Она попала в психиатрическую больницу, с головкой плохо, дрянь дело, голос Алексея из вечности: — Quantum satis. Оказана медицинская помощь, уколы, таблетки, опять умиротворяющие уколы, удвоенная доза, усугубляли беспощадно дозу, превращали больную в овощ, чтобы всем ужасно не мешала существовать на этом свете, окружающему населению нельзя без отдыха слышать этот вой. Врач-психиатр из ссыльных, желчный, озлобленный, нехороший человек, вообразил себя гениальным Фрейдом, говорил гадости, таких садистов давить надо, во всяком случае гнать в шею из медицины, запретить работать по специальности; видя эти тяжелые, мутные глаза затюканной троцкистки, считал, что из мути подсознания болезнь надо перевести в сознание, недуг пройдет; глядя в глаза, отпускал смачно, со вкусом шутку (хороша шутка!), что ее болезнь в том и заключается, что она слишком любит советскую власть, которая ей крепко врезала, душа повреждена идеей, которая ее когтит и мучит, мучит денно и нощно; так и говорит несчастной пациентке:
Мы с Джином Джонсоном, давним другом др. Томпсона и бывшим генеральным менеджером Aspen Wallposter, сидели на веранде, когда Сэнди позвала нас внутрь смотреть передачу. Лицо у Эрлихмана было таким ужасным, так очевидно выдавало человека, погрязшего во лжи и неумелых предательствах, что в нашем измученном состоянии почти невыносимо было его видеть.
— Чем сильнее вы больны, тем сильнее советскую власть любите.
– Только взгляни на него! – бормотал и бормотал Джонсон. – Два месяца назад этот гад заправлял страной. – Открыв пиво, он бухнул бутылкой о стол. – Не желаю больше слышать слово «параноик», черт побери! С меня этой хари достаточно!
Хорошо изучен феномен: жертва начинает любить палача, мучителя, насильника, сексуальный вывих, мрачный демон погружает вас в безумие, чаще всего этой болезнью мозга поражены женщины, которые начинают безумно обожать насильника, испытывают неизъяснимы наслаждения, когда их насилуют, истязают.
Пошатываясь, он побрел к двери, тряся головой и бормоча:
Губы кривились самодовольной, едкой, ядовитой, сальной, гнусной усмешкой.
7. Воздаяние
– Черт бы меня побрал! Я этого не вынесу!
Но вот настало метельное, динамичное время, очередной жесткий крутой вираж сюжета, развенчан Сталин, XX съезд, новые, весенние причуды, капель шепелявит, всё разрешилось само собой и неожиданно, справедливость восторжествовала, судьба-индейка смилостивилась, лихо подмигнула, затем улыбнулась мягкой, простой улыбкой, подфартило, кончились невзгоды, ее, бедолагу затырканную, полностью реабилитировали, восстановлена в партии, с таким стажем, как у нее, мало кого осталось, раз, два — обчелся. Кончились круговерти и превратности судьбы, вернулась к нормальной человеческой жизни, всеми уважаемая, к ней уважительное отношение, пирог мимо не проносят, уважают, облизывают и ублажают, пенсия старых большевиков и всякие льготы и вкусности, как из рога изобилия, посыпались, двухкомнатная квартира со всеми удобствами и невообразимой, бал можно устраивать, танцы, кухней на улице Чкалова, смело начинай нормальную человеческую жизнь, новенькая, с иголочки, сияет, блестит, сверкает, разлюли-малина, реальность за сказкой угналась, царский, завидный, лакомый по тем временам кус, еще очень немногие в пятидесятые годы жили в отдельных квартирах.
Сам я досмотрел интервью до конца, но не без проблем. Мне оно напомнило «Последний поворот в Бруклин» изнасилование шлюхи-извращенки, но я знал, что др. Томпсон в Майами тоже смотрит передачу и что она исполнит его ядом. Толика надежды не пустить его в Вашингтон в период нынешнего кризиса сгорела на углях интервью Уоллеса с Эрлихманом. Оно лишь подкрепило убеждение Томпсона, что Никсон обналичил свой чек, – и одного этого было достаточно, чтобы заманить его в Вашингтон на бодрствование у смертного одра.
И это — после бездомных, бездарных 17 лет! Тут бы жить достойно поживать, вековать, предаваться радостям жизни, консерватория, музеи, импрессионисты, Ван-Гог, разлюли-малина, волшебная сказка с типичным, счастливым концом, катарсис — какого еще рожна надо для полного счастья?
Мой собственный прогноз на данный момент не столь категоричен, но факт остается фактом: я никогда не разделял радикальные политические воззрения др. Томпсона. Также мне пришло в голову, что пока в ходе заседаний не вскрылось ничего, что убедило бы кого-либо, кроме предвзятого фанатика, что с окончанием слушаний мир станет лучше. На мой взгляд, мы уже пожали истинные плоды этого спектакля: почти случайную кастрацию обезличенных воротил вроде Хальдемана, Эрлихмана и Тома Чарльза Хьюстона, молодого юриста-шакала из Индианаполиса, которого Никсон поставил руководить отделом сбора информации внутри страны.
Это — новое веянье времени, подарок истории.
Что этих гангстеров отстранили от власти на ближайшие три года, уже дает нам возможность вздохнуть свободно, на большее мы не можем и надеяться, учитывая характер окопавшейся (демократической) оппозиции. Теперь, когда высший эшелон его громил нейтрализован, сам Никсон опасности не представляет. Страшно подумать, что эти сволочи могли натворить, дай им еще три бесконтрольных года.
8. Распря
Даже беглого просмотра меморандума Белого дома «Подрывные элементы внутри страны и прочие враги Белого дома» (Билл Косби, Джеймс Рестон, Пол Ньюмен, Джо Неймет и др.) хватит, чтобы подорвать доверие к властям любого американца, менее либерального, чем Муссолини. Вот отрывок из памятной записки (от 21 сентября 1970) Гарри «Бобу» Хальдеману:
Напомним и будем помнить, не у одной Анны Ильиничны изменилась жизнь, не одну ее выпустили из лагеря и милостиво разрешили прописку в Москве: из лагерей вышли целые шалманы озлобленных зэков, захваченных кипящей похотью мести; реабилитирован Кузьма реабилитированы и его славные апостолы, вся спаянная, закадычная камарилья, так называемая “Молодая Россия”; хлебнули лагерей, срок-то отбывали в разных местах, кто на Колыме, кто в Джезказгане, кто в Ветлаге, кто героически упирался, соединял Волгу с Доном, а вышли эти кореши со схожими, стандартными убеждениями, которыми обильно напитал, накачал их лагерь. Отлично подкованы, лягаются. Хлебом не корми, а дай возможность позубоскалить, накинуться всей злобной сварой, продемонстрировать свою, зэковскую, высшую правду, а другой правды, они так считали, нет и быть не может: история послереволюционной России это история лагерей (где, кого, за что и как сажали! кстати, генеральная мысль “Архипелага ГУЛАГа”).
«Чего мы не сможем добиться в суде посредством уголовных обвинений, дабы положить конец деятельности ряда этих групп, Налоговое управление США добьется посредством административного преследования. Более того, в результате выборочных проверок ценная секретная информация может быть получена от самого Налогового управления».
И эта молодежь махрово, нахально расцвела, обнаружила волю к конфронтации, неймется о себе заявить, не пальцем деланы, проявляет живость ума, изъявила интеллектуальные претензии, свергает все авторитеты, “стучится в дверь”, выражение Ибсена (его тема), полагает себя имеющей важный исторический опыт, политически прожжены и искушены, уверенно и мужественно держат руку на пульсе современности (герой, помнится, Чехова, умирающий врач, говорит другому врачу: — Мы-то с вами знаем, что никакого пульса нет). Да какой у них опыт, всего ничего, шесть лет — детский срок, изображают себя лагерной косточкой, битыми фраерами приличной закалки; это уже не тихие, долгие, у кольца нет конца (дурная бесконечность — Гегель), думы на нарах, встали в агрессивную позитуру, махали картинно идеологической шпагой, имели повадку развязно угощать пламенную революционерку пошлыми пирогами, кажется просто непостижимым, что между поколениями лагерников никакого понимания, смычки или просто серьезного разговора не получалось; одни наскоки, агрессивность, жаркая дискуссия переходила в распрю и тяжелую свару, слово за слово, громовые стрелы, пошло — поехало (— Рук у вас нет? — хотелось резко одернуть).
Др. Томпсон, будь он на тот момент с нами и с выпиской от врачей о декомпрессии, мог бы предоставить свидетельство очевидца, в какой мере Федеральное налоговое управление и департамент казначейства были задействованы для оказания давления на идеологических врагов, включая его самого. И если показания Томпсона будут списаны как «предвзятые», можно потребовать показаний шефа полиции Аспена Дика Ричи, в чьем кабинетном сейфе до сих пор хранится нелегальный обрез, принадлежащий работавшему под прикрытием агенту казначейства США из Денвера, который облажался в своих попытках убедить др. Томпсона придумать вескую причину, почему он, Томпсон, должен уйти из предвыборной политики. Этот инцидент был упомянут вчера в «Баре Джерома» в Аспене, когда некий молодой репортер из Денвера заметил, что «Томпсон стал одной из первых жертв Уотергейтского синдрома… но никто это не признал, а, напротив, назвали паранойей».
Они отрицали напропалую и с максималистским, фрондистским пафосом самое святое: революцию, Октябрь! Вякали, дескать, Анна Ильинична завязла, застряла в марксистском болоте; шло плотное, век свободки не видать, кощунственное осмеяние незыблемых, святых установок. Мол, вообще никакой революции не надо было, даже Февральской, подлой, бескровной (да какая она бескровная? читайте Бунина), с самого начала сплошной обман и демагогия, пошлость, подлость, террор, разгулялись бесовские полчища, надвинулась над Россией страшная туча и закрыла наглухо свет, вольготно гуляют нетворческие, деструктивные, разрушительные, инфернальные силы; Ленин с самого начала подл, отвратителен, преступен (сейчас это расхожее мнение, а тогда! О! черт знает что! спросите Ахмадулину), хуже Сталина. Всё это лепилось с торжествующими пошлыми улыбочками, хамье, насмешники, броня непонимания, да как им не стыдно, всё же они младше, имейте уважение к сединам; молодые злые и зловредные языки, максималисты, залетевшие в антисоветское бешенство; великие, упрямые спорщики, театрально освистывали, улюлюкали, исступленно и нещадно дразнили, ей-ей! перед нами вражья рать.
Ладно… Это уже другая история, и рассказывать ее предоставим доктору. После трех месяцев в камере декомпрессии он, без сомнения, взвинчен до исступления. Его «Заметки из камеры декомпрессии» свидетельствуют об иссушающем мозг пыле, который, будем надеяться, он в ближайшее время окоротит. Некоторые из этих «Заметок» я прилагаю здесь как нередактированное свидетельство того, что, невзирая на трагическое увечье, проистекающее от тяжелого приступа кессонной болезни, он все еще с нами.
Кто они, если поименно?
В завершении остаюсь… ваш в Страхе и Отвращении
Прежде всех — отец всех отцов и отец нового русского анархизма Кузьма, далее — путаник Краснов, до неприличия растолстевший несравненный Эдик Бирон, Шмаин, Александров, Витька Красин, Федоров. То было на редкость сплоченное, спаянное братство, славное братство образца 1955 года: бактерии вредные и заразные, яд лагеря неизбывный.
Рауль Дьюк, спортивный редактор
ОТ РЕДАКТОРА
Себя показывая, сгущали краски, высыпали неимоверное множество аргументов в пользу царского режима, хватали через край, еще как через край, избыток злобы, ненасытные мстители, дидактическая бредятина, плавали и болтались в сугубых крайностях, тот еще размах идей, в упоении несли черт знает что, — да это в нормальной, трезвой интеллигентной голове просто не укладывается; мололи, молотили языками, бесноватые речи, покушались на самое святое и дорогое, рисовали безумие революции, русской смуты, восхваляли абсолютно безответственно и без зазрения совести дореволюционную идиллию России (вспомнить следует и не забывать, что они были арестованы в 1949 году и загудели в лагерь как истинные ленинцы; славно эту публику лагерь переделал, перевоспитал — университет! лучше нам не вникать в подполье психики бывших лагерников, в ее демонические истоки, диктующие максимализм, вообще-то перед нами поэты и фантазеры, не будем их бешеные слова воспринимать буквально). Дескать, всего-то в этой распрекрасной интеллигибельной России, канувшей в холодную жуткую Лету, утраченной навсегда, было с избытком, сало с салом крестьянство ело, жируйся — не хочу, это была экономически благополучная, здоровая страна, стремительно рвущаяся вперед, за 20 предвоенных лет население увеличилось на 50 миллионов, то бишь на 40%, урожайность зерновых выросла в два с лишнем раза, добыча угля в 5 раз, рисуются ретроспективные огненные дали, масло-масляное. Если вас не оставляло чувство юмора, можете слушать эту чушь, чушь собачью, они вам порасскажут, что число студентов в дореволюционной России было больше, чем во Франции, Англии, США вместе взятых, количество вышедших книг в предвоенном году превосходило все страны Европы, прямо-таки, ни дать, ни взять, культурное и экономическое чудо, да здравствует монархия (знай наших!), а Февральская революция была несчастьем для России, не говоря уже об Октябрьском преступном путче, Гучкова и Милюкова следовало повесить на фонаре, Петроград сдать немцам. Пошлятину изрыгают — контра базарная, колоритная, противно слушать, пошлятину изрекают! Этому шалману, видите ли, вообще не нужна никакая революция! Революция — деструктивное зло, зло по своей природе. А война с Германией была просто выиграна, во всяком случае до Волги немцы не доходили, как при Сталине, в 16-м году наметился перелом в войне, Брусиловский прорыв, а в 17-м, если бы не ваша проклятая революция (февральская, подлая!), вообще война была бы победоносно завершена, содрали бы с Германии контрибуцию, промышленность безболезненно построили, через какое-то десятилетие Россия должна была обогнать США по всем показателям.
Нижеследующее – незаконченная средняя часть «Заметок из камеры декомпрессии» др. Томпсона. Эта часть была записана в блокнот в тот день, когда по телевидению транслировали появление осужденного на слушаниях по Уотергейту взломщика Джеймса Маккорда перед комиссией Эрвина. Их расшифровала медсестра, перепечатывавшая заметки Томпсона, которые он постранично подносил к окну своей камеры изоляции. Из текста не совсем ясно, почему он подписывал их «Вуди-Крик, Колорадо» и планировал ли он быть там на момент их публикации.
— Тенденциозный подбор фактов! — нервно, истошно, задиристо выступала и наступала Анна Ильинична; гневом сверкали ее адаманты, она в отличной форме, где былая апатия, безразличие к жизни? гляньте: бесстрашная воительница, тренированный боксер, наносит точные, профессиональные удары.
Как бы то ни было, он ошибся. В его случае кессонная болезнь была крайне тяжелой, почти смертельной. Даже после его выписки вероятность полного выздоровления невелика. Возможно, если приступ повторится, ему придется вернуться в камеру.
Эй, братва, взялись за руки, навались! Худо будет, попадетесь на узенькой дорожке. Они стояли ноги в ряд, их было восемь.
Ничто из этого не имеет отношения к нижеследующему, опубликованному именно в том виде, в каком было написано в камере декомпрессии.
* * *
Назидательное зрелище, народ этот, известное дело, лагерный контингент, зэчье царство, с большой всячинкой, куча мала, не слушали, что им говорят, гомонились щедро и с явным самодовольством, над ней откровенно глумились (Блок: Юность — это возмездие), культурненько прикладывали, разнообразно и затейливо потешались и занозисто ехидничали. Не нормальная, честная дискуссия, а сплошной тарарам, горлопанство, подколки. Мол, болтались вы, мадам бабуля, по лагерям и тюрьмам 17 лет, шишак наварили, но так ничего и не поняли, жизнь ничему не научила, всё еще лелеете дурацкую мечту о хрустальном дворце, всё еще верите, панацея от всех бед, ликвидировав частную собственность, осчастливите человечество. Кто просил вас осчастливливать Россию? Читали “Историю города Глупова”, осчастливливание надо проводить умеренно, по возможности избегая кровопролития.
Господи, чем же это закончится? Вчера, изголодавшись по приличным, ободряющим новостям, я включил телевизор, а там бывший полковник ВВС, оттрубивший девятнадцать лет в ЦРУ, признается, что по собственной воле превратился в жалкого взломщика, поскольку думал, что ему в некотором смысле приказали генеральный прокурор и президент США. Бывший полковник Маккорд счел своим долгом мотаться по стране, вламываясь в кабинеты и копаясь в личных документах, – ведь на кон была поставлена безопасность США.
Да уж, в прошлом году мы были в страшной беде, и еще пять-шесть лет до того, если верить илу, который подняли сегодня два злобных и безответственных мальчишки из Washington Post.
Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить.
Говорят, «импичмент» – гадкое слово. Комментатор из Newsweek Шейна Александр заявила, мол, «все, кроме стервятников, хотят верить, что он невиновен». Неделей раньше миссис Александер написала «любовное письмо» Марте Митчелл: «В лучших традициях американских женщин вы защищаете свою страну, свой флаг… но главное, своего мужчину».
Они умели и старались задеть за живое. Нет общего знаменателя, общей почвы для разговора, никакого обмена опытом с остервенелыми охальниками не получилось, сказывалась разница поколений и претензий: их дубленая, бескомпромиссная зэковская совесть полагала себя всегда и во всем правой (чувство собственной правоты — крайне опасное чувство, так с легким сердцем можно проявить глубочайшее неуважение к самому святому, а значит, вообще к живой человеческой личности, можно и бревно в своем глазу перестать видеть).
Вздор. С трудом сдерживаю слезы. И кто же тогда Пэт Никсон, которая, по всей очевидности, отправилась под чужим именем в кругосветный круиз на следующий же день после того, как Маккорд махнул на все рукой и написал то ужасающее письмо судье Сирику.
СМИ, в особенности Newsweek, сейчас полны пустой белиберды. Стьюарт Олсоп просыпается по утрам в холодном поту при мысли о том, что Конгрессу, вероятно, придется прибегнуть к импичменту «президенту».
— Не на ту лошадь поставили! — визжала Анна Ильинична, при этом делала физиономию волчицы страшенной, того гляди тяпнет, у этой старухи страшные клыки, желтые, мощные, очень желтые. — Я не ждала войны! По себе не судите! Я не ждала и не жду засраных американцев! Говорите да не заговаривайтесь! За такие слова можно и по морде схлопотать!
За ответом можно обратиться к Губерту Хамфри, к одной из его девяти речей, с которыми он выступил в ходе своей четырех с половиной часовой кампании в поддержку кандидата от демократов Джорджа Макговерна в последние недели президентской гонки в ноябре. Насколько мне помнится, обращаясь к строителям Сан-Франциско, Хамфри сказал: «Друзья мои, мы говорим не о том, чтобы переизбрать президента, мы говорим о том, чтобы переизбрать Ричарда Никсона».
Даже слепая свинья иногда находит желудь. Мое радио только что изрыгнуло голос Хамфри, требующего, чтобы «мы докопались до сути Уотергейтского безобразия», а тем временем надо твердо дать русским понять, что все мы решительно за президента.
Она обладала блестящим искусством сажать оппонента в лужу, эрудированна в различных областях знания, в оборот брала их, ратобортствовала, с полуоборота заводилась, шла вразнос, бросалась тигрицей, начинался сыр-бор, перепалка перерастала в перебранку, сцеплялись, интеллектуальная потасовка кончалась сварой, диким визгом, ором ненормальным — буйнопомешанные, злобный клубок, прямые оскорбления.
Ну да, ну да. Настолько «за», насколько возможно, если считать знаменосцев республиканцев вроде Б. Голдуотера и Хью Скотта мерой преданности партии, беспринципному и перепуганному слизняку, которого они сами в ходе реканонизации десять месяцев назад в Майами называли «одним из величайших президентов в истории Америки». Эти записи надо сохранить для потомков, потому что подобного мы больше не услышим – ни от Скотта или от Голдуотера, ни от Льюка Уайна или Марты, ни от Сэмми Дейвиса, ни от сенатора Перси или кого-либо еще. Даже Джордж Мини не сядет в наши дни играть с Ричардом Никсоном.
Закаленные суперчинуши, которых Никсон подобрал управлять за нас страной, при первых же признаках неприятностей набросились друг на друга, как крысы на трущобном пожаре. В последние несколько недель перед нами разыгрался невероятный спектакль, в котором президент США либо увольнял своих приспешников, либо эти самые приспешники поспешно бросали его, – исчезали те, кто помог ему подняться на самый верх, и теперь, когда их нет, он беспомощен. Кое-кому из его ближайших «друзей» и советников дорога в тюрьму, когда-то беспомощный демократический Конгресс на грани мятежа«, угроза импичмента с каждым днем все ближе, а его любимое «место в истории» уже сейчас с радостью вытравляют кислотой гарвардские историки.
— Хватит словоблудия, блефа, брехни, пустой болтовни о слезинке ребенка. Хватит туфту заряжать! Жизнь, Пол, шквал, Революция вне нравственности, выше ее. Революция всегда и во всем права. Кто вы такие, чтобы судить революцию?
Полгода назад Ричард Никсон был Самим Зевсом, призывающим зажигательные бомбы и молнии на друзей и врагов без разбора, самым могущественным человеком в мире, но теперь все в прошлом, что бы он ни сделал, и толики былого величия себе не вернет. Седьмой кризис Ричарда Никсона станет его последним. В историю он войдет вместе с Хардингом и Грантом как пример поганого президента.
Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?
Ничего другого он не заслуживает, и если, сказав такое, я становлюсь одним из «стервятников» (по выражению миссис Александр)… думаю, как-нибудь переживу. Моя бабушка была одной из тех старушек, которая расплакалась, когда в 1936 г. герцог Виндзорский отрекся от Большого Трона, чтобы жениться на американской простолюдинке. Она не знала ни герцога, ни что-либо о нем. Но она, как и миллионы других старушек и тайных монархистов, знала, что у Короля Отныне и Навсегда есть долг сохранять приличия. Она плакала об утраченных иллюзиях по тем же причинам, по каким Стюарт Олсоп и Шейна Александр будут плакать завтра, когда президенту Ричарду М. Никсону выдвинут вотум недоверия и вызовут на суд в Сенат США.
Наши конгрессмены сделают все возможное, чтобы этого избежать, потому что при всех утверждениях обратного большинство глубоко и искренне сочувствуют «трагическим обстоятельствам», которые привели Никсона к тому, что даже Эванс и Новак называют «гранью краха». Лояльная оппозиция не слишком отличилась в ходе этого долгоиграющего кошмара. Даже заклятые враги Никсона залегли на дно, предоставив грязную работу наемным юристам и безликим следователям. Сенаторы Кеннеди, Макговерн и Фулбрайт странно молчат, Хамфри лепечет бред, а Маски копит силы для отражения атак Строма Турмонда против него лично. О неприятных последствиях Уотергейтского айсберга открыто говорят только те из политиков, кто не может этих последствий избежать: четыре тщательно отобранных евнуха-демократа в специальной сенатской комиссии и горстка запаниковавших республиканцев, которым предстоят перевыборы в 1974-м.
А где вы были во время революции? Почему вас не было? Отвечайте, если вы такие умные!
Медленно нарастающий ужас в сердце Уотергейта – не в том, что он со временем приведет к стыдливому импичменту мстительного гангстера в президентском кресле, чья политическая карьера от начала и до конца была памятником той самой дешевке и предательству, за которые его и прищучили, но в том, что мы, возможно, ничему из этого не научимся.
Уже (а ведь худшие новости еще впереди) поднимается зловещая буря общественного мнения, которая твердит, дескать, что бы ни сделали Никсон и его банда приспешников и наемных убийц, это, вероятно, не хуже того, что делали и делают остальные политики.
Петля распри затягивалась туже и больнее, слово за слово, становилось еще жарче, она их хлестко оттягивала, хорошо причесывала, обвинила в невежестве, верхоглядстве, в отсутствии самой элементарной честности, в полном непонимании сути социальных конфликтов, завораживающей эсхатологической мистики исторического процесса, в непонимании марксизма и того, что принято называть требованием истории, когда частная собственность отменяется. Юноши, бледные, бедные юноши, пора бы преодолеть лагерь и его злобные мифы, нехорошо и глупо обижаться на историю. История и ее хитрая, таинственная канитель вас мудрее.
Поверит в такое только дурак, но многие, кажется, верят, и это трудно игнорировать. А ведь на самом деле едва не произошел (и избежать этого удалось лишь потому, что люди, сделавшие Никсона президентом и от его имени управлявшие этой страной, в глубине души знали, что все они подлые пустые сволочи, боящиеся повернуться друг к другу спиной) захват и полное извращение американского политического процесса бандой хладнокровных мошенников, настолько некомпетентных, что даже простой взлом не смогли провернуть. Вот вам и объяснение, почему двадцать пять тысяч молодых американцев ни за что погибли во Вьетнаме, пока Никсон и его мозговой трест старались сообразить, как признать, что все случившееся было ошибкой с начала и до конца.
— Мадам революция, а как вы все же к Сталину относитесь? — пускается хамская, ядовитая, острая стрела, очередная каверза.
Никакого замешательства. В остервенении, с которым она обеляла Сталина, проявлялась странная, неуемная, черная болезнь этой замечательной женщины. Она в каком-то темпераментном дидактическом надрыве готова была драться дальше, идти напролом, оправдывала коллективизацию.
В пресс-тайм апартаменты редакции внутренней политики в Вашингтоне были открыты и подготовлены к «тотальному освещению». Томпсон прибыл туда 7 июля, и вскоре мы ожидаем его отчетов.
Остается развести руками, не знаем, что и думать.
Rolling Stone, № 140, 2 августа, 1973
— Своей головой живите, — кричит на нас, походя хлещет по мордам, унасекомливает, внятно укорачивает лагерных головорезов, отважно ведет одинокий бой с превосходящими силами противника. — Не пойте с чужого голоса!
Следует апология Сталину.
Скучная проза аргументов, которыми вряд ли кого убедишь, а тем паче бывших зэков, не в меру озлобленных, неприятная публика, лишь воду мутят.
Пламень неистовства, она легко переходит в наступление.
Знаете ли вы, что в 28-м году в стране не хватало товарного хлеба, даже пришлось ввести карточки? А не знаете, так молчите! Рушатся на их головы всеми забытые факты, перед ними не начетчик-марксист, а бесстрашный интеллектуал, свободный в своих изысканиях, бескомпромиссный, смелый, следуют ссылки на Сталина, Бухарина, сыплется, сеется цифирь, въедливые, корректные цифры, въедливые голые факты, как из рога изобилия. Теснящая, бесстрашная, стремительная аргументация.
Большевики, значит, ловко перехватили программу эсеров, лопухов этих, страна круто обречена на социализм, крестьянство дружно, хором голосует за социализм. Земля передана народу, крестьянам, в соответствии с его волей. А вы, юноши бледные, сторонники демократии, верите и уважаете волю народа? А результат? Мелкое и среднее крестьянство производило недостаточно товарного хлеба, чтобы кормить страну, хотя урожаи были хорошие, не меньше, чем в знаменитом и пресловутом 13-м году: крестьяне хлеб сами съедали и подчистую, городу не хватает. А нужны запасы хлеба для армии. Тупик. Что делать? Поговорим вплотную, прикиньте, упражнение для ума. Вот вам тема для размышления. Единственный выход из тупика, если мы хотим при этом сохранить истину социализма, создание мощных хозяйств, использующих современную технику. Колхозам нет альтернативы! Коллективизация была порождена не злой волей Сталина, а грозным ходом истории. Хлеба не хватало не потому, вернее не только потому, что вредный кулак, главная помеха, главная опасность революции, зажал хлеб, хотел поморить город, не только потому, что был дефицит промышленных товаров, всяких там ситцев и гвоздей, а потому и только потому, что этот хлеб раньше давали крупные помещичьи и кулацкие хозяйства, приспособившиеся к новым условиям, у помещиков было всего 15% земель, но именно такие хозяйства, неудобные факты, неудобная статистика, давали весь товарный хлеб, кормили и Россию, и Европу, а эти рентабельные хозяйства революция ликвидировала, по воле народа всё поделили.
СТРАХ И ОТВРАЩЕНИЕ В «УОТЕРГЕЙТЕ»: МИСТЕР НИКСОН ОБНАЛИЧИЛ ЧЕК ЧАСТЫ
А юношам бледным, лагерным вонючкам, хоть кол на голове теши, хлебнули лагерной сивухи и отнюдь не цепляются за социализм, даже напротив, капитализм им подавай, голенький, чистый, эксплуатацию человека человеком на блюдечке с голубой каемочкой им подавай, а самой идее социализма готовы вбить в сердце осиновый кол и изничтожить на веки вечные, дерзко и бесстыже на кулака готовы ставки ставить, пусть будет всё, как у Гитлера, уничтожим бедняка, как класс, бедняка на плот посадим и обольем бензином! О чем говорить с такими? Вот с каким багажом они вышли из-за колючей проволоки! Хихикают, мол, не сдаемся, уроки лагеря не прошли даром, всей колядой, всей камарильей давят.
Часть I
Червь ворочается в Болотном городе… Яростные дискуссии во внутренней политике… Чудесное спасение Текса Колсона… Тяжкий долг в бункере… Нет места для «гонзо»?.. «Историю раскрутили и теперь выдаивают, как могут»…
А как быть с пактом? пакт с Гитлером.
«Размышляя о значении последних президентских выборов, я к настоящему моменту решил, что триумфальная победа мистера Никсона и мое полное поражение, вероятно, окажутся для страны более ценными, нежели победа, ради которой я и мои сторонники столько трудились. Думаю, история продемонстрирует, что важным было не только то, что мистер Никсон победил, а я проиграл, но и то, что разрыв между нами был столь поразительного масштаба. Блестящая победа Никсона и вскрывшаяся еще более поразительная коррупция, которая его окружала, для пробуждения нации сделали больше, чем мое президентство. Это не самый утешительный вывод для уверенного в себе, а кое-кто скажет, и самодовольного, политика…»
И здесь у нее позиция. Реакция молниеносна. Следует контратака, смелая, бойцовые качества что надо, наотмашь бьет, смущая робких, у которых дрожат коленки (закалка двадцатых годов; гордое самоощущение: она одна владеет тайной марксизма!), хорошо угостила:
Джордж Макговерн в Washington Post, 12 августа, 1973
В точку. Но надо помнить, что в Вашингтоне сейчас «утешительный» – понятие относительное, учитывая, что злобные щупальца «Уотергейта» в любой момент могут оплести кого угодно, и когда Макговерн составлял эти бесконечно разумные фразы в кабинете своего стильного дома на лесистой окраине Вашингтона, он понятия не имел, как близко подошел к тому, что ему станет крайне «неутешительно».
— Гениальное решение!
Я только что закончил писать объяснительную некоему Чарльзу Р. Роучу, инспектору по претензиям в региональной штаб-квартире Атлантического побережья фирмы по прокату автомобилей «Авис» в Арлингтоне, штат Вирджиния. Речь идет о мелкой аварии, случившейся на Коннектикут-авеню в центре Вашингтона вскоре после того, как Джордж и его жена попрощались с засидевшимися гостями праздника, который устроили жарким июльским вечером в память о первой годовщине его номинации в Майами.
Атмосфера на празднике царила на удивление приятная и раскованная. Двести человек пригласили (явилось вдвое больше) отпраздновать то, что войдет в историю – во всяком случае, с несколькими звездочками – как одна из самых провальных президентских кампаний. Я разговаривал в патио с Карлом Вагнером и Холли Манкевич, когда зазвонил телефон, и взявший трубку поторопился рассказать, что, согласно официальной версии, президента Никсона только что доставили в Национальный военно-морской медицинский центр в Бетесде с «вирусной пневмонией».
Если вы цельны умом, должны знать и понимать, что межгосударственные отношения определяются соображениями целесообразности, только целесообразности. Прагматизм. И в тот момент это было единственно правильным решением, дерзким. Да у Сталина просто не было другого выбора. Сколько раз Чемберлен и лорд Галифакс, морда лорда смотрит гордо, отклоняли предложения русской дипломатии о созыве конференции по выработке коллективных гарантий против агрессии Германии? Да это Англия и Франция, разлюбезная ваша демократия, загнали Сталина в пакт! Чемберлены, лорды Галифаксы отказывались от альянсов и совместной борьбы с фашизмом, хотели втравить Гитлера в войну с СССР, а Сталин сумел науськать Гитлера на них, рассчитывал, что Гитлер ослабнет, завязнет в войне, а Сталин всадит ему нож в спину. Не мог же Сталин предполагать, что Франция, накануне разбившая Германию, поднимет кверху лапки, что Гитлер разобьет французиков за 18 дней. В конечном счете внешняя политика была продиктована объективными обстоятельствами. Может быть, была допущена одна тактическая, психологическая ошибка, в 40-м году в Берлин должен был ехать сам Сталин, он бы запросто очаровал Гитлера, как это он умел очаровывать, когда хотел, не следовало посылать вместо себя бездарного Молотова, которого еще Ленин называл “чугунной жопой”. И вся история пошла бы иначе! Европа давно была бы наша! Это и есть перманентная революция!
Разумеется, никто не поверил. Влиятельные журналисты вроде Джека Гермонда и Жюля Уитковера тут же побежали к телефонам выяснять, а что с Никсоном на самом деле. Остальные, уже не связанные сроками сдачи материала или ужасом надвигающегося дня выборов, только пожали плечами и продолжали пить. Мы считали, что нет ничего необычного в том, что Никсона свалила какая-то реальная или даже психосоматическая хворь. А если правда хуже новостей… ну… и тут нет ничего необычного.
Среди двухсот приглашенных самый небольшой и любопытный контингент состоял из дюжины крутых журналистов, которые почти всю прошлую осень потратили на отслеживание малейших нетвердых шагов Макговерна на пути кампании, пока два третьеразрядных криминальных репортера из Washington Post тихонько собирали по крупицам самую большую политическую сенсацию 1972-го или вообще какого-либо года, которая к моменту «юбилейного» праздника Макговерна уже вылилась в скандал. И этот скандал прожжет огромную дыру в любом учебнике истории Америки, какой будет написан в 1973-м и отныне…
— Скажите, кто выиграл войну, Гитлер или Сталин? Отвечайте! Жидки на ответ! Молчите, потому что вам нечего сказать!
* * *
Один из самых интересных аспектов Уотергейта – как обошлась с ним пресса. То, что летом 1972-го началось как один из величайших СМИ-провалов века, к настоящему времени вылилось, вероятно, в самую дотошно и профессионально освещаемую сенсацию в истории американской журналистики.
Справедливость требует признать, что ее страстная, рыдающая, хорошо оснащенная цифрами и примерами речь произвела сильное и даже зловещее впечатление, смутила тугодумов, дала богатую пищу уму; шутки в сторону, на их головы обрушивались забытые, непонятные факты, о многом, что говорила эта бешеная старуха, страсть как надо думать, упорно мозговать; а она продолжала с жаром тузить фраеров, всё еще не преодолевших лагерь, уделывала, остроумно, ставила на место, смеялась — ехиден смех, надменен интеллект; объясняла, что партия это не дискуссионный клуб, а главный инструмент, данный историей рабочему классу для построения бесклассового общества, в котором не будет ни богатых, ни бедных. Удивительная женщина! Вы наверняка узнаете ее в поэме Коржавина “Танька” (затейливый, ехидный, запоминающийся рефрен: “Дочерью правящей партии я вспоминаю тебя”), в рассказе Федорова “Quantum satis”, ей посвящена лучшая работа Соколика.
Когда я примчался в прошлом месяце в Вашингтон, чтобы встретиться со Стедманом и возродить редакцию внутренней политики, то ожидал, что корифеи столичных СМИ снова слепо бранятся в каком-нибудь стильном секторе реальности, подальше от болевой точки «сенсации». Точно так же, сев в «Саншайн Спешл» Эда Маски на флоридских первичных, я обнаружил, что все медиа-звезды страны попивают «кровавые мэри» в уверенности, что едут в Майами с «кандидатом». Так же, потусовавшись в «Холидей-Инн» в Сиу-Фоллс в день выборов с дюжиной крупных пиарщиков, можно было остаться при уверенности, что Макговерн проиграет никак не больше десяти пунктов.
9. Березняки, или Молодые голы дочери Марины
События кампании 1972-го не преисполнили меня благоговения перед мудростью национальной прессы. Поэтому я испытал большой шок, когда, прибыв в Вашингтон, обнаружил, что гады прибрали сенсацию к рукам и выдаивают ее как могут: от Уотергейта со всеми его гадкими подробностями до ITT, от дела Веско и лжи Никсона по поводу финансирования его особняка в Сан-Клементе и до давно почившего «скандала Эгню».
У Анны Ильиничны была слабина, одна, но пламенная страсть, а страсть настигает, ранит, убивает наповал: ее угораздило на старости лет безумно, всецело, умопомрачительно сосредоточиться на родной дочери, неожиданное, саднящее, снедающее, жуткое наваждение, при этом она продолжала видеть во взрослой, замужней женщине, матери четверых детей, трехлетнюю крошку, нуждающуюся в помочах, в ее вечной и неугомонной ласке — вечные и неугомонные наставления, непрерывно, в тупой, одержимой уверенности в своей правоте и правде, неуемно учила и воспитывала, мыла холки, накручивала хвосты, и Марина становилась объектом непрерывного, неустанного, неукротимого, агрессивного попечения. Страсть как любила она свою ненаглядную бедную девочку, голубоглазую, любовь была умопомрачительна (Данте был уверен, что любовь определяет ход по небу луны и солнца; все поэты думают нечто подобное, к примеру, Мандельштам: “И море, и Гомер — всё движется любовью”), обычное материнское чувство, стоит еще вспомнить, что дочь, а это можно сказать без большого преувеличения, спасла ей жизнь, она была беременна Мариной, потому не ушла на этап, который был расстрелян! О! это — сильно! А кроме того: дитя для матери есть не что иное, как эманация ее самой, плоть ее, плоть едина. А Марина, знаете, не подарочек, характер ее не сахар, не шоколадный пряник, следовало бы помнить, что она давно не ребенок, замужем, четверо маленьких детей (на редкость быстро растут чужие дети, не успеваешь оглянуться), то и дело беременна (множатся в Березняках, как дрозофилы), у нее своя жизнь, своя злоба дня.
В такой наэлектризованной атмосфере места для гонзо-журналиста маловато. Впервые на моей памяти вашингтонская пресса работала почти на пике своего поразительного, но обычно спящего потенциала. В поисках следующей ниточки полдюжины лучших репортеров Америки из Washington Post разрабатывали все и каждый аспекты Уотергейтской истории, как выпушенные на волю обезумевшие нарики. New York Times, которая в начале скандала серьезно отставала, мобилизовала корифеев со всех своих бюро по стране, чтобы наверстать упущенное. Вашингтонские бюро и Times, и Newsweek отчаянно зашебуршились в поиске новых подходов, новых связей, новых утечек информации и ниточек сенсации, которая разворачивалась так быстро, что ни одно СМИ не могло присвоить ее исключительно себе. И, уж конечно, старались три (или четыре) телеканала, чей механизм настроен на визуальные материалы, а не на умело подбрасываемые подсказки безликих юристов, звонивших на частные телефонные номера, а после отказывающихся говорить перед камерами.
— Не зли меня! — как ненормальная, взрывалась Марина, хамски орала на мать.
Мать молчала, как если бы ничего не замечала, молча сносила безобразные выходки дочери.
Единственный визуальный «экшн» в Уотергейте в стандартном понимании имел место в самом начале, когда взломщиков поймал с поличным взвод полицейских в штатском с пушками наголо, и произошло это так быстро, что на месте не было даже фотографа, не то что телеоператора.
До замужества Марина была самим совершенством, ладно скроена, еще лучше сшита, легкая, грациозная, танцующая походка, немного дылда, самую малость (скоро такой рост войдет в моду), копна чудных волос, за пазухой идеальной формы угодья, есть за что мальчику подержаться, заразительный серебристый смех, мило щебетала, мило мурлыкала, царство отличного, точного вкуса, трансмиссия оглушительной, неопровержимой женственности, да чего там — пугающее, убивающее наповал совершенство, видение чистой красоты, чудное мгновение, а кроме того — опасный изгибчик талии (Достоевский); от ее неотразимо-пленительного мурлыканья сохли, теряли головы, сходили с ума мальчики, она стала царицей и безраздельным кумиром компании умненьких, замечательных юношей, как не влюбиться в эти цветущие бездонной, мистической лазурью миндалевидные глаза газели, глубина и нездешняя тайна, всегда внимательные, понимающие вас, завораживающие, выразительные, как у собаки, в них навалом мистической чувствительности; порою эти глаза озарялись инфернальным блеском; естественно, все мальчики в нее по уши и без памяти втрескались, иначе и быть не могло, эта худенькая, чуть экзальтированная девочка, эманация эфира, эльф, эльф, поэтическая натура, ладит и ухватисто стихи, писала даже лучше Цветаевой…
Магнаты теленовостей не жалуют сенсаций, требующих многих недель скучных расследований с минимумом удачных кадров, особенно в тот момент, когда все ведущие телекорреспонденты страны прикомандированы к тому или иному аспекту президентской кампании, которая еще лихорадочно кипела, когда 17 июня случился взлом в отеле «Уотергейт». Все лето съезды в Майами и фиаско в Эглтоне отодвигали Уотергейт на второй план. И телевидение, и пресса держали лучшие команды на кампании еще долгое время после того, как 15 сентября первоначальные обвинительные акты были представлены по делу Лидди, Ханта, Мак-Корда и остальных. И к дню выборов в ноябре сенсация Уотергейта казалась уже устаревшей.
(Между прочим, ее поэтические запои, экстазы случались в нужнике, только самые близкие знали, где Марина проводила многие и тяжелые часы, это эльфическое создание страдало сумасшедшими запорами, лишь пурген имел счастливое действие на ее организм, и дешев, глотала таблетки пачками, пурген, пурга, катарсис, вздох облегчения, но нельзя же всю жизнь сидеть на таблетках, как-то не фильтикультяписто, стихи не пахнут, оторвись, отлезь, но это ломает наши стереотипы о поэтическом вдохновении, кряхтит, старается, а тут гениальные стихи выскакивают, притом пачками; говорят, и Хемингуэй писал в подобающем нужнике, превращенном в цветущую библиотеку, получается, страдал запорами, умело маскировался, прятался, напрасно, от острого, всюду проникающего фрейдистского взгляда никуда не денешься, мало читал он, мало интересовался общими вопросами, не знал, что все писатели страдают запорами, работа такая, за столом сидишь, геморрой наживаешь, нелегкая эта работа, как роды, из болота тащить бегемота, — если угодно, это наше маленькое открытие, версия, с которой мы нигде в литературе не встречались.)
Журналисты, освещавшие кампанию, стараются об этом не говорить. Проникновение в национальную штаб-квартиру демократической партии казалось мелочью в сравнении с тем, что происходило в Майами. Это была «местная» (вашингтонская) сенсация, и ею занимались «местные сотрудники». Но у меня местных сотрудников не было, поэтому мой выбор был очевиден.
…так считалось! Всеми! использовала новую, переусложненную эстетику. Марина была высшим авторитетом для них во всех вопросах, божок и тиран, судила и рядила, задавала тон, дирижировала, как хотела, поведет бровью — закон.
За исключением двух моментов, и первый из них до сих пор не дает мне покоя. В ночь 17 июня я большую часть вечера провел в отеле «Уотергейт»: с восьми до десяти вечера я плавал в бассейне, а с половины одиннадцатого до часа ночи пил текилу в баре с Томом Квином, ведущим спортивной колонки в ныне несуществующей Washington Daily News.
Тем временем Хант и Лидди по рации руководили взломом из номера 214, а бывший агент ФБР Альфред Болдуин -из своего отлично оборудованного наблюдательного пункта в номере 419 «Мотор лодж Говарда Джонсона» на другой стороне Виргиния-авеню. Джим Мак-Корд уже вскрыл замки на двух дверях в гараже прямо под баром, и, вероятно, в то самое время, когда мы с Квином заказывали по последней, Мак-Корд и его команда кубинцев пошли на дело и были арестованы час спустя.
Так вот, эта активная, феерическая, фантастическая девушка нашла слово и его дерзко изрекла милым, чуть гнусавым капризным голосом, повела плечиком, поманила пальчиком, мизинцем и — умыкнула сердца: романтически, идеалистически настроенные мальчики, оранжерейные питомцы МГУ, поголовно оказались околдованы, подцепили высокую болезнь, дурдом сплошной, задрав штаны рванули на подвиг, наперегонки кинулись исполнять приказ, снялись с места, согласным хором рванули на новое место жительства, в деревню, в глухомань, в медвежий угол, в глубинку, буколическая идиллия, жизнь на природе (провернуть эдакое нужны особая женская логика и особая искренность; кто-то все же этим идиотам дал разумный совет сохранить московскую прописку, так, мол, на всякий случай), они полетели просвещать народ, нести в темные массы свет, правду и культуру, водружать знамя новой, преображенной Истины — из свежей, набухшей почки клюнул яркий листок! На подвижничество, на подвиг потянуло, поволокло. Новое поветрие, мода времени!
Все это происходило менее чем в ста ярдах от того места, где мы посасывали лайм и соль с «Сауза Голд» и мрачно бормотали про участь Дуэйна Томаса и свиней, заправляющих Национальной футбольной лигой.
Идея носилась в воздухе. Их подвиг корреспондируется и коррелируется с главными драматическими событиями того славного периода русской истории, возникновением благоуханной деревенской прозы, Распутин, Белов, Астафьев, смелой проповедью великого почвенника Солженицына, противопоставившего истину провинциальной жизни московским консерваториям и театрам, выходит в свет его гениальный рассказ “Матренин двор”, в эти уже забытые годы многие сорвались с мест, презирали стиляг в уродливо обуженных гнусного вида брюках (давление лукавого Запада вообще-то, что плохого в капризах моды, в тех же узких брюках, самый шик, шик-блеск, красиво, мода установилась надолго, хорошо выявляет стройность мужской фигуры), искали смелой, суровой, простой жизни, потому что жить надо так, как живет простой народ, как живет вся Россия! Дум высокое стремленье, дух захватывающая перспектива, поиск смысла жизни, предвосхищение главной тенденции времени. Громадный, мощный, важный, ответственный, золотой период, всё определивший в дальнейшей их судьбе.
* * *
Много было интересного, повально серьезного. Опыт обогащает, питает, они напропалую и с жаром философствовали, читали вслух и нараспев великие Четьи Минеи, летали всем шалманом и к Шпиллеру (кажется, они распустили слух, что он не хранит тайну исповеди), и к Дудко, и к Меню.
Ни Боба Вудворда, ни Карла Берстайна из Post на ту вечеринку Макговерна не пригласили – что, впрочем, уместно, так как список гостей ограничивался теми, кто изо дня в день переживал кошмар кампании 72-го, людьми вроде Фрэнка Манкевича, Майлса Рубина, Рика Стирнса, Гэри Харта и даже корреспондента Newsweek Дика Стаута, которого за день до выборов едва не выбросили с высоты в тридцать тысяч футов из «Дакота Куин II» над Линкольном, штат Небраска, за отчет последнего об обреченной кампании Макговерна.
Естественно, наши молодые, горячие головы не могли удовлетворить формы современного полуказенного и в сущности вполне благополучного православия, которое есть и было стоячей, зловонной лужей мещанства, прибежищем невеж и негодяев. Смешно ведь думать, курам на смех, что истинное христианство состоит в том и только в том, чтобы прийти в храм, поставить свечку, приложиться к иконам, исповедоваться и причаститься, выслушать проповедь священника, окрестить детей и внуков, обвенчать их, отпеть родителей, дать наказ, чтобы отпели и тебя, когда придет час, причаститься перед смертью. Серость, бездарность, в православном храме всё скучно, пресно, затхло, пошло! В этой скучной, серой, тусклой казенной схеме нет места творческой активности, нет творчества, свободы, порыва, нет стремления к Богопознанию и Богооткровению. Молодежь возвышенная, яркая альтернатива. Ведь всякому более чем очевидно, что жизнь христианина имеет отношение ко всем сторонам бытия общественного организма, она является прежде всего творческой, свободной, будоражащей, созидающей силой, а отнюдь не деструктивной, разрушающей, не толкающей нас к самодовольной скуке, к спячке, вспять, назад. Надо идти смело вперед, вслед за нашим Господом Богом Иисусом Христом, быть ведомыми Духом Святым. Вперед и вверх, души пьют восторг, только вверх, не дрогнуть перед последними вопросами. Мы на людей становимся похожими. Обратимся к добрым примерам, к жизни Серафима Саровского, стяжавшего Духа Святого…
Такова была компания, собравшаяся июльским вечером отпраздновать Большую Победу Джорджа перед Великим Провалом: оползень начался с Иглтона и закончился – невероятно – Уотергейтом. События последнего полугода так сильно измотали приглашенных (сотрудников и журналистов, которые были с Макговерном от Нью-Гэмпшира до самых Сиу-Фоллс в день выборов), что никому не хотелось идти на праздник из страха, что он обернется похоронами или чистым барахлом.
Но под конец вечера, когда два десятка засидевшихся выпивох, проигнорировав уход официантов и отключение света в патио, вынудили Макговерна открыть личный бар, разговор зашел о том, кто из агентов спецслужб, откомандированных охранять Макговерна, ежедневно докладывал Джебу Магрудеру в Комитет по переизбранию президента и кто из десяти или двенадцати журналистов с доступом к святая святых стратегии Макговерна состоял на жаловании у Комитета с окладом полторы тысячи долларов в месяц. Этот журналист (по сей день неизвестный публике и не разоблаченный) упоминался в меморандумах Белого дома как «друг Чэпмена» – загадочное обозначение, поставившее в тупик всю вашингтонскую прессу, пока один из экспомощников президента не объяснил в частной беседе, что фамилией «Чэпмен» Никсон иногда пользовался в старые добрые времена, когда мог путешествовать по заштатным «холидей-иннам» под вымышленными именами.
Р. Чэпмен, коммивояжер «Пепси-колы» из Нью-Йорк-сити. С горсткой друзей при рациях и белых портупеях. Но какого черта? Просто пришлите в апартаменты ящик пепси, любезный, и не задавайте вопросов; вас потом отблагодарят: позвоните в Белый дом и спросите Говарда Ханта или Джима Мак-Корда, они все уладят.
Но они искали живого, нового, не порывая с святоотечественной традицией. Они рвались истово и всей душой к тому, чтобы жить праведной, чистой жизнью, как первые христиане, горячий, страстный порыв к Трансцендентному, стремление открыть глубины истинной веры, освободить истину Христа, зафиксированную в Святом Писании (Деян. 4. 32 -— основной источник вечной истины, которая просвещает и окрыляет сердца благочестивых, ревностных верующих), от позднейших сомнительных, печальных, досадных наслоений, вернуть ей былой напор, динамику, это не значит рвать с традиционным благочестием, они продолжали славить аорист, целиком и полностью оставались в границах святоотеческого предания, истинного; взялись за то, чтобы воскрешать активный, творческий христианский идеал, создать подлинную солнечную коммуну (Деян. 2. 44): все общее, братство и взаимопомощь, вечный образец и жемчужину веры — раннехристианская община, просветленное коллективное тело, естественно, общее застолье, общая чаша с родимой (хлебушко — Томас Манн) гуляет по кругу, можно лишь символически пригубить, можно и прополоскать горло, в качестве исключения хлестануть богатырскую, гомерическую дозу, как же без этого? Обрели подлинное, плотное бытие, обрели истинное единство большой семьи, к чему стремилось раннее христианство, это у всех почему-то так! словом, “одно сердце и одна душа”, особенное, цветущее, замечательное и таинственное слово: агапа! вечеря любви, завещанная Спасителем на Тайной вечере, славное пиршество первых христиан, забытое действо, прищемленное слегка соборами, скомпрометированное человеческой непроходимой глупостью, слабостью, бледностью современного евангельского сознания, перерастающего на каждом шагу в прямое, откровенное, злостное предательство, с отказом от цельного мировоззрения, от активной веры (вера без дела мертва), от главного завета первых христиан, что Христос всегда пребывает в христианской общине, которая и есть тело Христово, где жизнь и вера сливаются в одно нераздельное целое, другими словами, жизнь есть и должна быть вечной, непрерывной Пасхой. Где страх перед безмерной тайной? Где? Не видим. Церковь осторожно, если не сказать трусливо, ориентирована на тех, кто спотыкался, падал, по слабости увлекался, упивался вином на агапах, утучнял тела свои сладкими яствами (Кор. 1, 11, 21; Иуд. ст. 12; Тертуллиан: Апостол, гл. 39). Истину нельзя рассматривать с разных сторон, на вкус пробовать, рационально умом схватывать. Ее можно познать, ею лишь можно наполниться, наполниться до краев…
Ладно. Проехали. Или, может, это был Текс Колсон, который медленно, но верно обозначается как направляющая сила за всем арсеналом Никсона нелегальных, аморальных и неэтичных «черных авансов» или «грязных трюков». Это ведь Колсон однажды заметил, что «ради Ричарда Никсона пройдет по собственной бабушке». И это ведь Колсон нанял\"водопроводчика\" Эджила «Бада» Кроха, который в 1969-м сказал Дэниэлю К. Фридмену, декану факультета психиатрии в чикагском университете: «Всякого, кто нам противостоит, мы уничтожим. Ха, мы уничтожим всякого, кто нас не поддерживает».
Колсон, единственный из высшего эшелона приближенных Никсона, пока избежал юридической удавки Уотергейта, а ведь именно он однажды велел копу Белого дома Джеку Коуфилду подбросить зажигательную бомбу в помещение упорно либерального Института Брукингса, чтобы в сумятице либо выкрасть, либо уничтожить документы, которые считал опасными. Теперь Колсон утверждает, мол, только «шутил» относительно бомбы, но Коуфилд воспринял «шутку» настолько серьезно, что пошел к юрисконсульту Белого дома Джону Дину и сказал, что не будет больше работать с Колсоном, потому что тот «сумасшедший».
* * *
И вот они вкушали радостно истину, не разменивались на мелочи, вкушали с восхищением и восторгом, победа над грехом, в мистико-экстатическом танце наполнялись Истиной, рвались к Абсолюту, сливались с Ним. Марина была их богородицей, кормчей корабля, который смело шел вперед среди житейских бурь, мещанства, серости и скуки, которые отвратительно пошлы, ни уму, ни сердцу. А какие умные разговоры они вели о сексе, об отношении полов, конечно, не будем всё пересказывать, у внешнего, постороннего человека (профана) могут волосы встать дыбом от дерзости и смелости их емкой философской мысли. В Евангелии, к примеру, говорится, что не гоже в старые меха вливать новое, молодое вино, нужны новые меха, новые формы, и наши новообновленцы готовы внести дерзкие коррективы в устаревшие формы брака. Семья разрушается, разводы, одни разводы, нет и одной благополучной семьи, не случайно, что-то надо в корне менять, что-то предпринимать, а новое — пронафталиненное и крепко забытое старое. Христос ясно и недвусмысленно учил, что не должно быть разводов, но нигде не сказал, что у мужчины должна быть одна жена, в их общине будет всё общее: и жены, и мужья, естественно, а то! половая связь должна быть разумно упорядочена, тем самым преодолеваются психофизиологические антиномии семейной жизни, с одной женщиной живет мужчина месяц, понятно почему месяц, дальше — замена, новый, энергичный партнер (партнерша), всем хорошо, большая, крепкая семья, ибо сказано авторитетно, что человек родовое существо. Никаких абортов, никаких грязных, гадких презервативов, еще эту мерзкую, гнусную пошлятину называют гондонами по имени изобретателя (Гондон, наверняка, двух мнений быть не может, француз, вся мерзость идет из Франции, с лукавого, растленного Запада), всяких там иных и изощренных хиро(херо?)мантий, прочих противных православной душе противозачаточных средств. Дети считаются общими, общая забота о потомстве. Сказано, хорошо сказано, плодитесь и размножайтесь. Смелое строительство семьи нового типа, есть, есть какая-то правда в их начинании, во всяком случае дети хорошо в этом колхозе родились, демографический взрыв, и все девки, нескончаемые девки, прекрасный пол. Они, блистательная, критически мыслящая, бунтующая против серости, пошлости молодежь, получили от недругов прозвище Губошлепов, узнаем пародийное изображение событий их жития в романе В. Кормера “Наследство”, а ведь Володя если прямо не входил в их компанию, то уж бесспорно примыкал к ней, бывал на сборищах, роился с ними, пусть не на равных, соглядатай, материал собирал для великого романа, да разве так романы пишут. Ничего не понял Володя, не разобрался, ничего не увидел, главного не заметил, мистерий, агапы!
Сумасшедший? Текс Колсон?
Ни за что на свете. «Он самая большая сволочь в американской политике», – говорит автор речей Никсона Пат Бьюкенен, лениво улыбаясь поверх банки пива у бассейна возле своих апартаментов в «Уотергейте». Бьюкенен – один из немногих в администрации Никсона, у кого есть чувство юмора. Он настолько правый, что Текса Колсона называет «массачусетским либералом». Но по какой-то причине Бьюкенен еще и один из немногих – возможно единственный – в штате Никсона, у кого есть друзья на другом конце политического спектра. Как-то во время кампании я упомянул про Бьюкенена в штаб-квартире Макговерна, и Рик Стирнс, возможно, самый ярый идеолог левого толка среди макговернцев, усмехнулся: «Ну да, мы в общем-то дружим. Пат – единственный из этих сволочей, у кого есть принципы». Когда я сказал об этом другому сотруднику Макговерна, он отрезал: «Ага, может и так… у Йозефа Геббельса тоже были принципы».
Мое знакомство с Бьюкененом уходит корнями в нью-гэмпширские первичные 1968-го, когда Никсон был еще на тусклой окраине своего возвращения в политику. Однажды вечером мы часов восемь провели в номере бостонского отеля за половиной галлона «Олд кроу» и яростными спорами о политике. Насколько мне помнится, я все спрашивал, что человек, как будто не лишенный здравого смысла, делает подле Никсона. Уже тогда было ясно, что даже Бьюкенен считал меня полнейшим психом, и мое мнение, мол, Никсон безнадежная пустышка без малейшего шанса на победу, забавляло его более всего остального.
По существу, то был всё тот же хрустальный дворец, осмысляемый Достоевским, воля ко всемирному братству, та же идея, поиск идеала в евангельских временах, смелое движение вспять, золотой век всегда в далеком туманном, мутном прошлом, а почему это великолепное прошлое преодолено другой практикой, мы не задумываемся, недосуг. Известно и давно, что не существует единого для всех и каждого пути к Абсолюту, а потому верчение на пятке, экстаз дикого танца — одна из возможных тропинок: они рвались пробиться, прорваться к Богу, все это близко к наследию апофатической теологии, позднего, увядающего цветка тысячелетней византийской культуры. Осмелимся повторить, что они, преодолев и легко отбросив примитивный катехизис, не вышли из жестких рамок православия и святоотеческой традиции, видели себя православными крепкого посола, всецело и целиком укорененными в лоне Церкви, в главном русле традиции, усердно держались постов, среду и пятницу — рыбный день (полезно! в рыбе есть фосфор, еще на морковку нажимали, тоже дюже пользительна), каждое воскресение, вымыв шею и еще кое-что еще и кое-что иное, о чем не говорят, чему не учат в школе, всей компанией, захватив многочисленных чад, торжественно, смотреть любо-дорого, направлялись в церковь, отстаивали литургию, чуть ли не каждое воскресение исповедовались и причащались. На исповедях, долго и старательно толкла воду о своих грехах, естественно, говорила в общих чертах. Лишь об отношениях с матерью доходила до конкретности — ничего с собой поделать не может, плакалась, слезы горячие лила, говорила, что не властна над чувствами, раздражается, увидев мать, спеет и начинает кипеть злоба высокой консистенции, не может выносить материнских причитаний, проповедей, срывается, обрушивает на мать потоки грязной ругани (еще Марина наладилась плакаться отцу Александру Меню, что частенько слышит непристойные, непотребные, гадкие слова, именно когда священник держит перед собою чашу со святыми дарами, произносит “Со страхом Божием приступите”, надо подходить к чаше, а какой-то голос, голос женский, старческий, сзади, вполуха кудахчет, неразборчиво, затем явственно, громко, развязно, пошло, так, что она вздрагивает, оглядывается, мерзость слышит, и она вспоминает грех, постыдный, о котором, как на зло, забыла сказать священнику на исповеди). О том, что происходит в Березняках молчала, не потому что опасались напороться на темный обскурантизм духовенства, а как-то так, да и кто на исповеди говорит о своих добродетелях: они жили в Истине, утончали на агапках свои души, стяжали Утешителя, Духа Святаго, о котором так хорошо и вдохновенно говорил, если верить Мотовилову, Серафим Саровский. Всё это было в соответствии с традицией, никогда они не покушаясь на неограниченную власть традиции, на ее крепость, просто на несколько веков эта молодежь опередила свое историческое время, они сказали смелое слово, положили бродильные дрожжи в пресное тесто (действовали мощные силы притяжения, и к ним, как к божьим людям, праведникам, знающим тайну жизни, стремились ищущие, взыскующие, ездили на поклон и за правдой, подолгу останавливались, все, все интеллектуальные егозы, ловящие правду за хвост, как жар-птицу, стремились сюда, в Березняки, особенно рвались те, кто искал внутреннего света, жаждал преодолеть реальность как низшую сферу бытия, вся мистическая Россия побывала у них), сделали весну, вдохнули новую жизнь в современное христианство; то было блистательное торжество православной мысли, идеи Третьего Завета…
Месяцев восемь спустя, по прошествии самого странного и брутального года в истории Америки, Ричард Никсон стал президентом, а Пат Бьюкенен – одним из двух главных его спичрайтеров – бок о бок с Реем Прайсом, их домашним умеренным. С Патом я столкнулся лишь на кампании Макговерна в 1972-м, когда Рон Зиглер отказался пускать меня в самолет для прессы Никсона, а Бьюкенен, вмешавшись, провел через охрану Белого дома на оказавшееся скучным и бесполезным место в самолете с остальными журналистами. Именно Бьюкенен брал интервью у Гарри Уилса, подключив его к кампании Никсона 68-го, – принципиальный шаг, результатом которого стала исключительно недружественная книга «Соперники Никсона».
Поэтому, вернувшись в провонявший Уотергейтом летний Вашингтон, я счел совершенно логичным позвонить Бьюкенену и узнать, согласится ли он встретиться на тринадцать-четырнадцать стаканчиков в какой-нибудь день, когда не будет лихорадочно трудиться в «бункере» (как он выражается) Белого дома. Бьюкенен с Прайсом пишут практически все, что произносит Никсон, и сейчас они заняты, как никогда, – главным образом решают, что не говорить. Я провел с Патом почти полвечера за жестяным столиком возле бассейна в «Уотергейте», где мы лениво болтали о политике вообще. Когда днем раньше я позвонил ему в Белый дом, он первым делом сказал:
Но дьявол не дремлет, неугомонен, дико активен, сверхактивен, неуемен, дошл, ушл.
– Ага, только что дочитал твою книгу.
– О Господи, – отозвался я, естественно, думая, что это означает конец нашим отношениям, но он рассмеялся.
Ша!
– Да, одна из самых смешных, какие мне только попадались.
Очень даже острое, интересное меню намечается.
При встрече я сразу же спросил о том, что вот уже с год медленно булькало у меня в голове: как ему удается совмещать таких странных друзей, как я и Рик Стирнс, и, в частности, каково ему сидеть на виду у всего уотергейтского сборища с фриком, чье мнение о Никсоне общеизвестно и нелицеприятно, и каково ему играть пару раз в неделю с Риком Стирнсом, чьи политические взгляды почти так же диаметрально противоположны его собственным, как мои. Он же с улыбкой отмахнулся, открывая еще банку пива.
10. Анне Ильиничне открывают глаза
– Похоже, мы, идеологи, ладим друг с другом лучше, чем остальные. Даже придумать не могу, в чем бы мы с Риком могли согласиться, но он мне нравится, и я уважаю его за честность.
Анна Ильинична вообще-то, примечайте, вовсе не была в курсе того, что такое Березняки, чем там дышат (никаких березовых рощ поблизости не было, возможно, когда-то и были, но так называлась их философская деревня; пейзаж суровый, северный, не поймет и не оценит гордый взор иноплеменный, это где-то за Загорском и у черта на куличиках, на автобусе из Загорска надо трястись, долго трястись), моталась туда — сюда, вела активный, здоровый образ жизни, всю пенсию сполна тратила на всякие там холодильники, стиральные машины, которые целеустремленно и настырно поставляла Марине, подбрасывала и всегда нелишних, невредных хрустов (надо же, говорят, что старики — бесполезный народ, вздор, вздор!), пенсия старых большевиков весьма полновесна и прилична, не обижали заслуженное, почетное старичье, баловали, позволяла пенсия подсластить жизнь ненаглядной девочке, пусть крошка живет по-человечески, а самой ей ничего не нужно: всё драгоценной дочери, внучкам. Вообще говоря, она оказалась в быту тяжелым человеком, сварлива, занудна, склонна к чрезмерной, болезненной чистоплотности, чего у дочери не было. Уже говорилось, что дочь она любила совершенно безумно, а это чувство, которое обычно называется любовью, далеко не всегда взаимно, современная изощренная постфрейдистская, постюнговская психология видит известную опасность в такого рода дарах и приношениях, если они с лихвой не возвращаются, если ничем вовремя не отдариваются, ведь эти дары есть не что иное, как некое энергетическое поле, агрессивно распространяемое на получателя Дара, дар хранит важную частицу души дарителя, его сакральной силы (маны), это не бескорыстное самоотречение, а грубый жест экспансии, распространение ауры далеко за пределы тела и личности. Всё так сложно.
Странная идея – что крайне левый и крайне правый нашли взаимопонимание у уотергейтского бассейна, особенно если учесть, что один из них составитель речей Никсона и большую часть времени проводит за попытками не дать боссу утонуть, как камню в гнилой водице, но тем не менее, смеясь, называет Белый дом «бункером».
После шестой или седьмой банки пива я рассказал ему про провальный заговор с целью похитить Колсона и протащить по Пенсильвания-авеню, привязав к огромному старому «олдсмобилю катласс». Рассмеявшись, он ответил что-то вроде:
– Колсон как раз такой бандюга, что ему, возможно, идея понравилась бы. – А позднее, говоря про Колсона, сказал: – Но знаешь, на самом деле он не консерватор.
Марина не просто была равнодушна к матери, а откровенно ненавидела (за глаза звала “мамашкой”; ведь “мадам революция” свалилась на нее нежданно-негаданно, когда та была вовсе взрослой, великолепно и без матери устраивалась, свалилась, как снег на голову), непрестанно и заковыристо дерзила; схватывало с полуоборота, никакого запаса терпения, дико раздражалась на каждую ее докуку, впадала в транс бешенства, здесь тебе светить не будет (мать, оробелая, жалкая устрица, обреченная на заклание, тихо, озадаченно, испуганно роняла: — Как ты груба! — вспоминаются невольно слова апостола Павла: “Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине”); она не знала, как отвадить мать, отбить охоту от крутых набегов на Березняки, да не нужны мне твои холодильники, оставь меня в покое, покоя прошу! чего ты здесь всё время проповедуешь! хватит нотаций, не учи меня жить, сама всё знаю! — разрешала появляться лишь раз в неделю, вечером в пятницу, милое дело, помой посуду, накопившуюся за неделю, поучаствуй в купанье детей, а в субботу после обеда — наше вам с кисточкой, катись восвояси (не рассказывать же матери, что в Воскресение всей семьей, большой, они собираются в Троице-Сергиевскую Лавру, исповедь, Божественная литургия, Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов, Со страхом Божиим и верою приступите! Благословен Грядый во Имя Господне, Бог Господь и явися нам, Тело Христово приимите, Источника бессмертного вкусите, причастие).
Вот что, сдается, разделяет два лагеря республиканцев, отличает Барри Голдуотера от Ричарда Никсона. Разница приблизительно такая же, как между демократами Хамфри и демократами Макговерна. Идеологическое крыло против прагматиков, и по меркам Бьюкенена, сомнительно, что он даже Никсона считает консерватором.
Моя странная и резкая реакция на Колсона, казалось, его позабавила больше всего остального.
– Я хочу выразиться как можно яснее, – заверил я. – Если ты собираешься сдать меня за заговор, помни, что я уже намеренно тебя в него втянул.
Как-то Анна Ильинична заскочила к нам, какое-то лекарство срочно требовалось, вынь да положь, она была необыкновенно мнительной (как же с такой невероятной сверхмнительностью она в лагере существовала?), ей всё время казалось, что напасти так и прут на нее толпой, до чрезвычайности увлекалась лекарствами, педантично и непрестанно лечилась, любила лечебные процедуры, дорвалась, по докторам шлендала, благо была прикреплена к классной, ведомственной поликлинике, пропускали ее за заслуги вне очереди, никто профессионально не хватал за рукав: “вас здесь не стояло”; словом, в этот раз что-то у нее разболелось, одновременно насморк прошиб, расчихалась, температура вообще-то нормальная, какого-то лекарства не оказалось (катастрофа!) в привилегированной аптеке, где она прикреплена, одно к одному, как на грех, вообще-то аптека хорошая, на редкость, в данный момент не оказалось, и она заскочила на нашу Кухню, а нас тут словно черт дернул за язык (угораздило!), неловко рассказывать, однако придется сознаться, что именно в тот раз, именно на нашей интеллигентной Кухне, именно мы открыли глаза Анне Ильиничне на то, что происходит в срамных и печальных Березняках, для пущей убедительности плеснули желчи, постарались, прокололи пелену ее слеповатых, восторженных глаз… Да мы вовсе не подозревали, упаси боже, что наша просветительная кляуза таит в себе роковые, страшные последствия, а Анна Ильинична была не такой, чтобы пропускать гадости мимо ушей, имеющий уши да слышит, уразумела, взбеленилась, именно наши подстрекательства подвигли ее на решительные действия. Мы натравили, просветили, науськали: фас! — да всё по глупости, к слову пришлось, бес попутал. Виноваты, вывалили ей горькие истины и много лишнего, объяснили, что не одна высокая, чистая и заоблачная философия царит в философской обители, где уединились и отшельничали оголтелые умники, а кое-что еще, ищущая юность ударилась в религию, там, в Березняках, свило гнездо новое ревностное русское православие, истинные филадельфийцы завелись и развелись, в подвигах аскезы просияли, торжество мистики, агрессивно чадят, озорно волну гонят, пытаются нас, взрослых, видавших виды и знающих жизнь, обратить в свою веру, зла на них не хватает, за их идеологией мы прозрели умопомрачительные уродства и срамные художества…
А он опять рассмеялся и сказал что-то про «действие, подтвержденное свидетельскими показаниями, необходимы- . ми для обвинений в заговоре», на что я быстро ответил, мол, знать не знаю, где живет Колсон, да и знать не хочу, поэтому, даже пожелай мы протащить гада по Пенсильвания-авеню на скорости шестьдесят миль в час за старым золотым «олдсмобилем катласс», мы понятия не имели, где его искать. Да и вообще на полдороге врезались на Коннектикут-авеню в черный с золотом «кадиллак», и вокруг нас собралась огромная толпа сердитых негров, прикончившая саму мысль об отмщении Колсону. Я лишь чудом выбрался оттуда целым и невредимым – меня едва не побили за крошечную вмятину, которую наш арендованный «катласс» проделал в бампере «кадиллака».
Тем самым мы возвращаемся к объяснительной, которую я только что написал и отослал мистеру Роучу в штаб-квартиру «Авис» в Арлингтоне. Авария произошла в половине четвертого утра, когда то ли Уоррен Битти, то ли Пэт Кэдделл открыл дверцу золотого «олдсмобиля», который я еще днем арендовал в аэропорту Даллас, и ударил ею о бампер массивного черного с золотом «кадиллака», припаркованного перед ночным рестораном «Анна-Мария» на Коннектикут-авеню. На тот момент это показалось мелочью, но задним числом понимаю, что всех нас, включая Макговерна, уберегло от пренеприятных последствий.
Имели на это право, не досужие сомнительные, непроверенные сплетни, а как в аптеке; дело в том, что юные теологи и юные философы взяли такую моду: из распрекрасных философских Березняков делали агрессивные набеги на нашу Кухню, балду гнали, проповедовали, проговаривались, хвастались большой философской семьей, не знающей разводов, учили жить, развязно вещали, а в нас поднимался консервативней мятеж, распирал, бурлил, а они всё дальше, всё настырнее бахвалились, разводили откровенную хлестаковщину, всё о Третьем Завете, об эпохе Духа Святаго, Господа животворного. Желая хорошенько, густо насолить младой зарвавшейся поросли и решили мы использовать Анну Ильиничну в качестве тарана, вывалили ей всё, что знали и о чем догадывались. И она сразу клюнула на навет: муха укусила, ядовитая, душа ее взъерошилась дикобразом, бедняга взвилась ракетой, взовьешься, такое прослышав, исполнилась праведного гнева и стала на тропу войны: уличать, разоблачать, выводить на чистую воду, рванулась, руша установленное расписание, вся, как в чаду, как подхваченная вихрем, с сумасшествинкой в сверкающих адамантах (какая там апатия!), вперед в Березняки! пресечь безобразия! пресечь Таврионов! с корнем вырвать зло, кто-то словит! кто-то огребет! (терпение лопнуло, не попадайтесь под горячую руку, о каком терпении может быть речь, тут принцип, волевая установка на скандал) кому-то врежут!
Потому что под конец праздника, когда алкоголь ударил в головы и народ болтал обо всем, что в эти самые головы взбредало, кто-то обмолвился, что «самый подлый» из закулисных гангстеров Белого дома при Никсоне – Чарльз «Текс» Колсон пожалуй, единственный из десятка или более того приближенных Никсона, которых уже затянуло в Уотергейтский водоворот, никогда в тюрьму не попадет, ему даже повестки не пришлют.
Разговор был длинный и беспредметный, народ приходил и уходил на протяжении часа: журналисты, политики, зрители, а в центре его, помнится, был вопрос, на который я все старался заключить пари: скольких основных действующих лиц Уотергейта на самом деле посадят в тюрьму?
Прогнозы варьировались от моего собственного предположения, что лишь Магрудер и Дин проживут достаточно, чтобы отмотать срок, до решительного утверждения Манкевича, мол, вызваны в суд, осуждены и действительно отправлены в тюрьму будут «все, кроме Колсона».
Акт третий. Дочь Марина
(Все участники разговора, без сомнения, станут отрицать, что он вообще состоялся, что они могли слышать о нем, но какого черта? По сути, он вспыхивал уже на протяжении двух-трех дней в разных местах, но зерно спекуляций пустило корни в предутренние часы вечеринки у Макговерна. Впрочем, не могу утверждать, что сам Джордж его слышал или был где-то поблизости. Он, наконец, дошел до той точки, когда не обижался, что друзья зовут его «Джорджем» в дружеском уединении его собственного дома, но совсем другое дело – впутывать его в планы преступления (оно же преднамеренное убийство), что попытался бы сделать какой-нибудь ставленник Никсона в департаменте юстиции на основании серии пьяных разговоров между журналистами, политиками и прочими проспиртованными циниками. Всякий, кто хоть сколько-то времени провел в полночных мотельных барах с прессой президентской кампании, знает, что их разговоры не стоит принимать всерьез. Но прочитав рецензии на свою книгу о кампании 1972-го, я вдруг подумал, что найдутся люди, которые поверят во что угодно, лишь бы оно укладывалось в их предвзятое мнение. Ну, вот вроде и все.
1. Катастрофа
* * *
2 августа, патио-бар у бассейна вашингтонского «Хилтона».
А свихнувшиеся философы не ждали вовсе, что принесет ее нелегкая, что безумная старуха бесшумно нагрянет, ворвется неистовом смерчем, застанет праведников врасплох за молитвой, псалмопением; они не удосужились даже крючок набросить, подстраховаться, не остереглись, объективная, черная, художественная (еще говорят — символическая) игра случая, оплошность, халатность, всё, как нарочно, как на зло, лукавый подстроил, о полезном крючке вовсе забыли: вечеря, сверхъестественное божественное установление, медитации, пир сердца, молитвенное созерцание перерастает в свежий готический порыв к Абсолюту и Первосущности, полное и простодушное забвение себя, расцветает, цветет агапа во всю и махровым, пышным цветом, порыв восторга, экстаз феноменального дикого танца, если это действо допустимо назвать танцем, вообще-то это было безудержное верчение на пятке правой ноги, хлыстовский проверенный, точный прием, хоровое, свальное спасение, слияние и единение с беспредельным, абсолютным и вечным Началом…
Стедман с женой только что прилетели из Англии, Сэнди – днем раньше из Колорадо, а я – из Майами после долгого-отпуска в камере декомпрессии. Кажется, был вторник,или среда, слушания по Уотергейту шли своим чередом, но мы решили в первый день устроить себе выходной и как-то подправиться. Первым делом мне надо было написать давно уже запоздавшую объяснительную по поводу аварии, в которой две недели назад в четыре утра дверца моей арендованной машины врезалась в «кадиллак». «Авис» грозился урезать мне страховое покрытие за «несотрудничество», поэтому я приволок невероятно сложный отчет в патио при бассейне, собираясь заполнить формуляр протокола при помощи восьми-девяти «карлсбергов».
Стедман уже рассеянно рисовал, с лихорадочной скоростью накачиваясь пивом и мрачно бормоча себе под нос про ужасные условия в отеле и про то, как, когда утром проходил через кофейню, с потолка там сорвалась огроменная люстра и едва его не пришибла.
Они разгорячены, серьезнейший, ответственнейший момент. Пунктир, суть (разумеется, это наша реконструкция, но что-то такое было, раз тайна, значит, есть что скрывать!): во всю ухают, бухают юные сердца, кульминация мистического оргазма, всё в соответствии с ритуальной литургической формулой, намечается церемониальная смена партнерш, девочки в буквальном и точном смысле слова идут по рукам, сложный номер, требующий дьявольской ловкости, с первого раза у вас не получится, тренаж, навык нужен, проворство, притом поразительное проворство, и сверхъестественная энергия, секрет этого акробатического действа, изловчения, видимо, ныне утерян или представляет великую тайну; постороннему, не участвующему в мистерии, профану, не положено лицезреть священное безумие, глазеть, разинув профанную пасть, на таинство, символизирующее и воплощающее великую гармонию, музыку сфер, раскрытую, разжеванную еще божественным Платоном, таинство из таинств, гимн жизни, сверхобедня — сие очевидно и без комментариев…
– Жасно, жасно, – говорил он, – чертова штука упала так блиско, что вырвала у меня из рук портфель с рисунками. Еще шесть дюймов, и она проломила бы мне башку!
А Анна Ильинична была оголтело, исчерпывающе и как стеклышко безрелигиозна, как подавляющее большинство ее сверстников (таково все поколение, даже несколько поколений, И долго, долго о Тебе / Ни слуха не было, ни духа), требуется сильнее, определеннее сказать нечто о еврейском безумии: она инстинктивно, глубоко, чистосердечно и искренне гнушалась православия, была одержимым безбожником в духе небезызвестного Емельяна Ярославского, безжалостно, с неистовой сатанинской злобой штурмующим тусклое, затхлое православное Небо: Бога нет, элементарный, медицинский, надменный факт.
Я сочувственно покивал, думая, ну вот, пожалуйста, еще одна из ужасных незадач, которые, похоже, вечно преследуют Ральфа в нашей стране, и продолжал битву с объяснительной.
– Боже, какая жара… – лепетал Стедман. – О жасная жажда… Что у тебя тут?
Она глянула в ужасе, как на последнее позорище, не просекла соли метафоры, сути напряженного, сосредоточенного, интенсивного религиозного действа, уникальности ярчайшего, волнующего момента, включая табуированную сакраментальную сердцевину интима, глубокого, всеохватывающего пробуждения, преображения, полноты, плеромы, мистерия уносит вас в высь Неба, просиявшая тварь, необузданная аллилуйя. Ее телесные, объективные, профанные глаза видели диковинную, гадкую, пошлейшую, экспрессивно-дионисийскую, сюрреалистическую (нынче мы бы определили как концептуалистскую) картинку, непристойный кордебалет, противоречащую внутренним нравственным ориентирам и координатам, царапающую глубинный, интимный пласт души, оскорбляющую, шокирующую непосредственное нравственное чувство…
– Хренова объяснительная из-за аварии. Мне нужно заполнить бланк.
Видим (опять-таки — реконструкция): мальчики, они совсем еще юные, зеленые, в белых мелькающих рубашках, ниже в натуральном, голом виде вертятся отчаянно, эксцентрично, офонарело на пятках, если точнее — на пятке правой ноги, держат вовсе, как в раю, голеньких, ну совсем нагих, девочек, подхватив предприимчиво, целеустремленно под растопыренные ножки, интересная поддержка, подробности мы опускаем, глаза тупим долу, словом, попросту эти невинные деточки честно, откровенно, самозабвенно совокупляются; фи — групповой секс, притом чистейшей воды, вакханалия, непристойные позы, корчи, гримасы, пляска, кручение, верчение, черт ли что выделывается, вертятся, как бесноватые, безобразия выкаблучивают, под музыку, сочетая с ритмичным, правильным дыханием, усиленным, напоминающие оккультные упражнения и оккультную гимнастику, смелый отрыв от вульгарной повседневности, экстатический выход в астрал (не будем опошлять, утверждать, что вся деликатная, интимная жизнь дерзкой философской коммуны проходила вот так, на виду, нет и нет, все не так просто: такое, выход в астрал, лишь в полнолуние, значит, арифметика, считайте сами, сколько раз в году).
– Какой аварии?
– Когда я был тут две недели назад, я в небольшую попал…
Хотя психика Анны Ильиничны была достаточно натренирована лагерем, насмотрелась на всякие безобразия, на гнусных коблов, чего только ни увидишь за бесконечные 17 лет, бездонная вечность, но тут все существо ее возмущено, протестовало, негодовало, в зобу дыхание сперло, такое, такое! нет слов! бешеное, эксцентричное верчение мужской особи на пятке, так что в глазах рябит, дух заходит, голова кружится, всё по часовой стрелке, пик мистического переживания, бьет через край, фонтанирует сумасшедший восторг!..
– Ладно-ладно… Да, еще два «Карлсберга»…
– А на следующий день машина встала. И в четыре утра мне пришлось бросить ее в Рок-Крик-парк. Кажется, мне до сих пор шлют за это счета.
Возможно, с религиозно-мистической точки зрения мы имеем дело с трагическим недоразумением: на это действо ни в коем случае нельзя смотреть непосвященному, тем паче не положено Анне Ильиничне видеть великую мистерию, видеть темными, профанными, телесными глазами. Рабство глаза у жесткой философско-конструктивистской концепции — страшная вещь! А потому она не просекла высокого смысла акробатической мистики, не могла просечь ее глубинной, огненной сущности, ничего не поняла: загрязнено внутреннее око; не приняла, всё отвергла, ощутила лишь физиологическое омерзение. Влетела (само благородное негодование в чистом виде, взъерошенные седые волосы ведьмы: явление!), и — ударила в колокол! стой, полиция нравов! а ее взмыленный зять, интеллигентный юноша, математик (позже мы узнали, что очень талантливый), остолбенел от ужаса, перед ним аспидная безумная теща, старая карга, зуда, каких свет не видывал, посекатель зла, свирепая старуха громко лязгает зубами, на паркете в восемь пар мухи танцевали и, увидев паука, в обморок упали. У нервного, меланхоличного, немного малахольного юноши в глазах потемнело, руки безвольно сами собой разжались, сплоховал и одурел от жуткого страха и неожиданности, опростоволосился, лопухнулся, малодушно опустил руки (тюха, бестолочь, мудило грешный!), вытянулся весь, стоит по стойке смирно — эдакий паинька; а Марина, следите, представляете картину, в этот момент в его руках была она, и вот — ухнула нескладно и глупо голой задницей на пол; муж взвыл благим матом, крик животный, душераздирающий, открытый, врач потом зафиксировал вывих члена (факт, было, больно! на этой записи врача держится вся реконструкция событий), подгулял, не удержал (в этом радикальное отличие витальной мощи Луки Мудищева, который, как сообщают устное, былинное, достоверное, есть у Пушкина, предание, Еще при Грозном службу нес, / И, поднимая х.ем гири, / Смешил царя порой до слез) вдохновенный, надменный оратор, дьявольский орган, прометеевски-мятежный, революционный, не выдержал тяжести Марины: баба, скажем, хряпнулась знатно, копчик могла запросто сломать, калекой стать, расслабленной, обошлось, видать, умела падать, а может, ангелы подхватили ее, кормчую богородицу, понесли на руках, чудо, коли так (Пс 90, 11-12).
– Кто?
Несчастный, больше других пострадавший муж валялся две недели полунемым, мычащим пластом, скрученным в три погибели, скособочен, маялся, выл, порой разражался приступами истерического хохота, неладное стряслось, везет, как утопленнику, встать на ноги не мог, сваливала боль, резь рвущая, невыносимая. А ведь человеку требуется и по нужде летать, так мир устроен, всё живое летает; “больничный” нужен, в школе работает, просили и умоляли врача написать в больничном листе что-нибудь другое, приличное, а не это самое, вывих, оскоплен любимой женой. Да причем тут жена, во всем виновата теща, человечество со времен потопа считает тещу виновницей всех бед, вечный конфликт зятя и тещи, в первобытном мире предусмотрительно не допускались встречи зятя и тещи, табу, даже в след тещи зять не имел право вступать, а с приходом цивилизации, частной собственности, как уверяет Энгельс, на исторической арене является теща, абсолютное зло, а из этого неумолимо следует, что при коммунизме тещи не будет, милый анекдот, зять выбрасывает тещу с балкона, мама, куда вы? Врач, упрямое полено, педант, уперся, отказался, а как такой больничный принесешь в школу? если эта бодяга получит огласку и станет известна низинному, профанному мирку Березняков (какой позор! в немудреных Березняках, тьфу, темная провинция, сроду о таком не слыхивали), поползут гадкие слухи, хорошую культуру принесли в народ юные светочи, есть сельскому люду чему поучиться у Москвы.
– «Авис»
Догадываетесь, представляете? православная Марина поднялась с пола, стоит голой, вызверилась на родную мать, заверещала гундосым, голосящим дурным порося, который, о, подлец! о, прозрение! не опираясь на книжную премудрость, предузнал намерения хозяина, готов биться об заклад, что его интуиция безошибочна относительно судьбоносности момента, что его собираются резать, и никак ему не втолкуешь, что предназначение поросенка в том и состоит, чтобы пойти на отбивные котлеты; взрыв бомбы. Марина превратилась в сущую волчицу ада, тот еще изверг, Люцифер сорвался с цепи, семейное, наследственное, вся в мать, бойцовый темперамент, воительница, украсила нутряной, отвратительный, искренний крик дурными, хульными, грязными, отборными и предпоследними словами, брызгала слюной, изрыгала экспрессивную брань, а смысл всего сводился к одному: не твое, мамаша, дело! подавись, падаль, своей позорной, большевистской пенсией, не нуждаемся в твоей помощи! в удивительных, голубых глазах Марины плясало зеленое, русалочье пламя: она выгнала мать из философских Березняков, хлестнула пронзительным по самые плечи хлыстом истерики, вошь ты тифозная, язва сибирская,
акт третий! вали отсюда! вон! Чтобы духа твоего здесь не было!
– Боже, это жасно.
– Она и была-то у меня два дня. В первую ночь я в аварию попал, а во вторую она вообще отказала.
Ой-ай! Так с матерью на Святой Руси не разговаривают, даже когда ты с этого самого, надменного сорвалась: заповедь требует чтить (Ис. 19, 12) отца и мать, не гнать взашей не потому, что они замечательные, а просто, хоть ты тресни, почитать; впрочем — на Руси всё бывает и было; бывает и пьяный блевает, здоровая реакция организма на его отравление. А то! Частенько мы громко несдержанны на язык, раздражительны, несем сгоряча черт знает, бывает, с кем не бывает.
– А что ты делал в этом жалком городишке в четыре утра?
– На самом деле мы собирались поехать в дом Текса Колсона, вытащить его из кровати и, привязав канатом к машине, протащить по Пенсильвания-авеню… а потом отпустить у ворот Белого дома.
Вникаем, вдумываемся, опять проклятия, дочь проклинает мать, семейка, опять гены! Хоть ты тресни, ничем другим не объяснишь. И вот — роковое продолжение дурной, черной драмы. Слово дочери на этот раз, как страшный меч, пронзило душу безумной, несчастной матери, как ни странно, насморк разом прошел, как рукой сняло, и хитрых лекарств не надо, она не замечает, что перестала шмыгать носом, она, сокрушенная сердцем, выскочила, как ошпаренная, в безнадежно стрессовом состоянии покатилась колбаской вон. Занималась тьма, той неприятной осенью очень обижались на непогоду, бабьего лета вовсе не было, а в этот бесславный вечер погода выдалась на редкость непроглядно и безнадежно паскудная, самая что ни на есть гнусная, ветер выл, старался, саднил, подхлестывал и метался, беспросветно, тоталитарно, пьяно, того гляди начнется подлый, жуткий дождина; ближе к автобусу бодрого стрекача дала наша Анна Ильинична, всё бегом да на больных, ватных ногах, чешет, их не чувствуя, несется, как молодая, гнала себя, на хороший аллюр перешла, Москва—Воронеж, скорость развила, как если бы не бесконечно обожаемая дочь, свет ее глаз, а она сама сорвалась с этого самого, надменного, вывихнутого, в котором, как известно, есть кость, сорвешься, покатишься, полетишь еще как, когда только что видела мистерию, мерзкую, отвратительную, жуткую, когда тебя отфутболят злобно и за дело, впечатление глубокое, надо думать, в ушах гремят проклятия Марины, ватные ноги истово будут сверкать летящий галоп, чуть автобусную остановку не пролетела, заблудилась кругаля лишнего дала; автобус, дальше электричка, вот и Москва, почему-то сначала она рванулась не к себе, не в престижную, распрекрасную двухкомнатную квартиру, что на улице Чкалова, славное местожительство (по стандартам того времени), тепло, светло и мухи не кусают, а к нам, на Кухню, стремилась и неостуженной примчалась, впрочем, всё понятно, надо высказаться, требуется. Мы проявили слепоту, оказались не на высоте, хотя видели, что несчастной плохо, она в прострации, в сомнамбулическом самозабвении, она уже десятый раз подряд сбивается, рассказывает одно и то же, повторяет, как заклинание, описывает во всех красках то, чему оказалась невольной свидетельницей…
– Шутишь? Ты ведь не всерьез? Ты бы такого не сделал, правда?
(ее рассказ дышал достоверностью — еще одно основание для реконструкции астралов, имевших место в Березняках, согласитесь, трудно допустить, что бешеное кружение на пятке причудилось, во сне приснилось безумной старухе или то была просто-напросто художественная гипербола, содержащая злобную клевету на любимую дочь, впавшую ненароком в ненавистное православие; единственное, что нас весьма сильно смущало и делало нарисованную картину недостаточно справедливой, так это ее явная тенденциозность — соль в том, что все это смахивало на тривиальные, стандартные, стереотипные обвинения, которыми ортодоксальное сознание награждает большинство религиозных сект, инкриминируя им половую распущенность, половые извращения и всякие чудовищные изуверства.)
– Конечно, нет. Это был бы сговор с целью либо убийства либо серьезного членовредительства плюс похищение. Ты же меня знаешь, Ральф, это вообще не мой стиль.
…говорит, говорит, как заведенная, заговаривается, заикаться начала, зациклилась на одном и том же, остановившийся взгляд, словно кость в глазу, тяжелый случай; ушла от нас, мы облегченно, свободно вздохнули, тяжело иметь дело с душевно больной, успеет ли на последнее метро? Успела.
– Именно о том я и говорю. Ты, наверное, пьян был, да?
Она у себя. Мечется беспорядочно, бестолково, неуемно по комнате туда-сюда, как зверь в клетке, места не находила, душа раздавлена ужасом, боль души, неугасимая, страшная боль, поджимает, нарастает всё выше, выше, расходится, терзает, как тигр, куда себя деть от боли, состояние беспамятства и умоисступления, глотает поспешно, машинально, жадно несколько бесполезных таблеток пургена, затем без тягомотины (тягомотина характерна для печального шекспировского Гамлета: задержки сценического действия — художественный прием), очень торопится, бесхитростно, машинально намыливает шнурок, надежный лаз в смерть, желанную, позыв к полной гибели всерьез, полнота воодушевления, накинула петлю на шею, где гвоздь, куда подевался, родимый и милый, а добрый, правильный, верный костыль готов, давно терпеливо ждет ее. Вспорхнула, как молодая, легче птички на табуретку, раз! отпихнула ее капризно, злобно, решительно, зловещая простота, сколько можоху силенок (до двух никто не считает в такие минуты, считать до двух — это уже мудрость!), дернулась, судорожно дернулась еще и еще раз, навсегда затихла, готово, давно пора, чем раньше, тем лучше. Анна Ильинична нашла в старательно намыленной петле последнюю участь. Оставила скоропостижную записку, читаешь, сердце разрывается, отчаянный крик подбитой чайки: “Прости Мариночка, люблю, нет больше сил”.
– М-да, мы были пьяны. Мы были на вечернике у Макговерна.
2. Проводы
– Пили? У Макговерна? Кто еще с тобой был?
– Да много кто. Там были Уоррен Битти и Пэт Кэдделл, спец Макговерна по опросам, и я. И почему-то мне вдруг пришло в голову, что четыре утра самое время поехать за Колсоном.
Была и не малая наша вина в том, что этой выдающейся женщины нет в живых, мы, мы пронзили сердце наивной и простодушной Анны Ильиничне, доняли, сердце заныло, заболело, повело, увы, всё получилось с нашей безответственной натырки, с нашей подачи, виноваты-то мы виноваты, обличаемы совестью, но слишком долго обижаться на самих себя не очень у нас получилось, не наша стихия, да и вообще так устроена психика, удачно устроена. Бубер писал о “греховности самоистязания”, увлечение самоистязанием ведет к унынию, а уныние — явный грех, Бонэр с гордостью сообщает, что Андрей Сахаров, счастливый характер, не бичевал себя за то, что создал преступное оружие для преступного режима под руководством преступника Берия, зачем заниматься самоистязанием, не лучше что-то сделать полезное, возглавить правозащитное движение, подкрепить это движение авторитетом великого ученого? Поэтому мы подзабыли о своей вине, полностью переключились на обвинения Марины; дело в том, такая катавасия, о смерти Анны Ильиничны наши вегетарианцы-постники, праведники, святоши, угодники узнали не сразу, а чуть ли не через месяц — оказалось, странно, никто им не соизволил сообщить; соседи вообще не знали, есть ли у нее родственники (так живем!), взломали дверь: смрад густой шел, нос зажимай, неромантическая картина открылась им, висит женщина, ноги до пола достают, так шея оттянулась под весом тела, язык вывалился, огромный, как у отменной коровы, черный юмор, на плече язык лежит, открытый рот забит наглыми опарышами, шныряют гады, копошатся, жуть сколько, туда-сюда, на такой жирный, кондиционный опарыш хорошо карась берет, сразу поплавок кладет, лови мгновение, хотя вообще-то карась прихотлив, непредсказуем, порою лучше использовать манку; сколько этих противных опарышей! тьма, бездна; драма шекспирова, король на завтраке, не он завтракает, а им завтракают! Гениально, круговорот материи в природе, цикл…
– Бред какой-то! Ты, наверное, пьян был и укурен, к четырем-то утра.
Хоронили старую и заслуженную революционерку в закрытом гробу, на похороны никто из родных не пришел (если бы и знали, не пришли: муж Марины тяжко болел, не мог, у Марины характер, искренно прокляла мать чужой совсем мать для нее стала, не подумала бы являться, может, да и совестно было на глаза людям показываться).
– От Макговерна мы ушли в половине третьего, договорились с Краусом встретиться в одной забегаловке. Макговерн живет где-то на северо-западной окарине, я два часа убил, разыскивая его чертов дом, и решил, что мне потребуется еще два, чтобы оттуда выбраться, разве что упаду кому-нибудь на хвост. Я видел задние огни, но между мной и Краусом вклинилась еще какая-то машина, и я испугался, что потеряю его в закоулках – ну прямо проселочные дороги. Я думал только о том, как бы не упустить Крауса, а потому, врубив передачу, пошел обгонять машину впереди, чтобы пристроиться прямо за ним, но тут вдруг на встречке показалась машина, а шоссейка меньше 15 футов шириной, две машины едва-едва разъедутся, и уж конечно, не когда одна идет на семидесяти в час и за рулем у нее пьяный. Я подумал, м-мм, ладно. Можно или сбавить газ, или попробовать протиснуться, поэтому я вдавил педаль и столкнул встречную на обочину, она на траву сошла, чтобы в меня не врезаться, а я выскочил назад на свою полосу, но, уже пролетая мимо, случайно глянул в ту сторону и увидел, что это дорожный патруль. Я решил, мол, не время останавливаться ради извинений. В заднем зеркальце я видел, как копы уже разворачиваются. Поэтому, плюнув на Крауса, я свернул в первый же поворот налево, погасил фары и погнал как бешеный, решив, что копы, скорее всего, погонятся за Краусом, остановят его и арестуют, но так уж вышло, ни одного из нас они не поймали.
Нежданно Кухне пришлось изумиться: оказалось, что Анна Ильинична не просто персональный пенсионер 1-й категории и старейший член партии, а имеет особые заслуги, словом, крупная фигура и знаменитость! Хоронили ее по высшему разряду, с чувством глубокой скорби, траурная музыка, почетные караулы, урну торжественно везли на лафете пушки, замуровали в кремлевской стене, отданы — вот что удивительно! — истинно воинские почести…
– Ты поступил некрасиво.
– Слушай, Ральф, или он, или я. Честно говоря, я даже заволновался, когда потом мы не увидели Тима в ресторане.
Но мы сами опоздали, потому что пришлось поупражняться в скоростном вождении по юго-восточной окраине Вашингтона: мы проскакивали по пустым широченным улицам, сворачивали на восьмидесяти милях в час, разворачивались на сто восемьдесят… поревели, подурачились на крутом «катлассе».
Тут придется сделать пояснение: случай, совпадение, то, что в физике зовется резонансом (Перельмана читайте — Занимательная физика), одновременность колебаний, от которой мосты запросто и то и дело рушатся. Долгое время причину победы революции и большевизма объясняли мистически (мистика, сгущающаяся и волнующая, тайна тайн, в белом венчике из роз впереди Иисус Христос — с большевиками Бог, Бог истории — Краткий курс, учили, сдавали, помним, революция победила потому что она не могла не победить!). После XX съезда пошла, поехала дрянь и чепуха полная, подкашивающая невнятица, неразбериха, чуть приоткрылись архивы, разворошили прошлое, перед нами махина новых, неосмысленных фактов, некоторые исследователи делают попытку трезво, честно взглянуть на события и передряги революционной эпохи с иной стороны, успехи большевиков в гражданской войне связывают (что естественно) с использованием военных спецов, имя Троцкого еще одиозно, отвержено, а товарищ Анна реабилитирована полностью (“за отсутствием в действиях, приписываемых обвиняемой, состава преступления”), вырвана из забвения, магическое имя, не звук пустой, эта почти демоническая фигура гражданской войны — вспомнили ее титанические усилия по строительству Красной Армии, оказывается, это она являлась застрельщицей и неутомимой закоперщицей и, вопреки козням военной оппозиции, поддерживаемой, вдохновляемой Сталиным (Военную оппозицию оппозицией не считать!), пробила гигантской смелости идею (риск был, доктринерские опасения военной оппозиции не были лишены основания, перенапряженная динамическая спираль склонна к непонятностям и фокусам, но кто не рискует, тот не выигрывает) — привлечь к делу военных спецов. Более 60% командиров Красной Армии были (потрясающие цифры, переворачивающие наши представления о прошлом) бывшими царскими офицерами, и это, только это (так стали считать в начале 60-х годов, новый, кукишистский, дерзкий, современный, научный, сильнее скажем, сверхнаучный ответ на вопрос, почему большевики выиграли гражданскую войну, в чем тайна их успеха? ответ получен с помощью ЭВМ, Урал-4, каждая эпоха дает свой резон на подобные закавыки, увы!) определило успех, победу на фронтах гражданской войны (истина — это успех); именно это дало возможность преодолеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный, околесицу, подавить злые крестьянские восстания.
– Огромная машина?
– Чистый монстр, лошадиных сил завались…
– Какого она размера? С автобус?
Итак, она герой, великая женщина, умудрившаяся, пройдя через все фантастические превратности, сохранить чистое сердце и идеалы молодости, легенда, неразгаданный символ, посмертная слава (дым?), сияние славы, фанфары трубят — хоть пиши оптимистическую трагедию! Старые большевики, вся ленинская гвардия, тени отгремевшей эпохи, восторженно пожирают глазами ее портрет в траурной раме, подходят по очереди, ничтоже сумняшеся прикладываются к нему, как к чудотворной иконе, надрывно и с неизбывным староверческим упрямством зацеловывают.
– Нет, нормальная большая тачка, но очень мощная, гораздо мощнее, скажем, «мустанга». Мы часок погоняли по пустынным улицам, а потом я вдруг заявил, что стоит, пожалуй, перекинуться парой слов с мистером Колсоном, ведь раньше репортеры на вечеринке у Макговерна сошлись на том, что Колсон окажется, вероятно, единственным из первостатейных подручных Никсона, которому даже повестку в суд не пришлют.
– Почему?
Вот так-то, триумф, посмертным признанием закончилась цветистая биография Анны Ильиничны. Лучше поздно, чем никогда!
– Он как-то исхитрился оставаться чистеньким, во всяком случае до сих пор. А сейчас его снова втянули в заварушку с ITT, и, сдается, он все-таки пойдет на дно с остальными. Но в тот момент мы думали, Колсон ведь самая большая сволочь из всех, поэтому надо бы к нему съездить. По счастью, никто из нас не знал, где он живет. А так, мы собирались барабанить в его дверь, бормоча что-то вроде: «Сжалься надо мной, Господь! Мою жену изнасиловали! Мою ногу отрезали!» Что угодно, лишь бы выманить его из спальни, а как только он откроет дверь, схватить, привязать к машине и потащить к Белому дому…
А вот вы отгрохайте 17 лет (на параше не просидишь), а потом и иронизируйте:
– Он мог бы вас опознать…
— Анна Ильинична, а вы сидели в БУРе?
– У него времени бы не было нас рассмотреть. Но пока мы катались, мы об этом подумали и решили, что такая выходка – единственное, что сняло бы Никсона с крючка, ведь на следующий день он бы выступил по телику с экстренным заявлением на всю страну и заскулил бы: «Только посмотрите, что преступники сотворили с бедным мистером Колсоном! Вот именно о таком мы предупреждали. Вот почему нам приходилось прибегать к насилию, ведь гады ни перед чем не остановятся! В четыре утра они протащили мистера Колсона по всей Пенсильвания-авеню, а потом разрезали веревки, точно на упаковке мяса!» Он потребовал бы немедленного ужесточения мер безопасности, так сказать, закруглить гайки против «зверей, на такое способных». Поэтому мы выбросили идею из головы.
– Она и так была довольно рискованной. И демократической партии никакой пользы не принесла бы, верно?
3. Крах Березняков
– Ну да, могла бы возникнуть кое-какая проблема с имиджем, а она дала бы Никсону лазейку, которую он так отчаянно ищет, возможность оправдать всю историю с Уотергейтом, разглагольствуя про «жесточайшее преступление». Таскать людей по улицам – выходка в духе «ангелов ада». «Ангелы ада», пачукос, пьяные ковбои. Но потом я еще над этим подумал, и когда вернулся в отель после вонючей аварии, которую все еще стараюсь объяснить… Мне пришло в голову, что никсоновские гады и впрямь настолько сволочные, чтобы так поступить с Колсоном. Если бы только мозгов хватило додуматься. Вполне могли бы протащить Колсона за машиной со стакерами Макговерна на обоих бамперах или, нацепив фальшивые бороды, помахать винными бутылками, когда будут проезжать мимо Белого дома, и на скорости перерезать веревку. Колсон подкатился бы к самой привратницкой, и охрана отчетливо бы увидела стакеры Макговерна на уносящейся за угол машине, а Никсону как раз такого и надо. Если бы мы подали им идею, они уже сегодня поехали бы за Колсоном.
Наконец, ничего не зная и не ведая о самоубийстве, о фанфарах и посмертной славе Анны Ильиничны, заявилась в Москву из своих Березняков наша непредсказуемая Губошлепия (очередной набег на Кухню), и это пришлось как раз на сороковины. Ахнули мазурики (не ждали такого подарочка, гром среди ясного неба), однако быстро оправились, молодые были, сил избыток, подл, подл, человек, сказал бы Достоевский.
– Он бы начал заговариваться.
– Он был бы в истерике. И, конечно, утверждал бы, что его обработали гангстеры Макговерна. Знаешь, я, честное слово, считаю, что Никсон сам бы такое провернул, если бы счел, что это поможет ему выкрутиться. Поэтому я еще подумал и сообразил, что надо было бы проделать такое в масках… Знаешь, такие резиновые маски, которые натягиваются на всю голову?
– Нуда, очень убедительно…
– Ага, у одной была бы физиономия Хальдемана, у другой Эрлихмана, а у третьей – Тони Уласевича.
Муж Марины, эдакая жалкая раскоряка на костылях, пагубные предосудительные последствия, жертва необычайного вывиха, со страшненькой, скучной, деревянной улыбочкой сообщал всем и каждому громким дружески-доверительным, сугубо конфиденциальным шепотом сообщал гадости, наговаривал встречному и поперечному три короба на Анну Ильиничну — страшный характер у тещи, если говорить по правде, невыносимый, ее, конечно, по-человечески бесконечно жаль, ее можно понять, надо понять и простить, простим, простим ее за всё, — пускал подобающую и приличествующую случаю слезу. После слезы начинались рассуждения, с другой, соперничающей стороны, — вы, конечно понимаете, что это клинический случай, типичный, хорошо известный по научной литературе, обстоятельно объяснен, разжеван Фрейдом, характерные симптомы налицо, легко просчитываются и описаны у Ясперса; затем осторожно упоминается о семейном проклятии, пущенном еще во времена Александра III, миротворца, неистовой местечковой бабкой, давящем на психику (вот только когда Кухня узнала о проклятии, узнать-то узнали, но большего значения не придали), объясняется, что ничего странного, загадочного в случившемся нет, вы ж умные люди, сами понимаете, всё на ладошке: шизофрения, мы имеем дело с профессиональной самоубийцей! Точно, как у достопамятной Цветаевой (“Послушайте! Еще меня любите / За то, что я умру) - взбалмошная, аномальная любовь к дочери, черная патология, синдром Цветаевой, неуживчивость, невыносимая сварливость, вздорность, ела их поедом, покойная теща непрерывно раздувала из мухи громадного слона, прямо мамонта, каких в природе не бывает (— Я смерть зову! Страшная катастрофа, у меня пропали очки! — Да вот они, Анна Ильинична!), склочность, стервозность, склонность к самоуправству, ревность, дрянцо с пыльцой, диктаторские замашки, “в комиссарах дух самодержавья”, она тиранствовала непрестанно, непрерывно, заедала чужой век, учила, как жить, взяла такую привычку, лезла куда не надо “комиссар дьявола”, загораживала свет солнца, мешала идти по выбранной дороге, патологическая ненависть к русской Православной церкви, не теща, а сущий изверг, та еще гнида, мешала людям честно жить, честно делать свое дело; дальше говорились о теще-удавленице уж откровенные и несусветные гадости, умственная ущербность, даже слабоумие, да, да, слабоумие, загадочная шизофрения сочеталась с тяжелым запором, выпячивались одни факты, замалчивались другие, установка на гибкую, хитрую мистификацию и продувной психоанализ, то же припев, следует быть честными и справедливыми, не надо обманывать самих себя, она была безнадежна и неизлечимо больна, одно к одному, деструктивный, революционный пафос саморазрушения, пафос жертвы, вы, разумеется, понимали, что Анна Ильинична не могла не кончить, как кончила, это столь естественно, никуда не денешься, не этим, так тем или иным изобретательным фортелем. Словом, жизнь, пусть она и подлянка, продолжается, едем дальше! мы вас ждем на блины с красной икрой, всё, как у людей, без модных новшеств, вкусен блин на поминках, за уши не оторвешь, пальчики оближешь, под водочку отлично идет, угощение на широкую руку, уплетай икру, сколько твоей душеньке угодно. Русские поминки, тризна — можно ли отказаться, когда так радушно приглашают, на таких поминках, если вы русский, невозможно, уж поверьте, искренне и окончательно не улиться, как последняя грязная, подлая свинья…
– Самые большие сволочи в администрации Никсона.
– Ага. Если верить Пату Бьюкенену, Колсон самая большая сволочь в политике. Уласевич – силовик. Я думал, мы наденем такие маски, а к ним еще просторные плащи или еще что для маскировки, поедем к дому Колсона и начнем орать: «Текс, Текс! Это я, Тони. Выходи. У нас проблемы». А как только он откроет дверь, из укрытия выскочат парни в масках Хальдемана и Эрлихмана и схватят его за руки – так он поймет, кто его сцапал. А через пару секунд парень в маске Уласевича натянет ему мешок на голову – нет, лучше на все тело, – завяжет под коленками, и они втроем отнесут его к машине и привяжут к заднему бамперу. А когда будем проезжать мимо сторожки Белого дома, обрежем веревку, чтобы Колсон выкатился прямо к ногам охраны. Тогда – через пару-тройку дней в травматологии, когда оправится от шока и наконец заговорит, – Колсон будет клясться и божиться, что его похитили Хальдеман, Эрлихман и Уласевич, уж он-то точно знает, на что они способны, сам-то он именно так мыслит. Он достаточная сволочь, чтобы такое придумать. Надо будет выбрать ночь, когда все они будут в Вашингтоне, тогда Колсон будет твердить, что они во всем виноваты. Он-то знает, он-то видел.
Дальнейшее нетрудно вычислить, предсказать, хорош спектакль со скандальчиком получился, безобразный постмодернизм вынырнул из-за угла, прощай радения, идеи, прощай община, долой матриархат, трам-бам-бам твою мать! долой, трам-бам-бам твою мать, перемать, гнет, иго, тиранию Марины! изустная апокрифическая, подмигивающая молва куковала и ликовала (еще и еще раз припомним Достоевского, знатока подполья, знатока беспросветно подлого человеческого сердца: Ничто нас так не радует, как падение праведника и позор его). Радуйся вражья рать, Березняки изжиты, свернуты, свергнуты, и если навсегда, то навсегда прощайте, рухнула, как карточный домик, большая, славная семья, союз нерушимый, в тартар провалился целый мир, кончились так печально глубокие, благотекущие религиозно-философские искания замечательной молодежи и их смелые, пионерские дерзания, черная кошка между ними проскочила. Водевильный разворот событий — всем тошно, агапа накрылась кое-чем, как говорят в лагере, хорошо говорят, разом всё превратилось в гадюшник, и они на какое-то время рванули, разбежались без оглядки все в разные и противоположные стороны, возненавидели друг друга наши божьи люди, праведники, их жены давно испытывали друг к другу тайное недоброжелательство.
– Гениально, просто гениально. Он вам поверит. Особенно рожам.
4. Голубчик Паша
– Ага. Но главное – не произносить ни слова, просто схватить и двинуть. Что бы ты подумал, если бы увидел трех знакомых тебе людей, которые ни с того ни с сего хватают тебя, привязывают к машине и тащат сорок кварталов? Черт, ты же собственными глазами их видел\\ Ты бы в суд с этим пошел, под присягой повторил. От такого Никсон совершенно с катушек бы съехал. Ему-то бы верить не захотелось! Как он может быть уверен, что Хальдеман, Эрлихман и Уласевич этого не делали? И детекторы лжи тут не помогут. Крепкая задумка – таскать людей по улицам за арендованной в «Авис» машиной, впрочем, мы от нее отказались, но если бы не попали в аварию, то еще покрутили бы ее в голове, хотя я по-прежнему понятия не имею, где живет Колсон, и по-прежнему не желаю этого знать. Но, признай, идея хорошая.
Марина пытается возобновить на новой основе (уже в рамках моногамии) игры с мужем, неудачно всё пошло, разладилось, через пень-колоду, трудится карась, с гигантскими усилиями на щуку взгромоздясь (со школьных лет всем известный текст, запоминающийся, а какая рифма! карась — взгромоздясь!), сексуальное расстройство, пусть и временное, давало о себе знать, язвило, удручало, безумно трудно было подстроиться к костыльно сиволапому инвалиду, бедная женщина терялась в догадках, как ей исхитриться, подладиться, как принять вид, удобный для логарифмирования; вывих, саднило, как-то они устраивались, функционировали, приспособлялись, получилось, не ветром же надуло. Вновь Марина сделалась стельной, минуло всего семь месяцев, на свет появился ребенок, на сей раз мальчик, стало четыре дочери и сынок, припозднившийся.
– Ага, просто отличая.
– А ты знаешь, что у Колсона была табличка на стене кабинета: «КОГДА ВОЗЬМЕШЬ ИХ ЗА ЯЙЦА, РАЗУМ И СЕРДЦА ПОСЛЕДУЮТ»?
– Ага. -
Вообще-то, помнится, мы его впервые увидели, когда ему было так годика три. Слюни, сопли текут, и какие сопли, уйма-уймище соплей, с гноем, неприятные, противные, гной, гной, язык весь выворотил изо рта, непослушный, бесформенный язык, во рту поместиться не может, жуткий, синий, как у собаки породы чао-чао, тошнит вас, когда вы видите эти гнойные сопли, этот непомерный синий язык, каких не бывает и не должно быть у белого человека, болезненный дегенеративный недоносок, как в сказке Ершова, “младший вовсе был дурак”, длиннющая, как у жирафа, худая шея, на ней несоизмеримо большая, тяжелая голова, головастик, шея худа и не держит голову, лицо заметно дегенеративное, в глазах пустота да вода болотная, крошечный пацан, от горшка два вершка, кожа да кости, кости здорово просвечивают, хилый, вялый, отрешенный ребенок, всё это усугубляется бесконечными болезнями, того гляди в ящик сыграет и станет олухом Царя Небесного, то и дело уходил в себя, в свою скорлупу, корпускулу, заторможен, защемлен, смотрит на вас пустым, тупым, испуганно-бессмысленным, растерянным, лживоживотным (да у собаки более выразительные глаза), дебильным мутно-васильковым взглядом, за что такое наказание родителям, несправедливо, только что появившийся на свет ребенок уже неполноценен (как за что? за дело! и в творении есть иерархия), поскребыш, неприглядный, неприятно влажные ладошки, ублюдочный слизняк и заморыш во всех отношениях, над ним тряслись, не говори, одни болезни, хоть криком кричи, чем только он ни болел: дифтерит, скарлатина, тиф, корь, свинка, опять свинка, да так не бывает, ангины то и дело, даже туберкулез нашли, тощий, как макаронина, глиста в глубоком обмороке, кожа да кости, кости голубоватыми пятнами просвечивали сквозь кожу, словно кровь была голубой, как кровь осьминога, как глаза, все говорили, не жилец на белом свете, родители тревожились и надышаться на него не могли, называли нежно: Голубчик (возможно, где-то в глубине души родители и желали его смерти, во всяком случае, мы допускали такие чувства и не осудили бы их). Он не только отставал в умственным развитии, а, уже говорилось, был прямо и явно слабоумным, ни бум-бум, были серьезные опасения, что так и не преодолеет дегенеративности, гугнивости, так толком не научится говорить, нечленораздельно мычит, быдло бессловесное, сплошные дыл бур шул, капризно гукает, сопит, усиленно и постоянно сосет то язык, непомерный, то тряпку, то угол одеяла (предрасположенность к автоэротизму?), причмокивает, то начинает языком щелкать, затейливо, как птица, невосполнимо обделен природой. Вы смотрите на мальчика и невольно начинаете думать об агапках, да, да, всё это очень возможно было последствием пагубного унизительного отцовского недуга, немощи, попросту, жертва обидного, курьезного, неприличного, злосчастного вывиха родителя, такое каверзное, диковинное приключение даром не проходит, годы нужны воздержания для полного выздоровления (православные, лучше подальше от этих неистовых радений, свального греха, пестроты, излишеств, моды, новшеств, соблазнительных агап, прочь от неистового верчения на пятке с обожаемой женщиной на руках, прочь от несусветной мистики, вхождения в клетку ко льву и мистических объятий с Богом). А может быть, просто обычный плод позднего, квелого, вялого чадородия родителей, усталое от родов чрево исторгло непотребство, кому-то смех и злая сплетня, а родителям дефективного мальчика никак не позавидуешь: явно дегенеративный недоносок, родился на седьмом месяце, величиной со столовую ложку, не больше, что-то не то, неблагополучный, больной ребенок, по отношению к такому экземпляру вы начинаете совершенно невольно испытывать чувство брезгливости, позора, хочется отвернуться, на него не смотреть, уйти, не видеть, как он трогательно держится за юбку матери, убогий дичок. Ладно, страшная худоба, ладно, слабая длиннющая шея — слабо выражены признаки пола, мошонка, как у мышонка, как у комара, должна же у мальчика быть мошонка, а то! всякая мужская особь имеет прежде всего мошонку (муде-колеса) — закон, аксиома биологии. А тут лупа нужна, чтобы разглядеть; в детский сад, позор на весь мир, не отдашь с такой комариной, неуловимой мошонкой, да его и не собирались отдавать, не говорит, мычит, сплошное му-му, капризничает, повышенная, прямо гипертрофическая чувствительность к боли, укол иглы не выносит, извивается, не удержишь, на стенку лезет, ор невероятный, верещит, поросенка режут.
– Он служил капитаном в морской пехоте. Так что получил бы дозу собственного лекарства.
– Ты правда считаешь, он такого заслуживает?
Семья шибко православная, естественно мальчика крестили, как положено, еще грудным принял и уестествил млеко Святого Крещения, крестным был выбран замечательный, бывалый дядя — Феликс Карелин, бывший лагерник, имел четвертную, с людьми ел, широко известный в шестидесятые годы в религиозных кругах, задающий тон, тонкий, обалденный, фантастический прорицатель, глаза — масленые маслины, озорные, остроглаз, прямо в душу вам зырит, словно правильную петлю закидывает, притягивает, примагничивает, исхитряется читать изнанку души, целитель и врачеватель душевных ран, женской истерии, ловец человеков, имеющий особую потенцию толковать Апокалипсис, вообще с ярко выраженными пророчески-медиумическими данными, видевший звезду (о нем, правда, нехорошо говорили Кузьма, Шмаин, Федоров, подло распускали темные, порочащие апокрифы, злобствовали, обвиняли и в воинственной пошлости, и в черной азефовщине, но всё, что они говорили, не точно, а сейчас уже и невозможно проверить, а потому беспочвенно, думается, из зависти, сколько гадостей из зависти мы делаем). Не только душевных ран был целитель крестный, энергично организовал соборование больного ребенка, и после соборования у малыша обнаружились более-менее заметные сдвиги в физическом развитии, обнаружились первичные признаки, мошонка и т.д., может, и не слишком казистые по современным европейским стандартам, но кое-что. А главное — появилась надежда, подсуетились родители, какое-то лекарство достали, заграничное, страшно дорогое, американское, одним из ингредиентов которого являлись гормоны самца орангутанга, уколы, еще уколы, Паша от уколов орал, как резаный.
– Он собирался подложить бомбу в Институт Брукингса, лишь бы заполучить кое-какие бумаги. Колсон не самая конгениальная личность. Он злобный гад, и если протащить его по улице, это уж точно посеет среди них панику. Немного смирения им бы не помешало.
– Ирония судьбы?
– Ну, довольно жестко, конечно. И сорок кварталов, наверное, не понадобится тащить. Может, всего четыре. На первые тридцать шесть можно запихать его в багажник, а на последние четыре вытащить – потрясется немного по улице, чувствуя, как с него срывает кожу, вот уж испугается…
Не поверите, можно пуститься в пляс, помогло заморское зелье, как на дрожжах стали эволюционировать половые органы, может, дозу лекарства закатили чересчур большую, любя перестарались, передозировка препарата, опять, знаете ли, не слава Богу, не в меру рано проснулся и восстал потаенный враг и губитель, маячит, жуткий, не поддается никакому укрощению половой инстинкт, ребенок воспарял, вошел в раж, начал непрерывно мастурбировать, полюбил это дело до крайности, красноречиво, наглядно, без стыда и совести (какая совесть? он же урод, умственно отсталый), оскорблял естественный стыд сестер, не знали куда глаза девать бедные девчурки, заглядываются на сухостой, невозможный гриб, подосиновик, шапочка красная, несоразмерная, девочки глядят, глядят, интересно, невольно испытывают сексуальное возбуждение, хотя они и маленькие, старшая, уже совсем нимфетка (Набоков), возраст переходный, организм перестраивается, готовится, бутон, того гляди распустится и улыбнется писаной красавицей, вся в мать, в свои 12 лет ловко, махом взбирается на крылатого Пегаса, удивляет интенсивностью, яркостью таланта, она-то смущена больше других, глядит на мятежный подосиновик, ужас священный испытывает, Субчик-голубчик, стой, не балуй, / Девкам моим не показывай…, так-то. Паша уставился на сестренку, готовую заневеститься, наяривает, бабах, преодолен сухостой, первый оргазм, опять за дело принялся, наивная бесстыжесть, детство, рай, голым ходит, ему попку вытирают, а у него новое, интересное занятие взрослого юноши, новой страстью захвачен; как-то ночью тихо прокрался и оказался в кровати старшей сестры, ловок, как павиан, не чета его деду, Алексею, который в лагерных условиях сплоховал, если бы не отдельная кабинка, вообще дело было бы швах, наш-то подосиновик оказался настоящим орлом. Старшая и ахнуть не успела, сонная предрасположенность, самой приспичило, истома, и случился грех между ними, влетели в грех, полюбили грех, может, она свою беду предчувствовала, раннюю смерть; родители, вот уж дураки, не уследили, не доглядели, прошляпили, разделять нужно девочек и мальчиков, братьев и сестер, по блату, по блату, дала сестричка брату. Потом родители рвали и метали, а что оставалось им делать? ну — ходили, куда положено, просили, требовали новую квартиру, чтобы отделить мальчика от девочек, излагали точку зрения на проблему, представьте, получили, многокомнатную, на Малом Гнездниковском переулке, отличное место, самый центр Москвы.
– Превратится в кровавое месиво. Охрана может решить, что он просто пьяница, и оставит его лежать всю ночь.
5. Последствия вывиха
– За это не беспокойся. Пункт охраны при Белом доме открыт круглые сутки. Нет, охранники Колсона узнают. К тому же жена Колсона позвонит в полицию и заявит, что ее мужа похитили какие-то бандиты.
Сколько-то миновало лет, уже не сообразим, годы летят, трагически мелькают, рябит в глазах, как в вакхической карусели, сплошная эфемерность (Жизнь-то прошла, словно и не жил, — Чехов; у того же Чехова: Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. И — трам-бам-бам твою мать, занавес.) Бессмысленная смена поколений, всё исчезает, “от бациллы до слона”, проваливается в какую-то глубокую задницу негра, черная дыра, всё деградирует, не гордое и самовлюбленное становление, а сплошная, огульная редукция, пошлятина, препохабие, движение вспять. Да, не становление, а именно редукция, деградация.
– А может, человечнее было бы проехать еще четыре квартала и позвонить в больницу, мол, нельзя ли съездить к Белому дому? Там на улице голый мужик истекает кровью…
– … и нам кажется, это мистер Колсон.
Одно к одному. Припомним, что случилось с мужем Марины на агапках, душа его давно полонена страхом и трепетом, пребывает в туге и печали, и всё из-за нескладного, еретического, злосчастного, позорного вывиха, нигде не описанного, правды не найти, да такого не было вообще никогда со времен сотворения мира, ну, по крайней мере с изгнания из рая. Бедняге стало казаться (может, не без некоторого основания, такое даром не проходит), что отныне он порчен, жидковат, вял, функционально слаб и недоброкачественен как муж — изъян серьезный, жалящая стигмата ужаса, ты ему стой! а он, как боевой конь, не стоит; поневоле приходится предпочесть интиму с женой нечто иное, визионерство, солипсизм — попал под влияние младшего сына, зараза эдакая! втихаря мастурбирует свою вялую импотенцию. Еще молод, к врачу бы пойти, к врачу обращаться совестно, непреодолимо стыдно, да и что может сказать врач, ведь загадка не сугубо терапевтическая, а больше психологическая, низкая, грубая истина, случай небывалый, исключительный, напрочь медицине неизвестный; напоказ несчастный сердце не держит, страшная изнанка сердца, скрывает, что вылетел за борт сексуальной жизни, хоть в петлю по примеру тещи (моление о чаше! еще Достоевский, острый психолог, говаривал, что ад есть страдание о том, что нельзя уже больше любить); очень опасается быть разоблаченным, смешным, боится садистического внимания друзей, уж эти мне друзья, всегда они тут как тут, всё видят, всё понимают, страшно стать посмешищем, не приведи Господи! Все мы опасаемся оказаться жертвой психологической проницательности, досужего домысла и любопытства друзей. Сколько сложностей, одни сложности, закомплексован, впрочем, и сам не знает, так это всё или не так, может, не плоть хила, инвалидна, а просто жена надоела, опротивела, осточертела хуже горькой редьки, не волнует, может, с другими женщинами дело пойдет, всё будет иначе, получится, придет желаемое исцеление? Нужна умная проверка и достаточно серьезная, нужны опровержения твоей внезапной, ранней инвалидности, только счастливый опыт годности и пригодности может ободрить трусливую душу, снять проклятый, страшный комплекс безумного Гоголя, тотальный, гремучий, пронзительный страх перед женщиной; ходил в страхе, страсти по Гоголю, вей-вей, душа рвалась к честному эксперименту, опыт — гибнущим подмога, у нашего сексуального инвалида, в отличие от Николая Васильевича Гоголя, иная опасная крайность, трудный, кошмарный, противоречивый случай сексуальной инвалидности: с одной стороны — жуткий, патологический страх каждой новой женщины, с другой — всё это перемешано, но плохо перемешано, сосуществует, живет самостоятельной жизнью.
– Вот была бы сенсация для газет.
– Ага, рискну предположить, мы попали бы в заголовки.
Так вот, мы к тому: мямля, безответный, муху не обидит, прирученная, тихая размазня, с рук ест, пешка, слюнтяй, подкаблучник; да, пусть пешка, но и пешка может фортель выкинуть, начнет жить, как ей любо, возмечтает в свободные ферзи рвануть. Словом, после того страшного случая на агапках у мужика было масса переживаний, грустил, скучал, мучался, кризис жанра, стиля, на душе ужасно фуево, как сказал бы Солженицын, а Солженицын знаток русского языка, непререкаемый авторитет, читайте внимательно “Один день Ивана Денисовича”; несчастный муж, а что ему оставалось делать, стал исправно и старательно прикладываться к бутылке, устраивать сложный церемониал, когда открывал очередную, душевно священнодействовать, искать спасения в чрезмерных возлияниях, всё с горя, (этого раньше не водилось, в Березняках наши святоши-романтики были твердыми, воинственными трезвенниками, однако, будем помнить, что романтизм коварен, легко перескочить из одной крайности в другую, очень даже опасен, нам бы бурю, нам бы штормик, нам бы шквалик, нам бы шкалик, вспомним рисунки Гофмана на полях дневника)! Всё с горя, для русского так характерно, наш недуг, любой предлог подходит, утешения ищем в ней, родимой, без продыха, без просыха…
ЧАСТЬ II
Флэшбэки и искривление времени… Путаные заметки и грубые комментарии с Верховий… Дин против Хальдемана на слушании… Проблема лжесвидетельства… Эрлихман огорошивает старого приятеля… Неужели акулы покидают прилипал?
И сделался муж Марины банальным выпивохой; нашел утешение на дне бутылки, истина в вине, алкоголь в голову долбает крепко, если это дело без должной тренировки и закалки, во всем нужна сноровка, закалка-тренировка, хватишь стакан, другой — обретается последняя свобода, заносит она нас, еще стакан — своеволие заявляешь, значит, и прощелыжностъ, жестокость, упрямство (а жизнь не черновик, не исправишь, не напишешь набело). В итоге ее муж взбрыкнул, занесло крепко, к удивлению многих он оказался не только не обремененным совестью, а напротив — порядочным бестией, меньше всего думающим о последствиях своеволия. У него пятеро детей, младший совершенно дефективный, а он как с цепи сорвался, одержимость, неразборчив, орангутанг, о пагубных последствиях не думая, набросился на баб, крутит романы, ведет тайный дневник, ведет донжуанский список (ничего тут такого, великий Пушкин вел донжуанский список); в минуты соития не забывается окончательно, прислушивался внутренним ухом, предусмотрительно и исподтишка сквозисто, украдкой подглядывает, зырит внутреннем глазом, следит за собою, за гротескным боевым братом-ослом, так бы выразился на нашем месте Франциск Ассизский, за своей ненадежный, коварной, каверзной мужской физиологией, ищет правды, секс с гносеологическим соусом, себе, своей душе доказывает полноценность, годность, нормальная бушующая плоть.
ОТ РЕДАКТОРА:
В донжуанском списке Пушкина насчитывается 100 баб (у Дон Жуана за 1000 перевалило), а наш несчастный догнал до 7, тень истины, понять толком не может, одолел ли демона; временами катастрофическое улучшение, победа над слабостью, благоприобретенной немощью, плачевным вывихом, преображение, надменен, милиционер, пленный, военный, самый здоровенный, красавец, химия, химия, синяя, с мглисто фиолетовым отливом, порою пепельно-пурпурно-красная, врубелевская гамма, в подобных, врубелевских, блоковских цветах богослов Флоренский, проницательный, редкостный ум, видит — цвет сатаны, свиреп родимый, сгусток энергии, мощное демоническое разрушающее и оплодотворяющее начало! хоть на пятаки руби, дикая, сверхъестественная энергия, мощен, как утреннее восходящее неправдоподобное солнце, как боевой конь, похвально, как в юности. Но раз на раз не приходится, строптив, временами позорная вялость, безголосие, случаются превратности, мучим внутренней диалектикой, противоречия, концы с концами не сходятся, станешь психоложником, психопатом, впадешь в черную и несусветную меланхолию, болезнь прошлого столетия — может, от луны все зависит? загадка, уравнение со многими неизвестными, математические иксы, игреки; ничего, как-нибудь?
В связи с обстоятельствами вне нашего контроля нижеследующий отрывок был в последнюю минуту сварганен из шестифунтового свертка документов, блокнотов, памятных записок, магнитофонных записей и тайно записанных телефонных разговоров др. Томпсоном в сумбурный месяц в Вашингтоне, Нью-Йорке, Колорадо и Майами. По его словам, «его далеко идущий план» заключается в том, чтобы «дистиллировать» эти изматывающие нервы приемы и со временем создать «совершенно новый тип журналистики». А пока мы временно приостановили выплату ему гонораров и аннулировали его кредитную карточку. За четырехдневный период в Вашингтоне он угробил две машины, проломил стену в вашингтонском «Хилтоне», купил две валторны по тысяче сто баксов каждая и разбил витрину турецкого ресторана.
Проблему усугубил приезд в Вашингтон – впервые – нашего художника Ральфа Стедмана, запойного алкоголика, не уважающего ни протокол, ни общепринятые нормы поведения. В первый же визит Стедмана в зал слушаний по Уотергейту его вывела полиция Капитолия после того, как он пролил пиво на телемонитор и сбил с ног Сэма Эрвина при попытке пробиться к микрофону, чтобы сделать заявление о «гнилостности американской политики». Лишь благодаря своевременному вмешательству корреспондента New York Post Джона Лэнга господина Стедмана не лишили раз и навсегда допуска в зал слушаний.
Всё же удостоверился в своей годности, опираясь на славный метод индукции, рекомендованный на все случаи жизни Бэконом, обрел новую веру, одолел недуг, третья правда, ура! с этим знанием жить можно, трали-вали, отпустило, преодолен синдром Кьеркегора, протухшие яйца, видит оптимистический свет в конце туннеля, до потолка, умора, эх! сестра моя жизнь и брат мой осел, маячит, подавай любую Регину нам, хоть подтаскивай, хоть оттаскивай, хоть блондинку, хоть брюнетку, оформим, то да се и на бочек, сон сразит, мертвецкий, не зря, поди, это дело называют (удачно! хтоническая глубина!) — переспать. Сердце успокоилось и развеселилось, обрел вкус к жизни, пора бы опомниться, перебесился, выздоровел, спеши к семейному очагу возвратиться; не всё так просто, наметились психопатологические искривления, деформации души. Во всю успел поработать искуситель-змей, замутил душу, она влипла, как муха, в медовый сюжет; разболтан донельзя, душа развращена, заражена (чуть ночь, мой демон тут как тут: больная, губительная игра воображения, пред нею бледнеет и кажется скучной действительность), неуправляемая подлая чувственность, попал под черный, жесткий тоталитаризм страсти, болезнь души, сексуальный маньяк, с самим собой не справляется, шалун, жуткий шалун (в просторечии — блядун), нутро насквозь и глубже прогнило, душа рокальна, всё куда-то отчалило, всё испортилось крепко, омрачена душа грехом, привычкой, трясина, психологические дебри, продолжает, как тут у нас удачно выразился Веня Ерофеев, “гневить Бога”. Ненасытен, как развернувшийся кровопийца Дракула, демон неги и сладострастия (античность его изображала в образе юноши с тремя членами, стоящими, отбиты, не сохранились, реконструкция, существуют лишь в воображении искусствоведов, все-таки эти древние чего-то знали, чего-то понимали); пусть это плод фантазии, пусть фикция, но и фикция преследует, еще как, докучает. Сменился химический состав крови, уже не члена вывих, а души, что опаснее много, хуже лечится, грешит не тело, а душа, душа жаждет новизны, солененького, идет затягивающая, засасывающая, безрадостная, вечная погоня за греховной новизной (сначала себя обманывал, фарисейски надувал: — Нет, жена лучше, жена у меня чуткая, замечательная), зуд и чад похоти отравил душу, дни тьмы, эта самая дурная, бесовская похоть быстро пустила глубинные корни, они кровожадным, кровососным вампиром сосут сердце, искривилась, кривда глубокая, до неузнаваемости покоробилась нежная душа, назад ходу нет как нет. Всё, как у Адама (синдром Адама — извращение природной сущности человека, феномен известен с незапамятных времен, ходит с Мафусаиловой бородой, описан у апостола Павла, у Блаженного Августина, но нашей современной медициной не то что плохо, а вовсе не изучен), деформировался весь внутренний уклад сердца, уже невозможно остановиться, в пропасть летит, привык по прихоти страстей скитаться здесь и там, дивясь божественным природы красотам, — в женской красоте есть что-то страшное, инфернальное, несет, несет, свежо, интересно, шлея под хвост попала, очередной раз подкатишься со шкодливо-медоточивыми, игривыми, рискованными разговорами, смелыми речами, щекочущими нервы, шуры-муры, понял, как мужик бабу донял, никакое не домогательство, не нахрап, а сродство душ, тут как тут избирательное сродство душ (в стихах это изумительно: Ветер воет, дождь идет, / Вечер к ночи клонится / Парень девушку е..т, / Хочет познакомиться!) — как не обнять, не приласкать девочку, ей же это надо, хочется, а взялся за грудь, оговорка, за гуж, не говори, что не дюж, всё само в руки плывет. Женщины его любят, развилось демоническое, сверхъестественное чутье, еще новая добыча, новая дичь, здоровый аппетит, юность прекрасна, ножка, эти ножки, чудо! отказаться — выше сил, нет мочи, а прелестницы сами ножки показывают, увлекают, завлекают, провоцируют, соблазн, сами нас раззадоривают, а чего они ножки показывают, великий бог деталей (Пастернак), искушают, дразнят, на аморалку толкают. Причем тут мода и ее злой террор, о моде кому другому рассказывайте, разве не для этого самого они ножки нам кажут, чтобы мы клюнули, ястребами кидались на новую добычу, на новую дичь? сами, сами стараются устранить, избежать глубоких отношений, побалуйся, мальчик, со мною, а там, глядишь, на крючок сядешь. Задержанное, болезненное наслаждение, спазмы крайнего восторга, жизнь хороша!..
Как бы то ни было, большая часть нижеследующего публикуется именно в том виде, в каком др. Томпсон изначально записал его у себя в блокнотах. Учитывая, что прошли все сроки сдачи номера, пришлось оставить записки как есть, лишь бы текст поспел в печать.
И поскользнувшийся, влипший в сладкую паутину греха праведник повел отнюдь (даже отнюдь в квадрате!) не православные разговоры о прорыве к автономии (прошлое с Мариной было ошибкой юности!), о правах человека, о свободном, честном, справедливом демократическом выборе, прежде всего о праве на простое счастье, на развод с нелюбимой, постылой женой; хочет задрав хвост рвануть в сторону, деру дать от грубой Марины, а хорошо ли это? народил пять ртов, мал-мала, а теперь намерен (озарение!) начать новую жизнь с юным и ненаглядным существом, говорит, что эта бабенка прямо-таки создана для него: утешения и спасения от напастей. Говорит, что на развод право имеет! Какие еще права? там, где любовь, не нужны разговоры о правах, в Березняках были гармония, согласие, симфония, в семье нет, не должно быть этих самых пресловутых прав человека, в семье цветет любовь (Бог есть любовь, в глубинах и недрах святой Троицы нет набивших оскомину свободы и прав, не об ипостасных границах и правах ведут беседу ангелы в “Троице” Рублева).
БЛОКНОТЫ
Решил и твердо бросить семью, бросить Марину с четырьмя девочками и дегенеративным сынком …
«Господи, этот Уотергейт просто невероятен. Это ужасно, как будто узнал, что жена тебе изменяет, но не хочешь про это слышать».
Замечание толстяка из Нэшвилла, который ехал вместе с Ральфом Стедманом в такси.
(что бы там ни говорили некоторые, а легко прослеживается загадочная, поучительная корреляция (корреляция не предполагает причинную связь: двусмысленный и осторожный, псевдообъективный термин статистики): большая часть демократического движения вербовалось из нервных, черствых мужей, утомленных семейной жизнью, которым сильно осточертели их милые жены и всё такое, и они готовы хоть в омут головой, тем паче рады обменять пресное семейное супружеское ложе на Хельсинкские соглашения; нет, нет, не всё так просто, не одно вопиющее легкомыслие и эгоизм: они, мужья, готовы к самопожертвованию, они серьезны, рады отдать жизнь за новые идеалы, за идеалы свободы, прогресса и демократии; а вообще-то, что правду таить, наша нравственность настолько извращена витальным имморализмом и пронизана грубым, элементарным идеологизмом, настолько политизирована, что мы не считаем за грех измену жене, разрушение семьи, это отнюдь не зазорно, как говорится, дело житейское, можно, дозволено, с другой, представляете, сорвется у вас с языка ненароком, что вы любите Россию и Шолохов хороший писатель, всё, руки вам не будут подавать в элитарном обществе. А не дай Бог вы замешкались, не встали с бокалом вина, когда провозглашен тост за английскую королеву, совсем беда, пить за английскую королеву, оказывается, кто ж знал, надо стоя, женщины могут сидеть, таков обычай на Руси (как и: на ночь слушать Би-Би-Си), высший нерушимый нравственный закон; а еще, совсем ужасное преступление: вы брякнете, желая эпатировать либеральную честную публику и под пьяную лавочку такую гадость, мол, в 21-м году в Политбюро входило три еврея, грузин, а русские — основное население великой России, представлены Лениным, в котором маловато русской крови, хотя и есть, ну сказали, что тут такого? Слова, слова, слова. Разве это не так? Конец, крышка вам, если не заработаете крепко, вкусно, со смаком по морде, можно дать гарантию, будете вычеркнуты из мира приличных, образованных, культурных, цивилизованных людей, вокруг вас образуется глубокий вакуум, лучше бы вам вообще не родиться на Божий свет!
Утро вторника, 26.06.73, 8:13 в Скалистых горах Яркое солнце на траве у меня за окном позади дряхлого телика и еще не растаявшие снежные шапки на пиках по ту сторону долины. Каждые две-три минуты оконные стекла сотрясает горестный вопль полоумного павлина. Сволочь расхаживает по крыше, бессмысленными криками нарушая утреннюю тишину.
Он сильно действует на нервы Сэнди.
…в оправдание мужа все же обмолвимся, что Марина после родов ублюдочного Паши очень изменилась, внешние и внутренние перемены, необычные — непутевый, запущенный дом, сама стала жуткой неряхой, опростилась, таскает вольготный, вульгарный, грязный халат, вольготные тапочки, не следит за собой, ужас, смотреть противно, чулок съехал, другой — гармошка, перейдены все мыслимые и немыслимые границы, опустилась, как говорят французы, у Толстого что-то подобное произошло с Наташей, которая превратилась в мистическую самку, аппарат для деторождения, читайте эпилог “Войны и мира”. Стряслось и с нашей Мариной что-то непонятное, тетехой сделалась, где былая змеино-женская гибкость? где твоя цепкая, ослепительная мистическая красота? где чудо? где твое совершенство, стихи, тонкие парфюмы души и копна чудных волос? где заразительный смех, внимательные, лукавые, озорные глаза? Фантом, мираж — всё исчезло, как не бывало.
А ты поди роди пятерых, растолстеешь еще не так! …
– Черт! – бормочет она. – Надо-таки найти ему курицу!
(всякая красота со временем приглядится, прискучит — неточная цитата из Молоховец; опытные, умные люди полагают: чтобы женщина сохраняла стати и привлекательность для мужчин после родов, полагается ей и ее мужу пить боржоми около года. Однако в Березняках этого мудрого правила не придерживались, принципы большой семьи и религия не позволяли, увлекались религиозно-философскими исканиями, и всё шло хорошо, гладко, девочки беременели, после родов сохраняли форму, привлекательность, не толстели безумно — так почему же именно после падения Березняков и последних родов эта женщина так раздобрела, почему так разнесло ее? Как баржа, прет, завозня, в двери не входит, хотя и родила на седьмом месяце; выходит, зря мы неповторимые, философские Березняки оплевали, что-то там было, что угодно Провидению. Память о Березняках всё больше украшается благотворными легендами и апокрифами, шла неспешная творческая работа по выработке более совершенной формы семьи, признаем, уже не раз нами отмечалось, что распад семей нынче в большом обыкновении, статистика, се ля ви, от статистики некуда деться, скучная, грустная, горькая проза жизни, как говорится в таких случаях, дело житейское, обыкновенные истории, нынешние формы семьи не отвечают духу времени)