Тони Парсонс
Man and Boy, или История с продолжением
I
ПОТЕХИ
Самый красивый мальчик на свете!
Мальчик! Это мальчик!
Это крошечный мальчик.
Я смотрю на это дитя, лысенькое и сморщенное, а оттого напоминающее маленького старичка, и внутри у меня все сжимается.
Кажется, что «вот это» — нет, конечно, не «это», а «он» — и есть самый красивый ребенок за всю мировую историю. Неужели «вот это» — простите, «он» — и в действительности самый красивый ребенок на всем белом свете? Или сейчас мое мнение подсказывает мне моя биологическая программа? Может быть, все родители чувствуют то же самое? Даже те, у кого рождаются обычные, ничем не примечательные дети? Правда ли, что наш ребенок так прекрасен?
Я пока что не в состоянии разобраться в этом.
Ребенок спит на руках у моей любимой женщины. Я присаживаюсь на край кровати, смотрю на них обоих и как никогда отчетливо чувствую, что мое место — именно здесь, в этой комнате, с этой женщиной и этим ребенком. И больше нигде.
После всех волнений истекших суток меня вдруг охватывает непонятное сочетание благодарности, счастья и любви, оно заполняет всю мою сущность, грозя вырваться наружу.
Я боюсь, что сейчас все испорчу. Только бы не расплакаться! Иначе вся торжественность и грандиозность этого момента будут смазаны. Но тут ребенок просыпается и пронзительно кричит, прося еды. В этот миг мы — я и моя любимая женщина — громко смеемся от неожиданности и восторга.
Это маленькое чудо. И хотя никому еще не удавалось убежать от повседневной жизни (кстати, когда мне нужно возвращаться на работу?), весь этот замечательный день наполнен самым настоящим волшебством. Правда, сами мы не говорим о волшебстве, хотя чувствуем его повсюду.
Вскоре к нам присоединяются мои родители. После неизбежных поцелуев и объятий мама пересчитывает у малыша пальчики на руках и ногах, проверяет, нет ли между ними перепонок. Но у него все в порядке, с ребенком все в полном порядке.
— Он неотразим, — говорит мама. — Мальчик просто неотразим.
Отец смотрит на ребенка, и мне кажется, что и у него внутри в этот момент что-то тает.
О моем отце можно сказать много хорошего, но его не назовешь мягким человеком. Он вовсе не сентиментален, он не останавливается на улице для того, чтобы погладить ребенка по головке и немного повозиться с ним. Отец прекрасный человек, но ему пришлось очень многое пережить, а потому он довольно суров. В общем, у него непростой характер. Правда, сегодня ледяные глыбы в его душе треснули, и я уверен, что он тоже это понимает.
У нас самый красивый ребенок на свете.
Я передаю отцу бутылку, купленную несколько месяцев назад. Это бурбон. Отец пьет только пиво и виски. Он принимает бутылку, расплываясь в улыбке. На этикетке написано «Старенький дедушка». Это он. Мой отец.
Сегодня я особенно остро ощущаю, что за этот день стал больше похож на него. Сегодня я тоже стал отцом. Все обычные этапы взросления: потеря невинности, успешная сдача экзаменов на водительские права, первое голосование — словно прошли по моей юности. Я испытал все это, в глубине души практически не изменившись, оставаясь все тем же мальчиком.
Но теперь я помог прийти в наш мир новому человеку.
Сегодня я стал тем, кем всегда был мой отец.
Сегодня я стал мужчиной.
Мне двадцать пять лет.
1
Вот каких жизненных ситуаций следует избегать, пока вы готовитесь достойно встретить свое тридцатилетие. Ведь в этот день вы сможете считать себя взрослым и вполне самостоятельным человеком. Итак:
не заводите случайную связь с коллегами по работе;
не покупайте предметы роскоши, которые вам не по карману, действуя при этом исключительно в душевном порыве;
не допускайте того, чтобы от вас ушла жена;
постарайтесь не потерять работу;
позаботьтесь о том, чтобы случайно не превратиться в отца-одиночку.
Если вам скоро исполнится тридцать лет, можете делать все, что угодно, но избегайте делать то, о чем я вас предупредил.
Иначе весь день рождения пойдет насмарку.
* * *
В тридцать лет нужно думать примерно так: это мои золотые годы, я еще молод и энергичен, у меня еще все впереди. И о прочей ерунде в том же духе. Вы все еще молоды для того, чтобы не спать целую ночь, но уже достаточно повзрослели, чтобы завести себе кредитную карточку. Вся неуверенность и нищета тех времен, когда вы были сначала подростком, а потом юношей, остались позади. Скатертью им дорожка! Теперь от них выветрились даже воспоминания, а вот жизненной энергии в вас еще хоть отбавляй.
Тридцатилетие должно стать одним из лучших ваших дней рождения.
Но как лучше отпраздновать эту великую дату? С несколькими близкими друзьями-холостяками в каком-нибудь уютном баре или ресторане, где вы хорошо оттянетесь? Или у семейного очага, с любимой женой и обожающими тебя малышами?
Это хорошие способы отметить свое тридцатилетие, и, вероятно, существует масса других, не менее достойных.
Но все они, как мне кажется, позаимствованы из какого-то комедийного американского телесериала. Когда я представлял себе то, как наступает тридцатилетие, мне виделась семейная пара, целующаяся со страстью и восторженностью подростков в период гормональной бури, а на заднем плане агукает и ползает по гладкому паркету очаровательный малыш. Или же перед моим мысленным взором возникал кружок симпатичных друзей-остряков, иронически оплакивающих прежние романы, попивая кофе со сливками и хвастаясь друг перед другом роскошным трикотажем. Вот в этом-то и заключалась моя проблема. Всякий раз, когда я думал о тридцатилетии, я представлял себе чью-то чужую жизнь.
Вот каким должен быть тридцатилетний: повзрослевшим, но не разочаровавшимся. Устроенным в жизни, но не самодовольным. Житейски мудрым, но, конечно, не настолько, чтобы оставалось только броситься под поезд. Это должно стать лучшим временем вашей жизни.
Разумеется, к тридцати годам человек наконец-то уясняет себе, что ему не суждено жить вечно. Но ведь от этого веселое настоящее, так же как и кофе со сливками, становится только слаще, верно? Нельзя позволять смерти отбивать у вас желание получать удовольствие каждый божий день. Пусть долгое, постепенное соскальзывание в могилу не мешает восторгаться жизнью.
И неважно, радуешься ли ты последним годам холостой свободы или же недавно перешел к более взрослому и требующему большей отдачи образу жизни — вместе с любимым человеком. Так или иначе, трудно испортить свое тридцатилетие на все сто процентов.
Однако лично мне это удалось.
* * *
От машины пахло чьей-то чужой жизнью. А еще пахло свободой.
Он стоял в витрине демонстрационного зала: клиновидный спортивный автомобиль, даже без крыши выглядевший таким гладким, компактным и как будто даже мускулистым.
Разумеется, он был красного цвета — пламенно-красного, предназначенного восхитить настоящего мужчину.
Когда я был чуть помоложе, при виде таких шикарных штучек я лишь ухмылялся и глупо хихикал. Возможно, при виде эдакой «красной кукурузины» меня бы даже затошнило. Уж слишком бросалось в глаза ее показное воплощение мужественности. Не исключено, что произошло бы и то, и другое, и третье почти одновременно.
Теперь же меня это ничуть не смутило. Более того, казалось, что передо мной возникло именно то, чего мне не хватает в настоящий момент.
Честно говоря, я не из тех мужчин, которые хорошо разбираются в марках автомобилей. Но, если честно, то я уже давно интересовался этой машиной. Тайком разглядывая рекламные проспекты и объявления в глянцевых журналах, я все-таки запомнил название этой сверхсовременной маленькой модели. Да-да, все верно. Как говорится, мы уже где-то встречались.
Впрочем, название было не так уж и важно. Мне просто нравилось, как выглядит эта машина. И ее запах. Прежде всего запах. Пахло так, что сразу становилось ясно: произойти может все что угодно. Но что же такого особенного было в этом запахе?
Смесь ароматов кожи, резины и свежей краски вскружили мне голову. Сердце бешено заколотилось от новизны, от потрясающей новизны! Эта новизна приближала меня к другому миру — безграничному и свободному; передо мной словно открывалась дорога в прекрасное будущее. Туда, где никто никогда не слышал ни о дорожной разметке, ни о физическом угасании, ни о моем тридцатилетии.
Мне почему-то был знаком этот запах, и то, что я испытал в тот момент, тоже показалось привычным. Как ни забавно, это напоминало то ощущение, которое испытываешь, когда держишь на руках новорожденного ребенка.
Каори Экуни
Сравнение, конечно, не из лучших. Автомобиль не мог украдкой взглянуть на меня только что распахнувшимися глазами, или сжать мой палец в крохотном кулачке, или улыбнуться беззубой улыбкой. Правда, мне на мгновение показалось, что запросто мог бы.
Ты сияй, звезда ночная
— Живем только раз, — понимающе кивнул продавец, подходя ко мне из дальнего угла зала и по пути гулко стуча каблуками своих ботинок.
Я вежливо улыбнулся, давая понять, что обязательно подумаю на досуге над этой мудрой мыслью.
— Вы ищете что-то такое, чтобы хорошенько поразвлечься? — осведомился он. — Ведь если уж определять «Эм-Джи-Эф» одним словом, то это слово как раз и есть «развлечение».
Bодa между пальцами
Произнося свою заученную речь, похожую на длинный коммерческий слоган, он оценивающе разглядывал меня, пытаясь понять, стоит ли сажать меня за руль, чтобы опробовать машину в действии.
Каждую ночь, перед тем как лечь спать, Муцуки выходит посмотреть на звезды. Он уверен — именно этой привычке он и обязан своим идеальным зрением, ни в одном глазу — ни близорукости, ни дальнозоркости. Я тоже выхожу на веранду — только смотрю не на звезды, а на Муцуки. Люблю наблюдать, какое у него, глядящего на залитое звездным светом небо, лицо. А лицо у него красивое, ресницы — прямые и короткие.
Он, конечно, был назойлив, но не слишком. Не настолько, чтобы от его навязчивости у вас начали ползать по спине мурашки. Он просто честно выполнял свою работу. И, несмотря на мой выходной костюм (а у меня такая работа, что выходной костюм не слишком отличается от повседневного), он, очевидно, решил, что я солидный мужчина с приличным достатком. Этакий преуспевающий бизнесмен, ищущий для себя подходящее средство передвижения. Молодой, свободный и не обремененный семьей. Человек, живущий без забот, как в рекламе про светлое пиво. Как жестоко он ошибся!
— О чем ты думаешь? — спрашивает он.
— Данная модель оснащена гибкой системой контроля клапанов, — продолжал он с неподдельным энтузиазмом. — Период открывания впускных клапанов можно варьировать, изменяя при этом скорость вращения каждого контура кулачка…
— О жизни, — отвечаю.
Что за чертовщину он несет? Может быть, это как-то связано с работой мотора?
Вообще-то предполагается, что это шутка, но Муцуки кивает вполне серьезно. Вот они, самые счастливые мгновения моей жизни… на веранде, рядом с мужем, в руке — стакан ирландского виски, кожу холодит ночной ветерок.
— Девчонок притягивает, как магнит, — тут же сменил тему он, заметив, что я слегка прибалдел от его технической осведомленности. — Сам так и рвется вперед. Для холостого молодого человека не найдете ничего лучше «Эм-Джи-Эф».
Но побыть снаружи подольше не выходит — скоро становится холодно.
Ног теперь он действительно задел меня за живое. Бог с ней, со всей этой технической чушью, нужно было просто доказать мне, что в такой машине можно потерять себя. Намекнуть, что именно в этом автомобиле можно стать другим человеком. Вот что я жаждал услышать.
В этот момент внимание продавца отвлекло что-то па улице, и я проследил за направлением его взгляда.
Торопливо вхожу в теплую квартиру. Лицом к лицу сталкиваюсь с лиловым человечком. Он акварельный.
Он смотрел на высокую блондинку, стоявшую за толстой стеклянной стеной демонстрационного зала и державшую за руку маленького мальчика в футболке с изображением героев «Звездных войн». Они стояли в окружении многочисленных пакетов с продуктами из супермаркета. Женщина и мальчик внимательно наблюдали за нами.
Большая часть стареющего лица скрыта под кустистой, длинной бородой. Я останавливаюсь против картины и начинаю петь. Понимаете, лиловому человечку нравится мое пение.
Это была одна из тех женщин, на которых на улице невольно оборачиваешься. И при этом не замечаешь ни ее увесистых пакетов, ни маленького ребенка. Ее сын — а мне сразу стало ясно, что это именно ее сын — держал в руках длинную пластмассовую трубку, внутри которой что-то тускло светилось.
Я ублаготворяю его двумя куплетами «Сегодня дождь, мистер Мун», ухожу в спальню, втыкаю в розетку черно-белый штепсель и жду. Чуть погодя откидываю покрывало и скольжу горячим утюгом по простыням — из угла в угол кровати. Когда я глажу только что выстиранное белье — обычно мурлычу вполголоса, а сейчас — нет. Я сосредоточена на своем действии. Это — серьезная работа, работа на скорость. Единственная помощь по хозяйству, которой требует от меня Муцуки.
Если за последние двадцать лет вы хоть раз были в кино, вы сразу угадали бы, что это световой меч, традиционное оружие рыцарей-джедаев. В этот экземпляр явно не мешало бы вставить новые батарейки.
Как попало набрасываю покрывало назад. Выключаю утюг.
Красавица лучезарно улыбалась нам с продавцом. Мальчик нацеливал на нас свой световой меч, как будто намеревался сразить нас наповал.
— Эй, все готово!
— Папа! — по губам было понятно, что он выкрикнул именно это слово с той стороны витрины, разделявшей нас. Из-за толстого стекла ничего не было слышно, однако все было ясно и так.
Нашему браку — всего-то десять дней. А объяснить, что он такое, этот наш брак, — очень непросто.
— Моя жена и сын, — сказал я, отворачиваясь в сторону, однако успев заметить потухшие от разочарования глаза продавца. — Мне пора идти.
— Спасибо, — говорит Муцуки, как обычно, с улыбкой и забирается под теплые простыни.
«Папа»… Это я. Папа.
Я — переводчик с итальянского. Подрабатываю этим — так, время от времени, на карманные расходы. Пора уже хоть малость поработать с интервью, над которым я уже неделю страдаю. Выключаю свет в спальне. Выхожу. Сажусь за свой стол.
* * *
Не скупясь, плескаю себе виски. О, этот темный, густой оттенок золота… как он меня восхищает!
— Ты ведь даже не интересуешься машинами, — напомнила мне жена, протискиваясь на нашем стареньком «Фольксвагене» сквозь густой вечерний транспортный поток.
— Алкоголизм? Ну, об этом, полагаю, вам нечего беспокоиться! — со смехом отмахнулся доктор. — Желудок у вас в порядке, кишечник — тоже. Вы же, в конце-то концов, всего два-три раза в день выпиваете…
— Я просто посмотрел.
А когда я сказала, что никак не могу бросить, он поднялся и потрепал меня по плечу.
— Для кризиса среднего возраста вроде бы рановато, — продолжала она. — Тридцать — это слишком рано, Гарри. Вот послушай, как все должно быть: ты выжидаешь еще лет пятнадцать, а потом сбегаешь с молоденькой секретаршей, у которой остается шанс стать твоей второй женой. А я в это время в ярости отрезаю от всех твоих пиджаков рукава. При случае могу отрезать тебе и кое-что еще.
— Я уверен — это у вас чисто временная тяга. И запомните — Иисус утверждал: немного вина полезно для здоровья, — сказал он. — Я вам кое-какие витамины выпишу. Просто постарайтесь не доводить себя до нервных срывов.
— Мне не тридцать, Джина, — для вида хихикнул я, хотя мне было вовсе не смешно. Вечно она преувеличивает. — Мне двадцать девять.
— Всего-то один месяц остался, — засмеялась она.
— Постарайтесь не доводить себя до нервных срывов, — вслух повторяю слова доктора и отхлебываю из стакана.
— Скоро будет твой день рождения, — заявил наш сын, смеясь следом за своей мамой, хотя не имел ни малейшего представления, почему она смеется, и стукнул меня по затылку своим дурацким световым мечом.
Внезапно чувствую — за мной наблюдают. Оборачиваюсь — на меня в упор уставилась юкка. «Древо юности» — нелепое название для растения в горшке… свадебный подарок от Кона. Густая шапка листьев — больших, резко очерченных, угловатых, — задиристая юкка словно рвется в драку.
— Пэт, не надо так делать, пожалуйста, — попросил я.
Я отвечаю Древу Кона сердитым взглядом и приканчиваю остаток виски.
Он сидел сзади в окружении покупок на неделю, пристегнутый к детскому сиденью, и что-то без умолку бормотал себе под нос. Видимо, на этот раз он воображал себе, будто находится в кабине пилота «Миллениум Фалькона» вместе с Гаррисоном Фордом.
Я просыпаюсь — а Муцуки уже на кухне.
— Я потерял правый бортовой двигатель, — сообщал он сам себе. — Открывайте огонь, как только будете готовы.
— Доброе утро. Тебе яичницу поджарить?
Я обернулся посмотреть на него. Сыну исполнилось четыре года. Светло-русые волосы лезли ему на глаза, которые сверкали тем же оттенком голубого, как и у его матери. Поймав мой взгляд, он расплылся в улыбке, в которой светился чистый мальчишеский восторг.
Качаю головой.
— С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, — радостно пропел он.
— А может, апельсин хочешь?
Для Пэта мой день рождения означал шанс подарить мне самодельную открытку, которую он сам нарисовал и давно прятал под кроватью (Люк Скай-уокер обезглавливает жуткого космического монстра своим верным световым мечом). Для меня же этот день значил, что все лучшее скорее всего уже позади. Я искренне считал так.
— Да, пожалуйста.
Когда еще мне доведется почувствовать то, что я почувствовал в тот момент, когда моя жена согласилась выйти за меня замуж? Когда еще я испытаю те непостижимые ощущения, которые охватили меня в момент появления на свет моего сына? Когда еще жизнь снова будет такой… как бы точнее выразиться… настоящей, что ли? Когда?
Выхожу из ванной после душа. Муцуки уже помыл посуду. Для меня поставил на стол стеклянное блюдечко с апельсином, нарезанным фигурными ломтиками, истекающими соком.
— И давно ты начал интересоваться машинами? — спросила Джина. Она так просто не могла оставить меня в покое после случая с тем автомобилем. — Спорим, что ты даже не знаешь, на каком бензине она работает.
Пока я ем, Муцуки устанавливает нагреватель на идеальную для квартиры температуру и выбирает для меня фоновое музыкальное сопровождение на сегодня. Я наливаю воды в кружку. Поливаю Древо юности. Утреннее солнце пробивается сквозь шторы, разрисовывает ковер яркими полосками. Великолепен звук воды, с шипением бегущей по трубам.
— Перестань!
— Расскажи про Кона, — настаиваю я.
— Ну так на каком?
— Вернусь — расскажу, — отвечает Муцуки.
Черт бы ее побрал!
Муцуки — врач, из дома он уезжает каждое утро в десять минут десятого — секунда в секунду. Если не считать ночных дежурств, работает он, как обычный служащий, — два выходных, суббота и воскресенье.
На зеленом, — зачем-то сказал я, выпалив то, что первым пришло мне на ум. — Если ты помнишь, Радиостанция, на которой я работал, дала мне неделю отпуска, и мы провели это время в своей маленькой квартире, валяясь в постели, смотря дневные телепрограммы, поглощая сэндвичи из «Эм-энд-Эс» и рассуждая о том, какой у нас скоро будет красивый ребенок.
Мужа я проводила, газеты просмотрела. Решаю добить интервью, которое так и не доделала вчера вечером. Все еще чувствую себя омерзительно от изречения модельера из Милана, декларирующего свою «неспособность любить что-то, лишенное красоты», когда звонит телефон. Это — моя мать, она мне почти каждый день названивает.
Мы порешили, что со временем устроим настоящий, «взрослый» медовый месяц. Джина хотела понырять с трубкой среди экзотических рыб Окинавы. Но, к сожалению, к тому самому моменту, когда у нас появилось немного денег и немного времени, родился Пэт, и ход нашей жизни, как казалось, теперь был распланирован на будущее раз и навсегда.
— Хорошо себя чувствуешь?
Мы с Джиной обнаружили, что обручальные кольца как будто отделили нас от всего остального мира. Псе наши знакомые женатые пары были по крайней мере лет на десять старше нас, а друзья- ровесники все еще пребывали в том счастливом возрасте, когда уже не живешь с родителями, но еще не выплачиваешь кредит за квартиру. Наша маленькая семья неожиданно оказалась предоставлена самой себе.
В голосе ее столько тревоги, что я, несколько раздраженная, рявкаю:
Пока друзья ночи напролет танцевали в клубах, мы тоже не спали, потому что у малыша резались зубки. Когда они волновались по поводу того, с тем ли человеком встречаются, нас заботила другая проблема: как оплатить все счета. И все же я ни о чем не жалел. Да, мы распрощались со своей свободой. Но мы обменяли ее на нечто лучшее.
Я любил свою жену и любил нашего сына. Вместе они придавали моей жизни смысл. Я уже не мог представить себе свою жизнь без них. Я понимал и то, что являюсь счастливым человеком. Тем не менее мне никак не удавалось уйти от вопроса, который начал мучить меня в последнее время: в какой именно момент я перестал быть молодым?
— Хорошо? Как ты понимаешь слово «хорошо»?!
— Меня просто бесит то, насколько жизнь с возрастом сжимается, что ли. — Я неопределенно пожал плечами. — Вот что я имею в виду. Ведь когда ты становишься старше, твои желания почему-то становятся скромнее. Вот, например, когда стремление приобрести подобную машину стало для меня смехотворным? Когда именно? Почему это звучит так глупо? Мне бы хотелось знать. Вот и все.
В спальне на комоде вместе с инструкцией по пользованию видеомагнитофоном и сертификатом к моему обручальному кольцу лежат два медицинских заключения. Слова матушки незамедлительно напомнили мне о них. Хотя, если честно, ей известно только об одном из двух — о не слишком логичной справке, удостоверяющей, что в моем «психическом заболевании нет ничего патологического».
— Мы наступаем на всех фронтах! — неожиданно объявил Пэт.
— Термин «психическое заболевание», понимаете ли, охватывает собой весьма широкий спектр состояний, — вещал кретин доктор. — Вы не страдаете психическим заболеванием. Не стоит беспокоиться, у вас не более чем обычный случай эмоциональной нестабильности. То, что вы пьете, — скорее всего просто внешнее проявление. Уверен, ваше состояние стремительно улучшится, если, допустим — я просто привожу это как пример, — вы выйдете замуж.
— Красная спортивная машина… — проговорила Джина, словно обращалась к самой себе. — И ведь ты даже не любишь водить машину.
Если я выйду замуж! Именно этот легкомысленный совет — виной всем семи моим встречам с потенциальными кандидатами в мужья.
— Слушай, я просто посмотрел, и все! — возмутился я.
— Что случилось? Похоже, у тебя плохое настроение, — говорит моя матушка.
— С днем рожденья поздравляю, — продолжил песню Пэт, шлепая меня по уху световым мечом, — зла и пакостей желаю! Ты свинья и обезьяна, а похож на попугая!
— Не особенно. Просто ты меня с середины работы сорвала.
— Нехорошо так говорить, — нахмурился я. Тем временем поток машин окончательно остановился, а мое ухо начало болезненно пульсировать.
Я тащу телефон в кухню. Достаю из холодильника банку персикового коктейля. Открываю ее свободной рукой.
Джина посмотрела на меня так, как будто старалась вспомнить, что именно во мне ей больше всего нравилось. Она была явно озадачена. Я-то помнил, что в ней мне больше всего нравилось. Длиннее ног, чем у Джины, не нашлось бы ни у одной женщины на свете. Правда, я не был уверен в том, лучшее ли это основание для любви на всю жизнь.
— Замечательно, конечно, но только ты и хозяйством, пожалуйста, занимайся, — говорит мамочка. — И не пей много. Мы с папой скоро придем тебя проведать. Передай от меня привет Муцуки!
Или худшее.
Я вешаю трубку и выбрасываю пустую банку в мусорное ведро.
Когда матушка обнаружила, что Муцуки — врач, счастью ее пределов не было. И не из-за статуса. И не из-за высокой зарплаты. Она пытливо оглядела фотографию Муцуки и совершенно искренне изрекла:
2
— Если будешь жить с доктором, родная, то тебе точно станет лучше!
Когда мне до чертиков надоел вид ржавого белого фургона, тащившегося впереди, я резко вырулил на встречную полосу и вжал педаль газа в пол.
Помню, когда я Муцуки об этом рассказала, на одном из первых наших свиданий, он смеялся до колик:
Моя новая машина в одно мгновение обогнала старый фургон и победно зарычала. Ловко встраиваясь на полосу перед ним, я успел разглядеть водителя — этакая неясная смесь из гнилых зубов, татуировок и откровенной ненависти. В следующую минуту он исчез в зеркале заднего вида. Мой «Эм-Джи-Эф» означал, что я больше не буду любоваться на ржавый белые фургоны и их водителей. Все по осталось позади. Я мог смело смотреть в будущее, где меня ожидали езда с откинутым верхом и восхищенные взгляды пешеходов. Но уже на следующем красном светофоре фургон подтянулся и встал сбоку от меня.
— Ой, не могу! Парочка соучастников преступления!!!
«О боже, — подумал я, — вот оно, безумное дорожное соперничество».
Вот почему меня и пугают мамины звонки. Заставляют задумываться на темы, о каких лучше бы и вовсе забыть. Понимаете, вся фишка в том, что Муцуки не спит с женщинами. По правде говоря, он меня даже и не поцеловал ни разу. Короче, понятно. Так и живем. Жена-алкоголичка и муж-гей — действительно, соучастники преступления!
— Ну, так о чем ты хочешь услышать? — спрашивает Муцуки. — Какие мы с Коном фильмы смотрели? Как мы с ним на море отдыхали?
— Ты, урод, — презрительно бросил водитель фургона, опуская стекло, за которым я увидел лицо, напоминающее бифштекс, разбухший в ведре с пивом, — вылезай и подтолкни.
На веранде — холодно, плед, который я набросила на плечи, волочится по полу, точно мантия Маленького принца. Я отхлебываю виски.
Он умчался вперед на зеленый свет, а я продолжал сидеть на месте. Несколько секунд меня трясло от негодования. Я отчаянно пытался сообразить, что именно должен был ответить этому наглецу.
— Расскажи, как вы в горы ездили.
Если я и вылезу, приятель, то лишь для того, чтобы затолкать твой дерьмовый фургон в твою же татуированную задницу! И если бы я толкал свою машину, приятель, — да, лучше всего называть его именно так, фамильярно: «приятель», — то все равно перемещался бы куда быстрее, чем ты. Пивное пузо! Толстобрюхий придурок!
— Не могу, — мы никогда в горы не ездили! — смеется Муцуки.
Я представил себе, как профессионально отбрил его, а затем легко и непринужденно рванул вперед с кривой ухмылкой. Да так, что только шины завизжали. Но на самом деле я продолжал сидеть и меня по-прежнему колотило от злости. А позади уже раздавались недовольные гудки, и водители начали орать, что уже давно горит зеленый.
— Тогда расскажи, как Кон с кошкой подрался.
Наконец я тронулся с места, рассуждая о том, что бы на моем месте сделал мой отец.
— Да я тебе про это уже недавно рассказывал…
Он, разумеется, не стал бы сидеть и молчать «в тряпочку». И он, конечно же, не стал бы терять время на изобретение уничтожающего ответа, достойного Оскара Уайльда в его лучших традициях.
— Бис, бис! — кричу, потрясая стаканом, так чтоб кусочки льда загремели, будто аплодисменты. Муцуки неторопливо отпивает из своей бутылки минералки «Эвиан» и начинает свою повесть:
Мой отец просто вышел бы из «Эм-Джи-Эф» и дал в морду этому водителю фургона. Да так, чтобы у него фонарь под глазом остался. Да, скорее всего, именно так он бы и поступил. Хотя, если честно, мой отец в жизни не оказался бы за рулем модной спортивной машины. Он считал, что их делают для богатых придурков.
— Этот пес, лайка, его Коро звали, у Кона с самых щенячьих лет жил. У Кона такая манера обращаться с ним была интересная… Каждый раз, когда он Коро нагоняй устроить хотел, ну, или просто злился на него за что-то, он сначала всегда на четвереньки вставал. Он считал, это нечестно — отчитывать собаку свысока, стоя над ней, и уж трижды нечестно — бить свободными «передними лапами»… он руки имел в виду. Кон к подобному равноправию очень серьезно относился. Ну а Коро — тот Кона просто как старого приятеля воспринимал, так что поединки их в жизни выше уровня катания по полу не поднимались. Но однажды Кон ко мне пришел, — а у меня тогда кошка была… лет пять тому назад, наверное, я тогда еще в Огикубо жил… в общем, не помню уж почему, только вдруг Кон опускается на четвереньки и начинает в голос орать на мою кошку. Я, конечно, малость обалдел: что происходит?! А кошка моя — та еще сильнее удивилась. Звали ее Гарбо. И вот, значит, Гарбо — в бешенстве… а у нее моральных проблем насчет передних лап точно не было. И конечно, она в отличие от собак преотлично ими владела, даже лучше, чем люди — руками. И еще, прошу заметить, на лапах у нее — когти. В итоге у Кона физиономия кровью залита была, как у главного злодея в конце самурайского фильма. Действительно, жуткий кошмар.
Моему отцу было значительно комфортнее, скажем, в том же белом фургоне.
* * *
Он делает большой глоток «Эвиана» и мечтательно прикрывает глаза. Я в восторге от Муцуки — надо же, пересказать историю заново и ни одной детали не упустить!
На два дня позже срока, но я все-таки отдаю свое интервью редактору — в кафе возле станции метро. День отличный, ясный. Я превращаю обратный путь в неторопливую прогулку… а когда наконец дохожу до дома, первый, кого я вижу, — отец Муцуки, ожидающий у дверей. Он тоже видит меня, машет рукой и улыбается.
Джина отнеслась к истории с «Эм-Джи-Эф» с невероятным пониманием. Она заставила меня вернуться и переговорить с продавцом. И это в тот момент, когда даже мне самому идея покупки спортивной машины уже начала казаться достаточно нелепой.
— Как раз вовремя! Я уже подумал: раз дома никого нет, надо уходить.
Сияющая улыбка этого человека способна смягчить самое мрачное значение, какое возможно вложить в слово «немолодой».
И ведь была куча причин, по которым покупать ее было настоящим безумием. Например, в ее крохотном багажнике умещалось меньше вещей, чем в тележке супермаркета. Нам совсем не нужны были два автомобиля. Машина с мягким откидным верхом в Лондоне являла собой объект ненависти любого прыщавого четырнадцатилетнего кретина с лезвием в носке, нарывающегося на неприятности. Но Джину все это просто не интересовало.
Говорю ему: «Ах, мне так неловко, видите ли, я выходила прогуляться, а Муцуки еще на работе…» — а сама тем временем отпираю дверь квартиры, кладу перед ним тапочки, наливаю чаю — настоящего, не из пакетиков.
Она сказала, чтобы я пошел и купил эту штуковину и перестал думать, что жизнь кончена, просто оттого, что мне исполняется тридцать лет. Она еще добавила, что мое поведение трогательно, но при этом засмеялась, обняла меня и чуточку встряхнула. Она старалась добиться от меня хоть малой толики здравого смысла. Шансов на это у нее почти не было.
— Да все прекрасно, не стоит беспокоиться. Просто заглянул по дороге — узнать, как у вас дела.
За те семь лег, что мы прожили вместе, мы не могли позволить себе купить достойную вторую машину. Честно говоря, мы не могли позволить себе купить даже поганенькую вторую машину. У нас и первая-то не слишком хорошая машина появилась недавно.
Я сразу настораживаюсь. Какие такие дела?! И мать Муцуки, и мои родители — все считали наш брак отличной идеей, только свекор мой будущий возражал… и пожалуйста, вот он!
Но в последнее время у нас уже перестали случаться сердечные приступы каждый раз, когда приходил повторный счет. Наконец-то с работой у меня понемногу наладилось.
— Знаешь, наверное, мне нравится эта комната, — говорит он.
Я был продюсером «Шоу Марти Манна». Это веселое ток-шоу выходило в эфир каждую субботу поздно вечером. Шесть лет до того я работал продюсером «Шоу Марти Манна», шедшего на местном радио. Большая часть страны ничего и не слышала о ведущем этого шоу, настоящем психе и порядочном стервеце. Теперь мне кажется, что все это было так давно…
— Да, спасибо, очень вам признательна.
В течение последних двенадцати месяцев нам с Марти удалось превратить безбюджетное радиошоу в низкобюджетное телевизионное. Выяснилось, что граница между ними на удивление тонкая. Однако, перейдя эту границу, Марти Манн превратился в своего рода звезду.
Слова сами вылетают изо рта. Одновременно приходит мысль: «Тьфу ты, ну и раболепство!»
— Значит, ты все-таки неплохо устроилась. — Мой свекор внезапно меняет тему. — А вот стоит мне о твоих родителях подумать — просто на душе отвратительно.
Когда мы заходили с ним в ресторан, все посетители немедленно прекращали есть и разговаривать, чтобы только посмотреть на него. Девушки, которые еще недавно побрезговали бы дотронуться до него даже в хирургических перчатках, теперь считали его богом любви. Его фотографировали, даже когда он не делал ничего особенного. Для Марти наступило время большого успеха, и у него хватило порядочности прихватить меня с собой.
— О, вам не следует так себя чувствовать, правда. Они очень счастливы.
Критики, по крайней мере те, кому он нравился, называли Марти «взрослым ребенком», имея в виду, что он весь из себя такой открытый, искренний и обладает удивительной интуицией. Они справедливо считали, что он задает такие вопросы, о которых другие интервьюеры предпочитают даже не задумываться. И действительно, процесс внутренней цензуры который в той или иной степени присутствует у всех, в мозгу Марта, казалось, никогда и не существовал. И, что самое удивительное, на эти вопросы ему отвечали, хотя на самом деле он заслуживал, в лучшем случае, душевной пощечины.
— Потому что они не знают!
Критики, которым Марти не нравился, тоже называли его «взрослым ребенком», подразумевая под этим, что он эгоистичен, инфантилен и довольно- таки жесток. Но на самом-то деле Марти вовсе не был таким. Иногда я наблюдал за тем, как наш Пэт часами мирно играет своими пластмассовыми игрушками — героями из «Звездных войн». Вот это было типичным поведением ребенка. У Марти никогда не хватило бы терпения па подобное. Марти не был ребенком. Он был просто недоразвитым, что ли.
Так, думаю. Начинается. Причина, которая привела к появлению второй медицинской справки: «Наши тесты установили, что вы ВИЧ-негативны».
Мы познакомились на маленькой радиостанции, где все сотрудники либо двигались вверх по служебной лестнице, либо вот-вот должны были вылететь с работы. Я хорошо помню это отвратительное маленькое здание, где было не продохнуть от сгущенных амбиций и табачного дыма дешевых сигарет. Большинство из той публики, что звонили нам, оказывались либо безнадежно одиноки, либо готовы обгавкать все вокруг. Но я немножко скучаю по этой работе, потому что именно там я впервые встретился с Джиной.
По счастью, прикусываю язык раньше, чем успеваю ляпнуть что-то типа: «Действительно, мои родители не знают, но ведь и мы со своей стороны…» Трудно было бы толково объяснить ему, что счет, по сути, равный. Моя «эмоциональная нестабильность» хранилась в тайне.
— Семейная жизнь С НИМ? Это, наверное, все равно что воду между пальцами стараться удержать!
Все сотрудники из кожи вон лезли, чтобы добыть гостей для своих программ. За нашими гонорарами никто особо не охотился: они были такие мизерные, что невооруженным глазом их и различить-то было сложновато, поэтому в подборе гостей зачастую присутствовал элемент импровизации.
Он произносит это — и я немедленно ощущаю за спиной чужое присутствие — холодное, тихое. Не надо оборачиваться — и так ясно чье. И я говорю, громко и ясно, так чтоб и дереву было слышно:
Например, когда первые японские банки начали закрываться по причине банкротства, мы добились того, что в прямом эфире эту тему прокомментирует не экономист и даже не журналист, специализирующийся на финансах, а самый настоящий профессор, преподававший японский язык в колледже через дорогу от нас.
— Да все в порядке. В любом случае мне секс никогда особенно не нравился.
Да, он являлся преподавателем иностранного языка, но, как и любой другой учитель языка, был безумно влюблен в страну, где говорили на этом языке. Кому же еще, как не ему, обсуждать, почему это вдруг азиатские тигры превратились в кастрированных домашних котов? Конечно, можно было найти массу более достойных кандидатур на его место, но это было лучшее, что нам удалось раздобыть. И все бы сошло, да вот только он не явился на передачу.
Секунду-другую мой свекор выглядит совершенно ошеломленным, потом не может сдержать негромкий смешок.
Как бы в знак сочувствия лопнувшему японскому пузырю профессорский аппендикс дал о себе знать с худшей стороны именно в то утро, когда ему следовало прийти на радиостанцию, а потому ему на замену вышла его лучшая ученица — Джина.
Цепляюсь за возможность очистить атмосферу. Торопливо встаю. Спрашиваю:
Высокая, искрящаяся своей красотой Джина. Она свободно говорила по-японски, являлась неплохим специалистом в области культуры, и у нее были ноги длиной в бесконечность. Я привел ее в студию и даже не осмелился заговорить с ней или посмотреть ей в глаза. Она была прекрасна, очаровательна и очень умна. Но самое главное — она оказалась совершенно недостижимой. Девушка из недосягаемой высшей лиги.
— Может быть, музыку поставим?
А потом, когда в студии загорелась красная лампочка, что-то произошло. Точнее сказать, не произошло ничего: Джину заклинило. Она перенервничала и не могла говорить.
Выбираю из коллекции Муцуки первый попавшийся диск и ставлю на плейер.
— Ваш чай остыл, — замечаю. — Позвольте налить вам свежего и горячего.
Когда я впервые увидел ее, то подумал, что к ней не подступиться. Но как только она стала заикаться, потеть и что-то невнятно мямлить про экономический упадок, то неожиданно превратилась в обычного человека. И я понял, что у меня есть шанс. Возможно, небольшой. Примерно такой же, как у снежка в аду. И все же это был шанс.
Громовые раскаты музыки врываются в разговор.
Я прекрасно понимал, каково ей приходилось в тот момент. Красная лампочка всегда оказывала на меня подобное действие. Я чувствовал себя весьма неуютно перед микрофоном или камерой и от одной мысли об этом до сих пор обливаюсь холодным потом.
— Оперу любишь? — интересуется мой свекор, когда я возвращаюсь с чаем. — Ты действительно странная молодая женщина. Любопытно!
Итак, когда все кончилось и Марти прекратил ее страдания, мне было совсем несложно выразить ей свои искренние соболезнования. Она прекрасно справилась с собой, посмеялась над испорченными нервами и даже побожилась, что на этом ее карьера в радиовешании закончена раз и навсегда.
Может, громкость звука помогла, — в любом случае он очень скоро ушел и не пытался больше говорить ни о чем, кроме мелочей. Но его фраза про воду между пальцами… нет, эти слова впечатались в мое сознание намертво. Мой беспечный, удобный брак забавляет, точно детский игрушечный домик, но в результате платить приходится за все.
Мое сердце сжалось.
Настало воскресенье, причем совпало оно — ни больше ни меньше — с рождественским сочельником, но вместо отдыха Муцуки принялся натирать полы. Я хотела помочь, окна помыть, что ли… но Муцуки велел не беспокоиться.
Я подумал: «Но в таком случае как же я увижу тебя снова?»
— Не бери в голову, я попозже сам сделаю, — сказал он.
Что меня больше всего подкупало в Джине, так это то, что она почти не обращала внимания на свою внешность. Она знала, что красива, но не придавала этому большого значения. Точнее сказать, она считала, что эта деталь в ней наименее интересна окружающим. Лично я сам не из тех, на кого оглядываются на улице. А человек с невзрачной внешностью не может небрежно относиться к истинной красоте.
По воскресеньям Муцуки всегда вылизывает квартиру до блеска. Это его маленькое хобби.
Как-то раз Джина пригласила меня попробовать суши в «Сого», большом японском универмаге на Пиккадилли-Серкус, где весь обслуживающий персонал был ей знаком. Она непринужденно разговаривала с ними по-японски, а они дружно называли ее «Джина-сан».
— Секо, может, тебе пойти вздремнуть?
— Джина-сан? — заинтересовался я.
Чистота и порядок — пунктик Муцуки. Он не остановится, пока все в доме не будет сверкать, как хрусталь.
— Это трудно перевести дословно, — улыбнулась она. — Что-то вроде «уважаемая, Достопочтенная Джина».
— А может, я лучше хоть туфли схожу почищу? — предлагаю, но Муцуки, оказывается, и с этим уже разобрался.
Уважаемая, достопочтенная Джина. Она влюбилась в японскую культуру, еще когда была маленькой девочкой. Она даже провела в Японии целый год в промежутке между шестым классом и колледжем: преподавала английский в Киото («Самый счастливый год в моей жизни» — комментировала она этот промежуток времени) и планировала вернуться туда. Ей предложили работу в американском банке в Токио. Ничто не могло остановить ее. И я только мысленно молился о том, чтобы это удалось мне.
— Да в чем дело-то? — потрясенно вопрошает Муцуки, не понимая, с чего я стою рядом и не знаю, чем бы заняться. Иногда до него так дол го доходит — прямо фантастика. Правда, на этот счет мы сразу определились, с самого начала: утверждать, что домашняя работа строго делится на мужскую и женскую, — чушь и бессмыслица. Делать ее должен тот, у кого лучше получается, — не важно, уборка это, готовка или что-то еще.
Мучительно напрягая мозг, силясь вспомнить все то немногое, что я знал о Японии, я упомянул Юкио Мисиму. Она сразу же забраковала этого романиста, обозвав его банальным и слащавым («Понимаешь, Япония — это же не только сырая рыба и ритуальное самоубийство»), и добавила, что, если я действительно хочу понять эту страну, мне нужно почитать Кавабату. Она даже предложила мне несколько книг. Я понял, что это и есть мой шанс, а потому в тот же миг ухватился за него.
Мне ужасно скучно, так что я достаю бутылку белого вина. Сажусь поодаль, напротив лилового человечка.
Мы встретились в баре, и она принесла роман «Снежная страна». Я прочел его сразу, как только вернулся домой. На горном курорте пресыщенный плейбой влюбляется в обреченную гейшу. Да, это было действительно неплохо. Читая роман, я представлял себе глаза Джины, ее ноги, ее лицо, озарявшееся непостижимым внутренним светом всякий раз, когда она смеялась.
— Давай-ка мы с тобой выпьем, а? — говорю. — Только ты и я. И плевать нам на старого зануду Муцуки.
Она готовила ужин у себя в квартире. Мне приходилось снимать ботинки у самого входа. Мы долго обсуждали японскую культуру — точнее, Джина говорила, а я слупит и пытался есть палочками, роняя кусочки куриного филе на ковер. Потом неожиданно наступало время вызывать для меня такси или чистить зубы нам обоим. После этого мы занимались любовью на полу, вернее, на матрасе. Ради нее я был готов разбомбить Пёрл-Харбор.
По лиловому человечку сразу видно — он в восторге от предложения.
Я хотел, чтобы она оставалась со мной навсегда, поэтому обещал ей все на свете: счастье, любовь до конца жизни и, конечно же, семью. Я знал, что семья — это как раз то, что придется ей по душе: ее собственный папочка бросил ее и мать, когда Джине было всего четыре года, и она выросла в тоске по настоящей семейной жизни. И все-таки она горько плакала, когда сообщала в банк, что не поедет в Токио.
— Секо. — Это произносится с тяжелым вздохом. — Нельзя тебе здесь сидеть. Я полы натереть пытаюсь.
Вместо того чтобы жить в Японии, она стала работать внештатным переводчиком в японских компаниях в Сити. Но многие из них теперь разорились или закрывались перед отправкой домой. Ее карьера оказалась вовсе не такой, о которой она мечтала. Я знал, что она пожертвовала очень многим ради того, чтобы быть со мной. Если бы я не был так безумно счастлив, я бы, наверное, чувствовал себя виноватым. С тех пор как мы поженились и родился Пэт, Джина сидела дома. Она сказала, что не прочь расстаться с работой ради меня и Пэта — «моих мальчиков», как она нас всегда называла.
Отпиваю немножко ледяного немецкого вина. А Муцуки — брюзга.
Я подозревал, что решение стать домохозяйкой ради настоящей семейной жизни далось ей непросто. Но она всегда старалась обставить все так, что это казалось естественном и само собой разумеющимся.
Податься мне некуда. Перебираюсь на диван. Решаю спеть лиловому человечку песенку. «Белое Рождество» Бинга Кросби. Единственное, что я умею, — петь по-английски. Сижу, потягиваю свое вино и напеваю свою песенку. Вино — обычное, дешевое, но вкус у него приятный, сладковатый.
— Не желаю, чтобы моего сына воспитывали посторонние, — заявила она. — Чтобы какая-нибудь толстенная девица из Баварии на целый день усаживала его перед видиком, пока я пребываю на работе.
Подходит Муцуки. Отнимает у меня бутылку.
— Вот именно! — поддержал ее я.
— Пить из бутылки не принято, знаешь ли.
— И не хочу, чтобы он питался замороженными продуктами, наспех разогретыми в микроволновке. Не хочу приходить домой без сил и падать от усталости, вместо того чтобы играть с ним. Не хочу, чтобы он рос без меня. Не хочу, чтобы его детство было похоже на мое. Я хочу, чтобы у него была настоящая семья.
Внезапно мне становится ужасно плохо.
— Согласен, — кивнул я, понимая, что для нее это была больная тема. Еще немного — и она могла бы начать орать во всю глотку, высказывая свое мнение по поводу воспитания собственного ребенка.
— Отдай! — говорю.
— А что тут плохого, если женщина сидит дома с малышом? Все эти амбиции — просто безнадежно устаревшие восьмидесятые годы. Невозможно успеть переделать все на свете. Мы ведь не умрем, если у нас будет поменьше денег, да? И ты все равно сможешь покупать мне суши раз в неделю, правда?
Муцуки исчезает в кухне — ставит бутылку обратно в холодильник.
Я сказал, что буду покупать ей столько сырой рыбы, что у нее вырастут жабры. И она осталась сидеть дома с нашим сыном.
В знак протеста стараюсь петь как можно громче — так, что горло саднит и в ушах звенеть начинает. Но Муцуки и бровью не ведет.
А когда я возвращался с работы вечером, то кричал: «Привет, родная! Я уже дома», — как будто мы были героями какой-то американской телевизионной комедии пятидесятых годов, где Дик Ван Дайк приносил домой бекон, а Мэри Тайлер Мур мастерила из него неподражаемые сэндвичи.
— Хватит вести себя как ребенок, — советует он.
Не знаю, почему я пытался подшучивать над этим. Может быть, потому, что в глубине души все же чувствовал, что Джина только притворяется домохозяйкой, а я прикидываюсь тем, кем всегда был мой собственный папа и пытаюсь разыгрывать роль отца семейства.
Чувствую — прямо у меня за спиной кто-то смеется, издевается надо мной. Оборачиваюсь. Смотрю — ясно, это опять Древо Кона. И тут терпение мое наконец лопается. Хватаю первое, что под руку попалось, — пыльную тряпку и флакон с полиролью — и запускаю в дерево. Осточертели мне эти взгляды!
— Секо! — Муцуки подбегает, крепко обнимает меня.
Мне несказанно горько. Плачу в голос, взахлеб. Ничего не могу с собой поделать, не могу взять себя в руки. Пытаюсь сдержать слезы — вместо этого начинаю задыхаться. Муцуки на руках уносит меня наверх, укладывает в постель, утешает, уговаривает поспать — мол, сразу полегчает… но его добрый голос только раздражает и заставляет чувствовать себя еще несчастнее, так что я продолжаю судорожно всхлипывать.
3
Постепенно слезы утихают, нагоняют сон… Просыпаюсь я уже вечером. В доме — ни пятнышка, единой пылинки и то не осталось.
Марти вырос, обедая под постоянно включенный телевизор. Телевизор был его нянькой, его лучшим другом и учителем. Он до сих пор мог наизусть воспроизвести программы телепередач времен своего детства. Он мог насвистеть мотив из сериала «Даллас». Он пародировал Далека лучше чем кто бы то ни было из моих знакомых. Конкурс «Мисс Вселенная» научил его всему, что он знал о птицах и пчелах, то есть на удивление немногому.
— Душ принять не хочешь? — предлагает Муцуки.
Хоть я совсем не походил на него, Марти сразу же привязался ко мне, потому что у меня было примерно такое же детство. Со стороны это может показаться не особенно прочным основанием для настоящей дружбы, но вы очень удивитесь, когда узнаете, как мало телевизионщиков могут похвастаться таким же прошлым. Большинство из них выросли среди книг.
— Давай пойдем куда-нибудь поужинаем, Рождество все-таки, — говорю.
Когда мы впервые встретились на маленькой радиостанции, нас обоих шутки ради называли «многосторонними личностями». Главными талантами Марти было умение бегать за бутербродами, сортировать почту и заваривать чай. Но уже и тогда все замечали этого молодого человека с глазами навыкате и самодовольной ухмылкой на губах. И все из-за его нескончаемой энергии, которую он буквально излучал. Хотя при этом, помнится, никто и не думал принимать его всерьез.