беннет ничего конкретного под собой не имеет, простая предосторожность. Моя репутация — это мое все. Хотя Дарси в родстве со всеми королями, когда-либо занимавшими английский трон, они избежали замаранности более глупых людей — людей, урывавших великие почести, верховные посты. Теперь, наконец, после тысячи лет ожидания в моей власти вознести имя Дарси абсолютно безупречным образом — как избранного главы английского парламента. Герцог? Фельдмаршал на поле боя? Устроитель королевского брака? Ха! Жалкие пустячки! Англия никогда не падала так низко, как при Ганноверцах — мелкие немецкие князьки с именами длиннее их родословной! Зато ее парламент поднимался точно пропорционально мельчанию ее государей. Премьер-министр, Нед, в эти дни нашего века подлинно превосходит кого бы то ни было. Сто лет назад это все еще было пустое звание, передававшееся в палате лордов от одного другому, будто графин портвейна, тогда как сегодня оно начинает опираться на палату общин. Передается по воле избирателей, а не закоснелая привилегия неизбираемой олигархии. Как премьер-министр я займусь послебонапартовской Европой. Пусть его русская кампания и покончила с ним, но континент после него лежит в развалинах. Я приведу его в порядок и буду величайшим государственным деятелем всех времен. Ничто не должно стоять у меня на пути.

Нед смотрел на него, сдвинув брови: вопреки всей их многолетней близости, эту сторону Фица он знал не настолько хорошо, как хотел бы.

— Но при чем тут эта женщина? — спросил он.

— Очень даже причем. Есть присловье такое старое, что давно забыто, кто произнес его первым: «Грязь прилипает». Ну, даю тебе клятву, что ни единый, самый крохотный комочек грязи не запачкает имя Дарси из Пемберли! Семья моей жены двадцать лет была шипом в моем боку. Сначала матушка, источник непрерывных неприятностей — стервы, вроде Каролины Бингли распускали рассказы о ее выходках по всему Вест-Энду столь же смешные, сколь и губительные. Как я корчился! И когда отец услужливо умер, я запер ее вдали от Лондона. Для того лишь, чтобы обнаружить, что гидра отрастила еще одну голову — Лидию. С ней я разделался, отлучив от приличного общества и навсегда поместив в Ньюкасле. Затем Джордж Уикхем был выгнан из страны, и я поручил тебе попасти ее, когда она подбиралась слишком близко к Пемберли. Хотя эта голова не отсечена начисто, она висит на лоскуте кожи и сама подняться не может. А теперь как раз, когда мои планы должны принести плоды, возникает худшая по сей день из голов гидры — сестрица Мэри. Вреднейшая творительница добра!

Подобрав ноги, Фиц наклонился вперед, его худое лицо освещал мрачный, очень старый гнев.

— Вообрази, будь добр, что эта творительница добра с лицом боттичеллиевского ангела пишет свою жуткую книгу — книгу, которая, быть может, обвиняет Дарси из Пемберли в неких преступлениях. Что скажут свет и парламент? Грязь прилипает.

— Я не понимал, — медленно сказал Нед, — что ты так твердо решил идти своим собственным путем.

— Говорю тебе, я буду премьер-министром этих островов!

— Серьезно, Фиц, позволь ей написать книгу. Никто же не станет ее читать.

— Откуда такая уверенность? Красивые женщины не остаются незамеченными, Нед. Что, если Ангус Синклер прознает про ее книгу? Целеустремленный человек с друзьями повсюду. И к тому же человек, который поднял весь этот тарарам, сделав Аргуса знаменитостью?

— Фиц, ты преувеличиваешь! Почему ее книга должна иметь хоть какое-то отношение к Дарси? Она ищет сведения о тяготах бедняков. Право, это буря в чайной чашке.

— Некоторые чайные чашки способны расшириться настолько, что вместят океан. — Фиц налил еще вина себе и Неду. Опыт научил меня, что семейка Беннет — это непрерывная катастрофа, вот-вот грозящая разразиться. Я не пророк обреченности на гибель, но всякий раз, когда родственники моей жены задирают свои безобразные головы гидры, я трепещу. У них есть манера сокрушать мои удачи.

— Будь они мужчинами, разделываться с ними было бы проще, я это вижу. — Темное лицо стало еще темнее. — Молчание мужчин можно обеспечить тем или иным способом. Но женщины чертовски трудны.

— Я никогда не просил об убийстве.

— Знаю, и я благодарен. Однако, Фиц, если когда-нибудь в нем возникнет необходимость, я в полном твоем распоряжении.

Фиц в ужасе отодвинулся.

— Нет, Нед, нет! Я могу понять избиение до полусмерти какого-нибудь упрямого идиота, но ни в коем случае до смерти! Я запрещаю это.

— Само собой. Забудь. — Нед улыбнулся. — Лучше думай о том, как станешь премьер-министром и как горд я буду.



Первым прибывшим гостем был Ангус Синклер, до того ему не терпелось побыстрее водвориться в этом сногсшибательном дворце. Отведенные ему апартаменты были отделаны цветами клана Синклеров, как придумал Фиц, впервые пригласив Ангуса девять лет назад. Способ показать, что он всегда желанный гость и на любой срок. Его камердинер Стаббс был не менее удовлетворен своей душной комнатушкой, примыкающей к гардеробной. По убеждению Стаббса, худшей чертой гощения в поместьях было размещение слуг на утомительном расстоянии, включающем много ступенек, от спальни хозяина; к тому же камердинеру на самой верхушке дерева никак не пристало якшаться с толпами прочих слуг. Ну, таким его жребий не был в Пемберли, где, как он, к своему величайшему удовлетворению, знал, у камердинеров и камеристок с самой верхушки дерева была даже собственная столовая.

Предоставив необычно сангвиничному Стаббсу распаковываться, Ангус направился в библиотеку, от которой у него всегда дух захватывало. Господи, что сказал бы любой член Королевского Общества, если бы он ее увидел? А он не сомневался, что никто из них ее не видел, так как Фиц не вращался в кругу людей, посвятивших себя развитию знаний и наук. Завороженный, он прохаживался, щурясь на корешки многих тысяч фолиантов и томясь желанием привести в порядок эти сокровища. Было очевидно, что никто, истинно любящий книги, не поставил бы Апулея рядом с Апицием или Софокла с Еврипидом и Эсхилом, не говоря уж о скоплении всех путешествий, завершавшихся открытиями, на расстоянии в полкомнаты от трактатов по френологии или теории флогистона.

В одной нише он обнаружил документы Дарси, огромное скопление плохо переплетенных или даже вообще не переплетенных списков дарования и приобретения земельных участков, арендаторов, собственности, помимо Пемберли, ссылок на королевские указы, приписок к завещаниям, а также биографических сведений о Дарси роялистах, йоркистах, католиках, якобитах, норманнах, саксах и датчанах.

— А! — раздался чей-то голос.

Его владелец ловко проскользнул между диванчиками, очень-очень молодой человек с красотой Элизабет, пышной шевелюрой каштановых волос и своим характером, который, как вскоре установил Ангус, сочетал целеустремленность и любопытство. Очевидно, сын Чарли, обманувший ожидания.

— Обнаружили семейные скелеты, э? — спросил он, ухмыляясь.

— Давнишние. Но мне претят не кости, а полнейший хаос вокруг. Книги просто плачут, чтобы их разобрали, каталогизировали и расставили соответственно. А семейным документам место в безопасной для огня камере.

С расстроенным выражением Чарли энергично закивал:

— Я так и говорю папаше, но он говорит, что я слишком опаслив. Великий человек, мой отец, но не книжный червь. Попытаюсь снова, когда стану старше.

Ангус провел рукой по документам.

— Дарси как будто были сторонниками более законной династии — Йорков, а не Ланкастеров.

— Да-да. Вдобавок Оуэн ар Тюдор был выскочкой, а его сын для Дарси — узурпатором. А как Дарси тех лет ненавидели электора Георга!

— Меня удивляет, что Дарси не католики.

— Троны всегда оказывались важнее религии.

— Прошу у вас прощения! — воскликнул Ангус, спохватившись. — Я Ангус Синклер.

— Чарли Дарси, наследник сокрушительного здания. Единственное, что мне в нем дорого, так эта комната, хотя я бы раздраконил ее, а затем собрал бы более логично. Папаша превратил комнату куда поменьше в свою Парламентскую библиотеку — отчеты и протоколы, заседания палат, своды законов — и работает там.

— Сообщите мне о дне, когда вы начнете громить эту комнату, и я с радостью помогу вам. Хотя больше всего она нуждается в капельке солнечного освещения.

— Неразрешимая проблема, мистер Синклер.

— Ангус. По крайней мере когда мы не в окружении бомонда.

— Ну, так Ангус. До чего странно! Я никогда не думал, что владелец «Вестминстер кроникл» окажется человеком вроде вас.

— А какого рода человеком вы его воображали? — спросил Ангус с веселыми искорками в глазах.

— Ну, необъятное брюхо, небритость, пятна супа на галстухе, перхоть и, пожалуй, корсет.

— Нет-нет, вы никак не можете объединить пятна от супа и перхоть с корсетом. Первые указывают на пренебрежение внешним видом, тогда как корсет свидетельствует о непомерном тщеславии.

— Ну, сомневаюсь, что вы когда-либо осыплетесь перхотью или будете нуждаться в корсете. Как вы умудряетесь сохранять свою фигуру в таком месте, как Лондон?

— Я предпочитаю фехтование боксу и пешие прогулки верховым.

Они опустились на два диванчика почти рядом, но визави, и продолжали закладывать фундамент крепкой дружбы.

Жаль, тоскливо подумал Чарли, что Ангус не мой отец! Характер у него именно такой, каким должен быть отцовский — понимающий, прощающий, твердый, с юмором, умный, не отягощенный предрассудками. Ангус принял бы меня именно таким, каков я, и не унижал бы, как ни на что не годного. Не считал бы изнеженным только из-за моего лица. Я же не виноват, что лицо у меня такое!

Ангус же думал, что наследник Фица меньше всего походит на хлипкого женоподобного слизняка, какого он ожидал увидеть. Хотя он приехал в Пемберли в девятый раз, знаком с Чарли он не был, как и с четырьмя девочками. Фиц держал детей, даже семнадцатилетних, в классной комнате. Теперь, впервые глядя на наследника Фица, он страдал за мальчика. Да, Чарли не отличался ни бычьим телосложением, ни атлетической жилкой, но интеллект его не оставлял желать ничего лучшего, как и чувства. И ни намека на женоподобную расслабленность! Если он поставит перед собой цель, то горы сдвинет для ее достижения, но никогда — насилием, никогда не за счет других. Будь он моим сыном, думал Ангус, я бы очень им гордился. Фица не любят, а вот Чарли любить будут.

Очень скоро Чарли признался, почему он внезапно приехал в Пемберли, когда там ожидался наезд скучнейших гостей.

— Я должен выручить мою тетю, — сказал он.

— Мисс Мэри Беннет, не так ли?

Чарли ахнул.

— Откуда… откуда вы знаете? — Я чуточку с ней знаком.

— Правда?

— Да. Я провел несколько дней в Хартфорде в апреле.

— Но вы знаете, что она немножко закусила удила?

— Изящно выражено, Чарли. Да, я знаю. Она доверилась мне.

— Кто такой этот нестерпимый субъект? Аргус?

— Не знаю. Его письма приходят по почте.

Тут в библиотеку вошел Оуэн и разинул рот от благоговения, которого ему совершенно не внушала Бодлейнская библиотека Оксфорда. Когда удалось отвлечь его от полок и заставить присоединиться к ним, Чарли и Ангус вернулись к Мэри.

— Вам обязательно совершать променады с Дербиширами и епископом Лондонским? — требовательно спросил Чарли у Ангуса.

— Время от времени, но отнюдь не каждый день. Я привычен к горам и получаю большое удовольствие от пропастей и качающихся скал. Но моя слабость — пещеры. Я просто влюблен в пещеры.

— Значит, вы из тех, кто предпочитает промокнуть насквозь и вымараться в жидкой грязи, чем перегреваться, копаясь в мусоре. Могу предложить вам еще одно занятие — отправляться верхом со мной и Оуэном на поиски Мэри.

— Куда более заманчивая идея! Ловлю вас на слове.

Чарли вспомнил, как Ангус сказал, что предпочитает пешие прогулки верховым и встревожился.

— Э… на лошади вы себя удобно чувствуете, так ведь? — спросил он.

— Абсолютно, даже верхом на аристократических одрах вашего отца.

— Превосходно! Утром мы с Оуэном отправимся в Бакстон. «Плуг и звезды» в Макклесфилде знаменит своими завтраками и примыкает к почтовой станции, так что мы намерены обшарить и Макклесфилд. Присоединяетесь?

— Боюсь, что нет, — сказал Ангус с сожалением. — Думаю, завтра я должен быть под рукой, чтобы приветствовать Дербиширов и спикера.



В Хартфорде не было постоялого двора для почтовых карет. Следовавшие через него останавливались сменить лошадей в «Синем кабане» — таким образом, приравненного к почтовой станции — около полудня. Оказавшись перед выбором либо поехать в Лондон, а оттуда более прямым путем, либо направиться на север и где-нибудь пересесть в карету, направляющуюся на запад, Мэри, как она и сказала Ангусу, решила ехать на север. Как-то нелогично ехать на юг, чтобы добраться до противоположной метки на компасе.

Все было продумано до мелочей, могла она сказать себе с удовлетворением. При содействии возчиков Пикфорда большая часть ее имущества отправилась в Пемберли к Элизабет для хранения, а то, что она захватила с собой, было сведено почти к нулю. Понимая, что ей придется (по крайней мере от времени до времени) идти пешком, неся свой багаж, подходящие вместилища она покупала с большим тщанием. О дорожных сундучках, по сути ящиках, стянутых металлическими обручами, разумеется, и речи быть не могло. Как и о настоящих портманто, приспособленных, чтобы их носить, но слишком больших и тяжелых. В конце концов, она остановила свой выбор на двух дорожных сумках из крепкой ковровой ткани. В их низ были вделаны металлические пружинки, оберегавшие ткань от соприкосновения с водой. У той, что побольше, было фальшивое дно, чтобы прятать грязное белье, пока ей не представится случай выстирать его. Кроме этих сумок — черный ретикюль. В него она спрятала двадцать золотых гиней (гинея стоила несколько дороже фунта — двадцать один шиллинг вместо двадцати), флакончик нюхательных солей, пять самых любимых писем Аргуса, кошелечек для мелочи и носовой платок.

В сумки отправились два тщательно сложенных черных платья, лишенные оборок и рюшей, кофточки, простые нижние юбки, ночные сорочки, панталончики, запасная черная шапочка, две запасные пары толстых шерстяных чулок, подвязки, носовые платки, тряпки для месячных, запасная пара черных перчаток и рабочая шкатулка. После некоторого раздумья она положила пару домашних туфель в мешочке поверх ночных сорочек на случай, если пол в ее комнате окажется холодным или грязным. Для чтения — том произведений Уильяма Шекспира и молитвенник. Аккредитив покоился в кармане платья на ней — она пришила по такому карману к каждому из трех своих платьев, чтобы ни на минуту с ним не расставаться.

На ней было ее третье черное платье, поверх которого полагалось бы надеть мантилью, но, презирая мантильи как неудобные и не греющие, она сделала себе пальто на манер мужчины. Оно застегивалось спереди, доходило ей до горла вверху, до колен внизу и до запястий. Ее шляпка также была домашнего изготовления: даже хартфордские шляпницы не выставляли в своих окнах ничего и вполовину столь безобразного. Спереди маленький козырек, который не мог помешать ни ей, ни кому-нибудь еще, и просторная тулья, удобно вмещавшая и шапочку и волосы. Крепко завязанные под подбородком прочные ленты гарантировали, что шляпку не сдует никакой ветер. Для ног имелась единственная пара обуви — шнурованные сапожки на низком каблуке без намека на какую-либо моду.

Ретикюль, обнаружила она, пока ожидала в «Синем кабане» прибытия направляющейся на север кареты, был очень тяжелым — кто бы поверил, что девятнадцать золотых гиней весят так много? Накануне в банке она взяла двадцать, но двадцатый уплатила в конторе почтовых карет за билет на перегоны до самого Грэнтема. В нем указывалось, что она будет прерывать свою поездку в Биглсуэйде, Хантингдоне, Стэмфорде и, наконец, в Грэнтеме. Там ей придется купить другой билет, поскольку она намеревалась покинуть Великий Северный тракт.

Огромная колымага тяжело подкатила в полдень; от четырех тащивших ее битюгов поднимался пар, а дешевые места на козлах и империале были набиты битком, и кучер отказался взять новых наружных пассажиров. Пока битюгов перепрягали, Мэри показала ему билет до Биглсуэйда, только чтобы быть обруганной: в его списке пассажиров она не значилась.

— Доедете только до Стивенэйджа, — сердито пробурчал он, когда она начала настаивать. — В Донкастере скачки.

Какое отношение это имело к почтовым каретам на Грэнтем, Мэри не поняла (не понимала она и того, почему джентльменам взбредаете голову ехать в такую даль для того лишь, чтобы посмотреть, как лошади бегут наперегонки), но она смирилась с тем, что сойдет в Стивенэйдже. В дни ее юности, смутно помнилось ей, ее старшие сестры иногда куда-то ездили в почтовых каретах или дилижансах, но только не она. И как она помнила с того времени, ни Джейн, ни Элизабет не брали с собой горничную, хотя иногда дядя Гардинер одалживал им слугу, чтобы оберегать их в дороге. Поэтому она не видела ничего неприличного в том, что едет одна. В конце-то концов, она — старая деза в годах, а не юная красавица, как Джейн или Элизабет в то время.

Забравшись внутрь кареты, она обнаружила, что кучер втиснул по четыре человека на каждое сиденье. И что два пожилых джентльмена справа и слева от нее галантностью не отличаются. Свирепо глядя на нее, они отказались подвинуться, но Мэри Беннет они недооценили. Не испугавшись и не оробев, она решительно ткнула задницей и сумела вклиниться между ними. Как будто подвешенная на очень тесной виселице, она сидела, выпрямившись, и вперяла взгляд в лица четырех пассажиров напротив. К несчастью, сидела она спиной к лошадям, что вызвало у нее легкое поташнивание, и только после отчаянного рысканья ее глаза нашли, на чем сфокусироваться — на шляпках гвоздей в потолке, протянувшихся цепочкой. Как ужасно быть зажатой щекой к брылям среди семи незнакомых людей. Тем более что ни единый не выглядел дружелюбно или склонным завести разговор. Я умру прежде, чем доеду хотя бы до Стивенэйджа! Так она подумала, а затем вздернула подбородок и приготовилась к бою. Я способна на все, решительно на все!

Хотя окошки были открыты, только ураган мог бы развеять кислый смрад немытых тел и грязной одежды. В своих фантазиях она с наслаждением любовалась сельскими пейзажами за окошками, упивалась их красотой; теперь она обнаружила, что это невозможно из-за корпулентной пузатости джентльменов по ее бокам, большой картонки на коленях дамы у правого окошка напротив и столь же большого пакета на коленях молодого человека у левого окошка. Когда кто-то все-таки подавал голос, то требовал окошки закрыть — нет, нет, нет! После горячих дебатов дама потребовала голосования, и открытые окошки победили.

Через три часа после отбытия из «Синего кабана» карета остановилась в Стивенэйдже. Никакого сравнения по величине с Хартфордом!

Мэри высвободили перед лучшей гостиницей, но по наведении справок она была направлена в заведение менее большое и более убогое в полумиле оттуда. С сумками в обеих руках она было пошла по улице, но затем сообразила, что ей следует сначала узнать, когда завтра прибудет карета на север. Солнце все еще стояло высоко. Лучше повернуть назад и узнать это теперь же!

Наконец, она поставила сумки на пол комнатушки в «Свинье и свистке». Только теперь она смогла воспользоваться тем, что пряталось в ее мыслях всю вторую половину поездки. Ах, слава Богу! Под кроватью стоял ночной горшок. Не придется посещать нужник за домом. Как все женщины, Мэри остерегалась много пить, пока путешествовала. Тем не менее железный контроль был необходим.

Пожалуй, не самое подбодряющее начало, размышляла она, ковыряя сальное содержимое миски в уединенном уголке буфета — кофейной комнаты в гостинице не было, как не было и подносов. Только грозная суровость ее лица удерживала в границах пяток захмелевших выпивох; и будучи не слишком голодной, она съела, сколько смогла себя заставить, и ушла в свой номер, где обнаружила, что двери «Свиньи и свистка» не затворяются до глубокой ночи. Какой день для начала путешествия! Суббота.



Почтовая карета, в которую она села в семь утра, довезла ее до Биглсуэйда, где компания с рукой в лондонской почтовой конторе заказала все места на дальнейший путь. Кучер разместил своих пассажиров по трое на каждом сиденье, а в полдень была остановка на час, чтобы выпить чашку кофе, ошпаривающего рот, воспользоваться вонючим нужником на задворках и поразмять ноги. Женщина в левом углу напротив говорила без передышки, что Мэри могла бы стерпеть спокойнее, если бы не оказалась мишенью беспощадных расспросов — кто она такая, куда едет, кто умер, понудив ее носить траур, какой вздор — изучать тяжкое положение бедняков! Мэри удалось укротить этот натиск только разыграв припадок, слагавшийся из дерганья и зевоты. После чего она была оставлена в покое. Биглсуэйдовская гостиница тоже оказалась сносной, но только ей пришлось встать в пять, чтобы сесть в карету до Хантингдона и больше часа прождать ее.

Она была на мили и мили восточнее места, где хотела быть, но знала, что ей придется добраться до Грэнтема и главной станции почтовых карет, прежде чем у нее будет возможность повернуть на запад. Первые два дня она провела в центре сиденья, обращенного спинкой к лошадям, но к ее большой радости удача ей улыбнулась, и она получила место у окна лицом вперед. Иметь возможность созерцать деревенские пейзажи было блаженством. Такие чудесные виды — нивы, зеленеющие всходами будущих урожаев, рощицы, а то и лес, через который карета громыхала в желанной тени (для мая погода выдалась очень теплой, и каждый день пока был солнечным). Когда они проезжали через деревушки, дети высыпали из домов, приветственно вопя и махая руками, видимо, им никогда не надоедало смотреть на громоздкий экипаж и тащащих его измученных лошадей. А лошади были измучены — набитая пассажирами, местной почтой и посылками, различным грузом и багажом, карета была неимоверно тяжелой.

Дороги были ужасны, но едущие по ним ничего другого и не ожидали. Кучер пытался избегать самых худших ухабов, но следовать колеям было неизбежным. Дважды они проезжали мимо экипажей, опрокинувшихся в канаву, а один раз какой-то субъект в длинном плаще с несколькими воротниками чуть было не смел их самих в канаву, прогремев мимо в двуколке, запряженной четырьмя серыми, подобранными в масть конями, задев ступицы их колес и заставив кучера разразиться бранью. Местные повозки, фургоны и двуколки были значительными помехами, пока их возницы не соображали, что либо они поспешат освободить дорогу, либо превратятся в растопку.

Те, у кого хватало денег купить билет для поездки в почтовой карете, не были бедняками, хотя некоторые находились на самой грани бедности. Соседка Мэри на сиденье была почти девочкой и ехала, чтобы стать гувернанткой двоих детей под Питерборо. Глядя на это милое личико, Мэри подавила дрожь. Ведь она провидела, будто цыганка, глядящая в хрустальный шар, что эти двое детей окажутся неисправимыми. Нанятие такой девочки говорило, что питерборские родители сожрали уже много гувернанток. Женщина средних лет напротив них была кухаркой и ехала на новое место; но она соскальзывала с лестницы, а не поднималась по ней; ее бессвязные фразы выдавали любовь к бутылке и неумные претензии. Как поразительно, размышляла Мэри, пока миля за милей оставались позади, наконец-то я столько узнаю о людях! И внезапно становится ясно, что моя прислуга в Хартфорде обворовывала меня, справедливо видя во мне глупую невежду. Возможно, я еще не встретила настоящих бедняков, но, бесспорно, я получаю образование. Никогда в жизни мне прежде не приходилось оказываться среди посторонних людей без возможности укрыться.

Бедняки не ездят, а ходят пешком, и по дороге на Хантингдон их брело немало. Некоторые несли узелки с хлебом и сыром, некоторые прихлебывали из бутылок джин или ром, но у большинства, казалось, не было с собой ни еды, ни алкогольных напитков. Пальцы высовывались из их шаркающих башмаков, их дети шли босые, а одеты они были в грязные лохмотья. Женщины кормили грудью своих младенцев, мужчины мочились в открытую, а дети присаживались на корточки, чтобы опорожнить кишечник, проявляя хихикающий интерес к тому, что наложили. Однако стыд и чистоплотная скромность — это роскошь, какую могут позволить себе только те, у кого есть деньги, сказал Аргус. Теперь Мэри убедилась в этом воочию.

— Как они умудряются жить? — спросила она у пассажира располагающего вида после того, как он бросил несколько пенни в особенно обтрепанную кучку этих несчастных пешеходов.

— Любым способом, каким сумеют, — ответил он, удивляясь ее интересу. — Сейчас не время работы в полях: слишком поздно для посева и высадки рассады, слишком рано для уборки урожая. Те, что идут на юг, направляются в Лондон, те, что на север, вероятнее всего идут в Шеффилд или Ланкастер. Надеются найти работу на заводе или фабрике. Понимаете, эти не на попечении прихода.

— А если они и найдут работу, то получать будут недостаточно, чтобы платить за еду и кров.

— Таков уж закон мира, сударыня. Я бросил этим пенни, но пенни на них на всех у меня не хватит, а шиллинги я должен приберегать для себя и моей собственной семьи.

Но закон мира не обязательно должен быть таким, сказала она безмолвно. Необязательно! Где-то же есть достаточно пенни. Где-то же должно быть достаточно и шиллингов.

* * *

Поездка была очень долгой. То, что началось в Биглсуэйд в семь, завершилось в Хантингдоне в семь, и кучер ухмылялся до ушей быстроте своей езды. Устав до того, что голова у нее шла кругом, Мэри узнала, что ближайшая недорогая гостиница находится на некотором расстоянии в Грейт-Стакли. Ничего не поделать, сегодня она переночует на почтовой станции, где остановилась карета, поскольку сесть в следующую ей предстояло в шесть утра для утомительной тряски до Стэмфорда.

Ужин из хорошо приготовленных жаркого, жареного картофеля, фасоли, горошка и горячих масляных булочек влил новую жизнь в ее жилы, и спала она неплохо (хотя и слишком недолго) на чистой пуховой перине и отлично проветренных простынях. Однако полкроны — это слишком много. Оставалось только надеяться, что в Стэмфорде найдется что-нибудь подешевле.

Карета достигла Стэмфорда только в девять вечера в сумерках, которые при обычных обстоятельствах заворожили бы ее, такие душистые, окутанные дымкой. Но грэнтемская карета уже уехала, ну, почему они всегда уезжают раньше? Мне необходимо выспаться, а я убедилась, что не могу спать, сидя, выпрямившись в дурно пахнущей карете.

От Стэмфорда до Грэнтема она оказалась втиснутой между двумя старыми эгоистичными джентльменами и напротив двоих детей, разделявших одно сиденье. Поскольку оба были мальчиками и отнюдь не в возрасте для путешествий в почтовых каретах, они довели свою мать почти до безумия, а остальных пассажиров почти до убийства. Только звучный удар по ляжкам трости одного из старых джентльменов спас четырех человек от петли палача, хотя мать тут же сообщила ему, что он — бессердечный зверь.

В Грэнтеме находилась почтовая станция, примыкавшая к большому зданию почты. Здесь был центр паутины почтовых маршрутов. Город оседлал Великий Северный тракт, протянувшийся до Йорка и далее до Эдинбурга. Беда была лишь в том, узнала Мэри, что дороги восток — запад не имели того значения, как север — юг. Карета на Ноттингем ожидалась только послезавтра, и Мэри оказалась перед дилеммой провести день безделья в приличной гостинице этого делового города или же экономно? Сурово подавив вопль совести, она остановила выбор на элегантном здании почты у станции, сняла комнату подальше от шумного двора и заказала поднос с ужином. Обеднев на целых две кроны, Мэри все-таки не почувствовала себя виноватой. Нет уж, после этих ужасных мальчишек и их глупой матери. И кто бы мог вообразить, что столько старых джентльменов с внушительными животами разъезжают на длинные расстояния в почтовых каретах?

Целая ночь крепкого сна без сновидений заметно поспособствовала улучшению ее настроения и избавлению от мигрени. Она позвонила, чтобы ей принесли горячей воды и поднос с кофе и булочками, а затем отправилась бодро погулять и ознакомиться с достопримечательностями Грэнтема — немногочисленными и неинтересными. А вот нескончаемый поток экипажей заворожил ее — дилижансы, двуколки, фаэтоны, кареты и ландо богачей. Каждый экипаж, направлявшийся на север или на юг, проезжал через центр Грэнтема, потому что лошади на постоялых дворах там были лучше.

После сытного второго завтрака она пошла к реке Уитем, постояла на берегу и только тогда поняла, почему ей чуть-чуть взгрустнулось. Такой очаровательный вид! Ивы, тополя, камыши, утки и утята, лебеди и лебедята, разбегающаяся рябь там, где рыба поцеловала водную гладь — насколько приятнее все это было бы, разделяй это с ней кто-то! И особенно мистер Ангус Синклер. Чуть только эта мысль забрезжила, Мэри признала, что приключения куда более увлекательны, если их делить с кем-то, начиная от ужасов почтовой карсты до сельских пейзажей и сельских жителей. В обществе Ангуса над болтливой и любопытной дамой можно было бы посмеяться, было бы легче терпеть этих ужасных мальчишек, а спор о том, оставить ли окна открытыми или закрыть их, обрел бы забавность. Видения теснились в ее сознании, требуя, чтобы о них поведали какому-нибудь дорогому другу, но никакого дорогого друга, чтобы послушать о них, рядом не было.

Мне очень не хватает Ангуса, призналась она себе, не совсем прежняя Мэри после пяти суток езды в почтовых каретах. Мне нравится, как его красивые синие глаза блестят от энтузиазма или юмора. Мне нравится, как он оберегает меня, когда мы идем рядом. Мне нравится его добрая натура и его суховатые замечания. И он не испортил этого для меня, заговорив о любви. Ах, этого я не вынесла бы! Заговори он о ней, мне пришлось бы прогнать его. При обычном положении вещей я не слишком жалую мужчин. Они либо самовластны и самодовольны, как Фицуильям Дарси, либо начинены романтической чушью, как Роберт Уайльд. Но я не думаю об Ангусе, как о мужчине. Я думаю о нем, как о друге, чья дружба дарит больше удовлетворения, чем дружба с женщинами, которых заботят только удачные браки и туалеты.

Утки скопились перед ней в ожидании хлеба, а у нее его с собой не было. Со вздохом отвернувшись от реки, Мэри направилась назад к гостинице и остальную часть дня провела за чтением «Генриха VI» — если не считать получаса, отданного поглощению мясного пудинга с почками и тарталетки из ревеня под густыми сливками. Всего шесть дней путешествия, и она худеет! Как так? Ведь она провела их сидя. Еще один урок для изучающих человечество: иногда сидячее положение может быть более выматывающим, чем замешивание цемента.

Эге-гей! Завтра вновь в почтовую карету! Сознавая, что едет она на запад и что Ноттингем находится от Грэнтема куда ближе, чем Стэмфорд, она забралась в очередную почтовую карету в сангвиническом настроении, достаточно отдохнув, чтобы прийти на станцию пораньше и обеспечить себе место у окна. К несчастью, такие блага зависели от кучеров, а этот был угрюмым скотом, от которого разило ромом. Не прошло и пяти минут, как Мэри была выдворена с ее уютного места ради компании из пятерых мужчин. Поскольку они были ушлыми молодцами, поднаторевшими в поездках, то сунули кучеру три пенса за лучшие места. Единственная пассажирка, она была посажена на середину сиденья спиной к лошадям и подверглась сальным ухмылкам и наглым шуточкам троицы напротив, а также рысканью рук двоих справа и слева от нее. Когда они убедились, что она не намерена разговаривать с ними, а тем более флиртовать, то сочли, что она много о себе понимает, и превратили эту ее поездку в такой ад, какого ей еще не приходилось испытывать до этого дня. Когда карета остановилась для смены лошадей, она неразумно пожаловалась кучеру и получила совет идти дальше пешком, коли ей не нравится. Совет, который пассажиры на империале и козлах сочли блистательным — на помощь там рассчитывать не приходилось. Все в этой карете были пьяны, включая кучера. Разъяренная Мэри вернулась на свое место, испытывая почти непреодолимое искушение хорошенько ударить мужлана справа, который гладил ее ногу; но какой-то инстинкт сказал ей, что тогда она будет повалена и подвергнута чему-то худшему.

В конце концов — Ноттингем. Ее спутники — все, кроме одного — отшвыривали ее, торопясь сойти, но гладивший задержался, с издевательским поклоном пропуская ее вперед. Держа голову высоко, она вышла из кареты и растянулась на кучке вонючего полужидкого навоза — гладивший сделал ей подножку. Она рухнула плашмя, ладони ее перчаток порвались, а ее ретикюль шлепнулся в нескольких футах в стороне, и его содержимое высыпалось, включая девятнадцать ее золотых гиней. Шляпка повисла на ее шее, заслоняя все вокруг. Она лежала, с ужасом глядя, как ее драгоценные монеты погружаются в грязь. Какой недосмотр, вновь и вновь повторялось в непокорном уголке ее сознания: никто не подметает тут, не убирает.

— Ну-ка, позвольте мне, — произнес чей-то голос.

Как раз вовремя. Блеск золота привлек большое внимание, в том числе кучера и гладившего.

Голос принадлежал плечистому мужчине, который ожидал прибытия кареты. Он добрался до Мэри быстрее остальных и обратил на них холодный взгляд, заставивший их попятиться, а затем поднял ее на ноги. Быстро и ловко он подобрал ее гинеи, ее ретикюль и прочее его содержимое. Ретикюль был вручен ей с улыбкой, преобразившей угрожающее суровое лицо.

— Ну-ка, подержите его открытым.

И в ретикюль были опущены носовой платок, флакончик нюхательных солей, письма Аргуса, кошелечек для монет и все девятнадцать гиней.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Мэри, все еще задыхаясь.

Но он уже ушел. Кучер бросил ее сумки в еще одну кучу полужидкого навоза. Мэри с трудом подобрала их и вышла со двора, клянясь, что ее ноги никогда больше не будет в Ноттингеме.

В комнатушке, которую она сняла в гостинице в глухом переулке, имелось зеркало, которое показало Мэри последствия катастрофического дня. Ее пальто и платье намокли от конской мочи и были измазаны в навозе, а когда она выудила аккредитив, дававший ей право брать деньги из любого банка Англии, то с ужасом обнаружила неудобочитаемые разводы смытых чернил. Как могло это произойти, когда пальто должно было бы оберечь лист? Но оно его не спасло, как не спасло и ее платье. Да сколько же мочи способен извергнуть один такой битюг? Видимо, галлоны. Она промокла до костей. Ладони были не только грязными, но и болели, а ковровые сумки были в пятнах грязи, сырыми снизу, но, слава Богу, не промокли.

Вся дрожа, она опустилась на край комкастой постели и спрятала лицо в ладонях. Как посмели эти люди так обойтись с ней? До чего дойдет Англия, если леди ее лет не может путешествовать без подобных посягательств?

В кувшине на маленьком столике была холодная вода, и она, достаточно теперь ознакомившись с дешевыми гостиницами, знала, что это вся вода, на которую она может рассчитывать. О том, чтобы носить платье, пока она его не выстирает, и речи быть не могло, так что она повесила его на спинку маленького стула сушиться, а пальто повесила на спинку кресла, которое немо говорило, что эта комнатушка — лучшее, чем может похвастать гостиница. Утром она скатает платье и пальто вместе и засунет их в фальшивое дно большой сумки. Воду в кувшине придется израсходовать на себя, хотя она подозревала, что только лохань горячей воды могла бы избавить ее от вони лошадиных экскрементов.

После такого дня ужин в уголке буфета оказался прямо-таки отдохновительным, особенно после того, как она обнаружила, что баранья нога вполне мягкая, а паровой пудинг так просто вкусный. Будем надеяться, сказала она себе, что мои испытания остались позади. Даже если мне придется заплатить полкроны, а то и больше за ночлег в лучшей гостинице города, я обречена ездить в почтовых каретах. Наемный экипаж, даже одноконный и наименее дорогой, обойдется в три гинеи за день. Нет смысла писать мою книгу, если мне будет не по карману оплатить ее издание. Тем не менее в Дерби я остановлюсь в гостинице, где смогу заказать лохань горячей воды.



Две кареты ожидали пассажиров во дворе станции, когда Мэри вошла туда на следующее утро в шесть часов, так и не уснув из-за аммиачного запаха, исходившего от ее собственного тела. Тупая боль в затылке разливалась до лба, в ушах звенело, глаза слезились. Должно быть, решила она, в воздухе Ноттингема есть что-то такое, из-за чего люди тут такие неуслужливые, такие грубые — никто во дворе не обратил на нее внимания. Отчаявшись, она схватила за рукав пробегавшего мимо конюха и насильно его остановила.

— Какая из карет на Дерби? — спросила она.

Он показал, высвободился и убежал.

Вздохнув, она отдала две свои сумки кучеру указанной кареты.

— Сколько за проезд? — спросила она.

— Обилечу вас на первой остановке. Я опаздываю.