— Здоров.

— Да я ничего. Ты же знаешь. С тех пор, как ты мне запретил, я ни одной не выкурила. Это я так, в память о прошлом.

— Он такой смешной!

— Что за удовольствие травить себя дымом! Столько болячек от этой дряни!

Ничего себе определение для Пеликана…

— Тебе хорошо, ты спортсмен, ты и не начинал. А бросать, знаешь, как тяжело!

— Вы находите?

— Он все время шутит. Как-то ко мне девочки пришли из класса, так он нас весь вечер развлекал. Я вам скажу по секрету: в него две девочки даже влюбились.

— Ничего, справишься.

Интересно: она и впрямь такая инфантильная или притворяется? Ее ровесницы у Игоря в классе — та же Наталья, например, — куда взрослее. Да, кстати, а сколько ей лет? Так прямо не спросишь, неудобно, еще обидится…

— Само собой, — вновь вздохнула девушка. — Раз ты так решил. А я тебя всегда слушаю.

— Вы в гимназии учитесь?

— И правильно делаешь. Это для твоего же блага. — \"Если он еще скажет, что целовать курящую женщину, все равно, что облизывать пепельницу…\" — подумала было она, но додумать, что тогда будет, не успела, потому что он все же произнес: — Целовать курящую женщину все равно, что облизывать пепельницу.

— До сих пор училась. В женской гимназии на Лялином спуске. А теперь не знаю. Мы туда ходили, а она закрыта. И неизвестно: откроют или нет. Все-таки война…

— Я же тебя просила обходиться без трюизмов, милый.

— Все-таки?

— А я тебе говорил, что не собираюсь подстраиваться под твои взгляды…

— У нас в городе тихо. Стреляют редко, только в последние дни стали чаще. Но это там, в центре…

Они сидели в машине во дворе одного из микрорайонов на окраине города, состоящего из множества неотличимых друг от друга панельных девятиэтажек. Девушка специально настояла, чтобы приехать чуть пораньше, для того, чтобы настроиться на предстоящее \"дело\". Они не боялись, что их \"Тойота\" привлечет чье-то внимание, потому что стояли не во дворе нужного им дома и даже не в соседнем, а через один, где у тротуаров припарковалось еще несколько автомобилей.

— Живет Ирка с матерью и братом. — Рассказ этот звучал не впервые, но девушка считала нелишним посвятить друга во все детали, и он не возражал. — Мать работает проводником на поезде. В рейс уехала позавчера, вернется через несколько дней…

В центре — значит, не у нас. Значит, мимо, никакой войны на нашей улице нет. Хорошо рассуждает.

— В Москву ездит?

— А в каком вы классе?

— Честно говоря не знаю, — подумав, пожала плечами девушка. — А это имеет какое-нибудь значение для нашего дела?

— В восьмой перешла.

— Да нет, наверное. Я просто так спросил. Ну, что дальше?

Быть того не может? Что ж ей — пятнадцать всего?.. Вспомнил: у них классы не соответствуют современным. В гимназии, кажется, учились восемь лет, а до того — приготовительное училище. Сложная система…

— Братец у нее наркоша и идиот. По крайней мере так Ируша говорит. Плотничком сидит на игле, уже несколько лет…

Представил, как они сидят, со стороны. Чинно, прилично. Еще бы горсть семечек…

— Животное, — презрительно скривил губы парень. — Ненавижу наркоманов!

— А не пройтись ли нам в центр?

— Ты у меня молодец, — не поворачивая головы, произнесла девушка привычную, как-будто заученную фразу. — Сейчас ее братец лежит в больнице.

Хорошо, что не сказал «прошвырнуться»…

— В \"Хвойном\"? — спросил юноша, имея в виду профилакторий, где подлечивали страдающих наркоманией.

— Я не знаю, надо спросить у тети Сони. Подождите, я сейчас.

— Нет, в Первой Градской. Ножом его пырнули. Дружки, кажется.

Побежала к дому. Все-таки длинное платье сдерживает, дисциплинирует. Наташка в своих джинсах сейчас отмахала бы до крыльца в четыре прыжка и не прикидывала бы: женственно это или нет… А может, зря он о Лиде так думает: инфантильная, чуть ли не дурочка? Зря, зря. Иное воспитание, против него не попрешь. У них в гимназии классные дамы зверствуют. На переменках девицы небось парами ходят, учат их, что девушка должна быть скромной, застенчивой, политикой не интересоваться — это дело мужское, грубое, грязное… Лида еще ничего, молодец. Разговаривает — не жеманится. Ее педагогессы, увидев идиллическую картину «Он и она на скамейке», за головы схватились бы: как так, сама к мужчине подошла, сама заговорила?! Ах, какой позор, какой моветон!..

— Наверное, дозу не поделили.

Лида бежит. Сияет.

— Скорее всего. Это нам тоже на руку. Хоть есть уверенность, что он не припрется в самый неподходящий момент.

— Тетя Соня сказала — можно. Только недолго.

— Будем надеяться.

— Мы недолго.

Пошли, как братик с сестричкой. Иванушка с Аленушкой. Только за руки не держались. С Губернаторской свернули на Польскую — Игорь прочитал табличку на угловом доме. Такая же тоскливая, как Губернаторская. Игорь довольно живо представлял себе старую Москву: отец собирал московские карты, планы, путеводители, открытки, любил подолгу, по определению мамы, «мусолить» их, и Игоря к тому привлекал. Но маленький провинциальный городок начала века Игорь видел впервые. Зрелище, надо сказать, не вдохновляющее. Улица грязная, ветер кружит по мостовой какие-то бумажки, папиросную коробку, обрывки газет, первые облетевшие листья. Ну это понятно: дворников мало осталось — «все-таки война», если использовать Лидино выражение, а до того еще и революция была: столько потрясений для простых работников метлы. Булыжная мостовая — неширокая, впору только двум экипажам разъехаться, но прочная, если впоследствии асфальтом не зальют, сто лет простоит, ни один булыжник не выскочит. Как на Красной площади.

— И знак хороший. Звезды за нас, как бы ты к этому не относился.

Дома на Польской улице маленькие: больше двух этажей ни в одном нет. Архитектура без излишеств: стена дома, стена забора, стена дома, стена забора, в заборах — калитки, над калитками деревянные венцы. Где с резьбой, где без оной.

— У тебя все знаки — хорошие, — поморщился молодой человек.

Правда, минут через пять ходьбы пошли каменные дома: видно, ближе к центру. Каменные, обмазанные

чем-то — штукатуркой, что ли? — двухэтажные. Вон кто-то на крыше бельведер умостил. А у этого — подъезд с пандусами для конных экипажей. А у того — ого! — портик с колоннами, прямо Большой театр в миниатюре. Есть в городе богатеи! А что-то в центре будет?..

— А что же. Удачу надо призывать, без нее никуда, дорогой мой.

С Польской вышли на улицу с пышным именем Трехсотлетия дома Романовых.

— А если к ней кто-то другой завалится? Ну там подруги, соседи, любовник?

— Наша центральная, — сказала Лида.

Оно и видно. Магазинов полно. Игорь вертел головой, стараясь ничего не пропустить. Лида удивленно спросила:

— Да ты Ирушку не знаешь. Это хитрая и осторожная бестия. Раз она мне назначила время, значит, точно в этот час к ней никто больше не придет. Она ведь от всех скрывает, что у нее \"грины\" есть. И в первую очередь от родственничков. Ну, с братом понятно, но и мамаша не прочь запустить руку в дочины закрома. Попивает она.

— Вам нравится?

Есть чему удивиться: москвич, а в восторге от провинциальной торговлишки. Кое-как выкрутился:

— Мы с Павлом Николаевичем так давно в города не заходили, что мне все внове кажется.

Улица Трехсотлетия дома Романовых была куда богаче Польской, а тем более Губернаторской. Во-первых, куда многолюдней! Игорь весьма и весьма удивлялся, встречая до сих пор одиноких прохожих: то мастеровой с деревянным инструментальным ящиком пройдет, то какая-то девица прошмыгнет, взглянет искоса на Игоря с Лидой. Даже вездесущих мальчишек не было. Видно, убегали они играть куда-нибудь в пригород, на волю — благо недалеко от окраин.

Но на Трехсотлетия в этот час город гулял. У мрачного длинного одноэтажного здания — вроде манежа или вокзала? — стояли извозчики. Двухосные пролетки с откидным верхом, бородатые — чуть ли не опереточные! — кучера: в суконных, неопределенного цвета, грязных — как это называлось? Ага, вспомнил! — армяках. Вон какой-то господинчик в синем сюртуке влез в пролетку, хлопнул извозчика по спине. Тот присвистнул, и лошадь пошла по улице — не сказать, чтобы торопливо… Вон еще извозчик проехал: двое офицеров в пролетке. Кому-то на тротуаре помахали белыми перчатками, засмеялись. А вон дама под зонтиком, лица и не видно. Не Бродвей, конечно, но жизнь идет.

Дома явно богатые. Кажется, они называются доходными. Двух- и трехэтажные, а там даже в четыре этажа домик виднеется. Витрины по всему первому этажу. Вывеска: «Универсальная торговля А. И. Штольца». Иными словами — универмаг. Понятно: в верхних этажах сдаются квартиры, в нижних — магазины.

— Хороша семейка! Наркоман, проститутка и алкашка!

Игорь жадно читал вывески. Про себя, конечно. «Скобяные товары бр. Кустовых», «Булочная О. П. Тарутина», «Головные уборы. Парижские модели. Только у нас», «Книжная торговля отца и сына Валецких». Вот куда бы зайти, порыться в книгах. Сколько там сокровищ для библиофила… Нельзя. Даже если бы деньги были — а их,

— Что ты хочешь, планида такая. Вот Ирка и мечтает вырваться из этой ямы, для того и доллары копит. Что такое до дефолта были три-четыре тонны \"баксов\"? Так, слезы. А теперь это пол-приличной \"двушки\" Главное, не растратить и не потерять. Она даже близким подругам ни словечка о \"бабочках\" не шепнула…

увы, ни копья! — и то ничего не купишь: не перенести из времени во время…

«Кинотеатр «Одеон». Сегодня и ежедневно: жгучая драма из жизни полусвета. С участием Веры Холодной и Ивана Мозжухина».

— А тебе-то почему сказала? Чем ты ее расслабила?

— Вы смотрели?

— Она совершенно случайно узнала, что я у Алки пару раз брала и аккуратно рассчиталась. Вот и подкатила ко мне.

— Что?.. А-а, кино… Нет, не пришлось.

— Где же ее хваленая осторожность? — нервно хохотнул парень.

— А я два раза смотрела. Так захватывающе…

— А у нее какай-то приятель очень крутой рэкетир. Она надеется, что в случае чего, он из меня долги по-любому вытрясет. В крайнем случае пришьет. Она ведь и предположить не может, что я не собираюсь допускать, чтобы меня пришил какой-то грязный недоумок. Она считает, что я девочка-колокольчик, мягкотелая и растяпистая, неспособная даже стать девочкой — Робин Гудом.

Позвольте усомниться. Показать бы девушке Лиде самый примитивный широкоформатный фильм — какой бы эффект был?

— В каком смысле?

— Представляю, что сказала бы Анна Карловна, если бы увидела нас сейчас… — Лида засмеялась, видимо, представив себе неведомую Анну Карловну.

— А, это из приколов \"Русского Радио\". Девочка — Робин Гуд: у богатых — берет, бедным — дает. В таком плане.

— Кто такая Анна Карловна?

— А-а… — с серьезным видом покачал головой молодой человек. — Ясно…

— Наша классная дама, — помолчала, явно борясь с собой, добавила: — Индюшка надутая… — и быстренько взглянула на Игоря: как он реагирует? Не шокирован ли?

Игорь был скорее обрадован, а никак не шокирован. Живая нормальная девушка. Симпатичная, веселая. Ну до чего ж ее воспитанием добили — слова в простоте боится сказать.

— Эй, милый, не напрягайся так, — с легкой тревогой в голосе произнесла его подруга и слегка потрясла приятеля за плечо.

— Да еще и дура, наверно, — Игорь злорадно довернул гайку.

— Да не, все нормально.

— Ну ладно. Так вот, Ирушка деньги дома не держит, что вполне естественно…

Засмеялась.

— А где она их держит?

— Да кто бы знал. Тайна сия велика есть. Где-то держит. Но сегодня они будут при ней. Я не сразу согласилась на ее условия, разыгрывая из себя скаредную матрешку, долго обговаривала проценты и форму расписки, словом делала все, чтобы усыпить ее бдительность.

— Ой, верно! Дура дурой.

— Усыпила?

Так-то лучше. Совсем ожила смольная воспитанница. Вернее, с этого… как его… с Лялиного спуска. Звучит попроще, нежели Смольный, но ведь и городок не Питер.

— Скажу без ложной скромности, что мне это удалось. Во-всяком случае я в этом не сомневаюсь. Конечно, выманить ее никуда не получилось, да я, честно говоря, и не пыталась, чтобы не спугнуть, но ничего, одну можно и дома. И начинать нужно именно с нее.

— Какая разница?

Игорь смотрел по сторонам и ловил себя на странной мысли. То, что он видел в городе — дома, вывески, люди на улице, извозчики, — все казалось знакомым, ничем не отличалось от того, что представлял он, читая книги, где действие происходило в таких же городишках. Не отличалось увиденное и от скрупулезно выверенных декораций многочисленных фильмов, просмотренных Игорем. Чужая память, подсказавшая ему место действия, плотно смыкалась с собственной, хотя и тоже благоприобретенной — из тех же книг и фильмов, а значит, все-таки чужой. Вот почему городишко выглядел этаким ненастоящим, картонно-фанерным, словно за фасадами домов, за магазинными стеклами не было ничего, кроме строительного мусора, оставленного декораторами. Вот почему и люди, спешившие по тротуарам, жили не взаправдашней, а будто бы манекенной жизнью; и даже разговоров их, даже отдельных реплик Игорь не слыхал: слух отключился или просто не ведал он, что именно эти люди могли произносить — вообще люди, толпа, так сказать.

— Говорю же, она осторожнее всех. И поумнее. Если бы Алка или Юлька… пропали, она бы сразу что-нибудь заподозрила.

Но иначе и быть не могло в том прошлом, куда путешествовал Бородин, ибо технически путешествие это не имело ничего общего с классическими, описанными в любимых Валерой Пащенко романах. Путешествие в чужую память — дело особое, мало изученное фантастами, неясное, если хотите… А своей памяти о городках восемнадцатого года у Игоря не имелось: что поделаешь — возраст!.. Поэтому, наверно, и давешняя деревня тоже смотрелась неживой. Не населил ее Игорь жителями. Не захотел. Не смог.

— А те что, простые как порошок в рекламе \"Тайда\"?

— Вроде того. К тому же Ирушка — девушка городская…

— Ну и что?

Но тем не менее деревня, как пишут в научных трудах, имела место, и город его имел, и так уж требовалось по прихоти чужой памяти, что в городе ощущался явный перебор офицерья.

— А то, что у следствия будет больше шансов… докопаться… Те-то две приезжие. Одна вообще откуда-то с Дальнего Востока. Другая из глухой деревушки, не то из Солтонского, не то из Солонешенского района. Уже несколько лет в городе отирается. Юлька вообще с родственниками никаких связей не поддерживает, Алка ездит к матери раз в год под расход…

Чистенькие, подтянутые, штабные, не нюхавшие, видно, пороховой гари, кое-кто с золотыми шнурами аксельбантов, столь легко перебиваемых пистолетной пулей, — рассказ профессора тому порукой. И другие — погрязнее, не такие нафабренные, наглаженные. Скорее всего боевые, пришедшие в город с передовой. Не исключено — серебряные орлы. Одни куда-то спешили, иные просто фланировали, ухаживали за дамами, входили в лавки и магазины, пошатываясь, вываливались из кафушек и из ресторации Ивана Дудко, носящей громкое имя «Валенсия». Почему «Валенсия», а не, к примеру, «Андалузия», Игорь не знал. Похоже, что и Иван Дудко смутно представлял себе местоположение настоящей Валенсии, выбрал название только по звучности да явной «иностранности».

— Нам-то что с этого?

Улица Трехсотлетия дома Романовых упиралась в замечательно просторную площадь с фонтаном посередине. Фонтан сей некогда являл собой скульптурный шедевр: два ангелочка трубили в трубы, а третий, оттрубив свое и сжимая в детском кулачке духовой инструмент, парил над ними, упираясь для крепости босой ступней в кудрявую головенку одного из крылатых музыкантов. Так было, но ныне крылья ангелочкам поотбивали, носы тоже, у одного и над трубой надругались. Более того, чья-то стыдливая или, напротив, похабная рука несмываемой черной краской нарисовала ангелочкам подштанники до коленей. В черных подштанниках, изувеченные, с обломками крыл, они вы

— Во-первых есть шанс, что их личности вообще не установят. А если и установят, что маловероятно, ведь даже в \"Усладе\" не знают их настоящих имен, а уж фамилий тем более, то никто не будет наезжать на ментов, чтобы те искали. Некому наезжать. Мамочка сюда не полезет, девочки и подавно, хозяева углов, которые они снимают, подождут недельку да распродадут шмотки, а деньги пропьют, такие в милицию вообще не ходят, принципиально. Так что шансов у сыскарей ноль целых, ноль десятых, ну, может быть сколько-то сотых. Как видишь, расклад весьма позитивный.

глядели сиротливо. Тем более что фонтан не работал, воды не было. Зато на каменном барьере его — тоже оббитом, неаккуратном — сидела настоящая кошка — пятнистая, тощая, с диким взглядом. Кошка меланхолично терла лапой морду, «намывала» гостей в город.

— Из-за трех девок менты начнут копать в полный рост.

Позади фонтана, в глубине, красовалось трехэтажное здание с колоннами, с двумя одноэтажными флигелями, которые соединялись с центральной постройкой низкими короткими галереями. На круглой купольной крыше вился трехцветный романовский флаг. Офицеров и здесь было — пруд пруди. Пешие, верховые. И — о чудо! — перед колоннадой стоял прекрасный открытый автомобиль, вершина технической мысли, сверкающий черной краской и зеркальной хромировкой, по виду — «бенц» года четырнадцатого. Игорь неплохо разбирался в старых машинах и даже некогда собирал их модельки, выполненные в точном масштабе, с подробностями, аккуратно.

— Что в этом здании? — спросил он Лиду.

— Да из-за каких трех-то! Я же тебе объясняла, — и это была правда, — но молодой человек хотел услышать еще раз: уверенность подруги в успехе задуманного действовала на него успокаивающе. — У них не будет ни малейших оснований увязывать три дела в одно. Одно расследование будет в городе, а два в разных сельских районах. Способы… убийства, — четко проговорила девушка, не найдя слова для замены, — будут разные. Точек соприкосновения всех троих установить невозможно, нет их…

— Не знаю, — пожала она плечами. — Какое-то военное ведомство. — И добавила радостно: — А вон там моя гимназия. Видите — улица за домом Махотина? Это Лялин спуск.

— \"Услада\"…

— Ну да, будут они подставляться, как же! Придут и заявят: вот, мы секс-контора, берите нас, вяжите… Для чего? Чтобы втюхать мусорам, что трех погибших в разное время в разных местах объединяла проституция? Не смеши меня. Это надо Мамочку не знать. Нет, дружненько сочтут, что это случайное совпадение, плаксиво погорюют и легонько забудут. Им же работать надо: вперед, ноги циркулем!..

Игоря мало интересовала Лидина гимназия. И куда больше — «военное ведомство», судя по всему — штаб и резиденция командования той части, что расположилась в городе. А может, и контрразведка — не спросишь же…

— А ты-то откуда Мамочку так хорошо знаешь? — с подозрением посмотрел на подругу молодой человек. — А, милая?..

— Оттуда и знаю, что заходила к девочкам пару раз. По общим делам, насчет тех же денег договориться. Они меня Мамочке представили, мы с ней пообщались. Она им всегда меня в пример приводит: вот, мол, подруга ваша, а не пошла по вашему пути, а вы, марамойки… Ну и так далее… Про деньги мы с девочками, понятно, втихаря шептались, так что никто ничего не знает. А с Мамочкой мы остались довольны друг другом, как дамами, приятными во всех отношениях. Я иногда забегаю туда потрепаться.

— А что в этом здании до революции было?

— Где-то ты умная и предусмотрительная, а где-то совсем наоборот.

— Я же сказала: Махотин жил. Помещик. Очень богатый. У него одних деревень в губернии — штук двадцать, наверно.

— Что ты имеешь в виду?

— Где он сейчас?

— Зачем светиться-то в \"Усладе\"? Внимание на себя обращать?

— Уехал. Во Францию, кажется. Сразу после революции и уехал. У него дочка в нашей гимназии училась, только на три класса старше.

— Не скажи, здесь все продумано. Я буду скорбеть вместе со всеми, а в случае надобности подкорректирую их поведение.

— В доме другие хозяева… — задумчиво сказал Игорь, — свято место пусто не остается.

— А если на тебя падет подозрение? Всякое ведь может случиться…

— Ой, там так красиво! — всплеснула руками Лида. — Кругом зеркала, разноцветный паркет, а уж мебель…

— Не волнуйся, подозревать будут исключительно мужчину. К счастью, девчонки не были лесбиянками, а сексуальный характер будет налицо.

— Как вы туда попали?

— \"Не были\"… — криво усмехнулся молодой человек. — Надо же…

— Махотин бал давал, когда дочка гимназию закончила. И пригласили нескольких лучших учениц…

— Не были. А что?

— Из милости? — грубо спросил Игорь, но Лида не обиделась.

— В прошедшем времени. Ты их уже похоронила. Конкретно…

— Приглашали не из милости. Скорее жест. Но

— Знаешь что, любимый! Все уже решено и на сто раз обговорено!

чувствовали мы себя неловко. Чужие все-таки…

— Что-то меня слегка колотит, — поежился молодой человек.

— То-то и оно, что чужие…

— Это нормально. Ты же не статуя. Ничего, пройдет…

Надо было возвращаться домой, на Губернаторскую. Мало ли когда придет посланец от Пеликана? Дома посидеть надежнее.

— Ну что, двинем?

— А сколько времени?

— Тетя еще не волнуется? — дипломатично спросил он у Лиды, а вдруг она не нагулялась, вдруг ей еще хочется побродить по улицам родного города в компании с интересным молодым человеком? Игорь знал, что умрет не от скромности…

— Уже без пяти.

Но Лида опровергла его опасения.

— Да, пора. Дай-ка я на тебя погляжу.

— В самом деле пора. Мы же обещали недолго… — И опять оживилась: — Здесь близко. Как раз мимо гимназии и там налево. Десять минут, и мы дома…

Девушка оглядела своего друга. Черная вязаная шапочка, специально приобретенная для \"дела\", такую он раньше не носил, надвинута до самых бровей и скрывает уши, кожаная куртка, шарф, прячущий подбородок, джинсы. Типичный представитель окраинной молодежи. Даже попадись он на глаза кому из соседей, вряд ли его впоследствии можно будет опознать. Да и кто в десятиподъездной девятиэтажке вспомнит, что когда-то в один из подъездов заходил парень, похожий на большинство своих однолеток…

Затем девушка в зеркальце придирчиво осмотрела себя. На сей раз вместо прелестного модного пальто на ней была куртка ее друга. Старая, но выглядящая вполне прилично, не по размеру великоватая, она изменяла ее фигуру до неузнаваемости. Шарф на голове полностью скрывал волосы, и лишенное их обрамления лицо казалось чужим. Родными были только перчатки из качественной \"лайки\".

10

— А если она меня не пустит в квартиру? — вдруг спросил парень.



— Что значит — не пустит?

Дошли и вправду скоро. Ну, задержались около гимназии, Игорь должным образом повосхищался серым казенным зданием, по сути — казармой на вид. Но Лиде оно — как дворец из хрусталя. Дворец знаний.

— Не пустит, да и все! Сама же говоришь, она осторожная без меры.

Пока шли, выспрашивала:

— Да ну, не до такой же степени. Найду способ убедить ее.

— А вы стихи любите?

— Ну а если?

— Люблю, — это было правдой. Мог бы еще добавить: и много наизусть знаю, память хорошая.

— Что ты заладил: если, если… Значит, не судьба. Напишу расписку и отложим до следующего раза. Ничего страшного.

— А чьи вы стихи больше всего любите?

— Если в этот раз не получится, больше не пойдем! — твердо заявил молодой человек.

— Блока.

Подруга внимательно посмотрела на него и сочла за лучшее не спорить.

Удивилась:

— Ладно, — кивнула она.

— Кто это?

— Не пойдем! — повторил парень. — Значит, звезды против нас, как ты говоришь!

Вот тебе и раз! Блока не знает… Хотя, помнится, не так уж он и был популярен, так сказать, в массах. На выборах короля поэтов начисто проиграл Северянину.

— Звезды за нас, и сегодня все получится, не мандражи!

— Посмотрим.

— А вы, конечно, Северянина предпочитаете?

— Проверь, у тебя все на месте?

— Да куда бы делось! — хлопнул себя парень по карману.

— Ой, конечно! Он гений!

— Тогда пошли.

Девушка вылезла из автомобиля и пошла вперед. Молодой человек подождал с полминуты и направился следом за ней. Она уже вызвала лифт и придерживала его внизу, когда он юркнул в подъезд.

Сообщники поднялись на четвертый этаж. Перед массивной металлической дверью с глазком девушка еще раз оглядела своего спутника.

— Сними шапку и перчатки. И засунь шарф под куртку, — распорядилась она шепотом.

— Может, не стоит? — юноша как будто боялся остаться без защиты.

— Так ты выглядишь как бандит. Незачем ее напрягать.

— Он и сам того не скрывал. Помните: «Я гений Игорь Северянин, своей победой упоен».

— Ладно.

Стала серьезной.

— Начерно, это нескромно, я знаю…

Молодой человек выполнил наставления своей подруги.

Уже хорошо, сама думает, без помощи любимого поэта. Не такого уж и плохого, кстати. Небесталанного.

— И улыбнись ради Бога! — пригладив ему волосы, попросила она.

— А Блока найдите, прочтите. Вот кто гений. Особенно

— Может, тебе еще сплясать! — нервным шепотом огрызнулся парень.

«Двенадцать»… — мучительно соображал: восемнадцатый

— Не нервничай, — произнесла девушка и нажала кнопку звонка.

год, написана поэма или еще нет? Кажется, написана…

Через несколько секунд за дверью послышались легкие шаги.

— У нас городская библиотека закрыта, — пожаловалась Лида. Настроение у нее менялось в прямой зависимости от темы разговора. Только что, когда о Северянине толковали, лучилась от радости. Сейчас погрустнела: беда, книги брать негде. И снова — глаза настежь, улыбается с надеждой: — Может быть, вы наизусть помните?

— Кто там? — раздался голос, хотя в глазок и так было видно \"кто там\".

А что? Можно и наизусть. Наглядный урок политграмоты.

— Ируш, это я, — медовым голоском пропела девушка.

— Слушайте…

— Секундочку!

Читал Игорь неплохо, а «Двенадцать» — особенно. Поэма эта вообще для чтения благодатна: меняющийся ритм, разговорные куски, разные человеческие характеры, тон — от камерного до патетического. Читал во весь голос, не смущаясь взглядами прохожих, честно говоря — недоуменными: идет по улице сумасшедший, орет в рифму, руками размахивает. Да и орет что-то крамольное на слух… Лучше мимо, мимо, не дай бог, привяжется, а то и слушать заставит.

Дверь открылась, и хозяйка квартиры, скользнув быстрым взглядом по подруге, уставилась на ее спутника, который все-таки нашел в себе силы, чтобы изобразить на лице улыбку.

— Это мой жених, — расплылась в улыбке пришедшая.

Но Игорь не замечал их, не разглядывал. Плевать ему на них было. С высокой колокольни. Он читал и сам слушал музыку стихов, звучавших сейчас в их собственном времени. И быть может, в эти минуты в Петрограде или Москве сам Александр Блок читал их — недавно написанные, еще горячие, живые.

— Жених? — с некоторым подозрением переспросила хозяйка.

И Лида слушала как завороженная. А когда он выкрикнул последние строки — о Христе в белом венце из роз, всхлипнула, даже не сдерживаясь.

— Ну да. Я его от всех прятала, чтобы не сглазили. Вчера заявление подали. Тебе первой говорю, так что цени.

Уж на что Игорь ожидал суперэффекта, но тут растерялся:

— Ничего себе!

— Вы что?

— Я его с собой взяла, а то по вашему двору страшно ходить. Тем более… — понизила она голос. — Ну, ты же понимаешь…

— Да, двор — одни наркоманы, — согласилась Ирина. — Самой страшно ходить.

— Жалко… — вытерла ладошкой покрасневшие глаза.

— Что жалко?

— Вот видишь. Ну ты пустишь нас или здесь будешь мариновать!

— Я не знаю. Но ощущение от стихов очень грустное. Даже жить страшно.

Хозяйка, стоявшая в открытых дверях в одном халатике и тапочках на босу ногу, зябко передернула плечами и решилась:

— Да бросьте! Жизнь прекрасна!.. А стихи понравились?

— Конечно, проходите.

Улыбнулась.

Заперев двери, она провела гостей в квартиру — типичную малогабаритную \"двушку\".

— Очень! — повторила для усиления: — Очень-очень. Я обязательно найду книжку Блока… А прочитайте еще что-нибудь.

— На когда свадьба-то назначена? — поинтересовалась Ирина, пока гости разувались. Одежду снимать они не стали. — Через два месяца. Мы тебе пришлем официальное приглашение.

— Да, подруга, ты меня удивила! И давно вы дружите?

— Без малого год.

В этом гостья не солгала.

— Надо же, какая скрытная!

Игорь усмехнулся: еще что-нибудь? Пожалуйста.

Ирина открыто осмотрела молодого человека с головы до ног. Он выглядел так, будто был не в своей тарелке, впрочем, с ее точки зрения это было вполне объяснимо: парень был смущен общением с незнакомым человеком и пребыванием в новой, непривычной еще роли.

Начал:

— Что же ты не знакомишь меня со своим женихом? Или боишься, что отобью?

— «И если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, какое б новое сраженье ни покачнуло б шар земной, я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной…»

— Да нет… Знакомьтесь. Это Вадим. — Юноша кивнул. — А это Ирина.

— Кто это написал? — спросила Лида.

Сказать бы правду: не родился еще сей поэт…

— Очень приятно, — игриво улыбнулась хозяйка квартиры. — И не смотри на меня такой букой, я не страшная. И отбивать у Танюшки я тебя не собираюсь, мы ведь с ней подруги.

— Так, один…

— Да я… Это… — пробормотал Вадим.

— Какой он у тебя застенчивый, — рассмеялась Ирина.

И неожиданный эффект.

— За это я его и люблю, — пропела Татьяна. — Наглых терпеть не могу!

— Я так и подумала: это вы сами! Ой, как здорово! Вы такой талантливый!

— Это дело надо обмыть!

Вот так влип. Сам дурак, не надо было читать завтрашних стихов. Даже не завтрашних — из черт-те какого далека. Хорошо, что уже пришли к дому. Тема сама собой закрылась.

— Обязательно! На следующей неделе соберу девчонок, посидим.

А дома их ждала неприятность.

— Девишник девишником, а у меня бутылочка есть. Сейчас и спрыснем помолвку. Или как это там называется?

Растерянная тетя Соня, Софья Демидовна, отперла им калитку и с ходу объявила:

— Подача заявления.

— К нам из контрразведки приходили.

— Фу, как неромантично. Помолвка — вот это то что надо!

Хозяйка принесла с кухни бутылку \"Хванчкары\" и три фужера.

Игорь почувствовал, как опять стало холодно в животе — от неосознанного страха. Что-то часто в последнее время приходит к нему это стыдное чувство. Ну а сейчас почему? Чего бояться?

— Вадику нельзя! Он за рулем! — решительно заявила Татьяна.

— Зачем приходили?

— По граммулечке — нестрашно. За пять минут все выветрится.

— Про Гришу спрашивали. Где он, давно ли здесь был…

— Не… У меня и так проблемы с правами… Не стоит… В другой раз…

— А вы?

Вадим был непрочь выпить, но, видя решительный вид подруги, не отважился ей перечить.

— Что я? Откуда я что про Григория знаю? Он сам по себе, мы сами по себе. Седьмая вода на киселе, — повторила она слова Пеликана.

— Ну ладно, — согласилась Ирина. — Тогда давай мы с тобой.

Старик Леднев по-прежнему сидел на диване-саркофаге. Книжка выпала из рук, валялась на полу, а он, привалившись виском к диванной тумбе, которая одновременно являлась шкафом, мирно похрапывал. Даже скорее похрюкивал. Знакомая картина.

— Давай.

— Он знает? — спросил про Леднева Игорь.

Девушки, чокнувшись, выпили. Закуску хозяйка квартиры не предложила.

— Кого в подружки возьмешь?

— О контрразведке? — Софья Демидовна старательно выговаривала малопривычное, но красиво звучащее слово. — Вряд ли. Он так и проспал все на свете. Они спросили, кто это такой, а я сказала, что давний знакомый, домой возвращается, в Москву. И что профессор, сказала.