Я просто ошалел. Девчонка стырила три миллиона, а ее всего лишь поставили на учет в жандармерии?! Ни фига себе!!! Они там что, с ума сошли?! Это же тянет на статус не ниже тройки!!! И на срок не короче пожизненного заключения!!! Я принялся читать дальше.

«Увлечения: программирование, боевые искусству, стрельба из ручного оружия»… Это я и так знаю!!!

«И вообще, Климов, не лезьте вы не в свое дело…»

Было такое ощущение, словно мне влепили пощечину. Я совершенно не ожидал подобного завершения досье. Значит, этот самый ЭС каким-то образом был в курсе того, что я интересуюсь Синтией Тейлор… Или Диккенс…

Стоп! Стоп!!! Если Синтия и вправду была хорошей взломщицей (а я в этом уже почти не сомневаюсь), то она вполне могла заложить в свои анкетные данные программную мину. И мина та должна быть достаточно сложной, коль сумела определить мою фамилию. Ведь сделать это можно только по введенному мною коду доступа. А код у меня… М-да… Программная мина должна быть ОЧЕНЬ сложной!..

Я перевел дух. Меня всегда охватывало непонятное раздражение, когда я натыкался на программные мины, срабатывающие подобным образом. Что ни говори, а действовали они весьма сильно, производя впечатление разговора с живым человеком. Даже на меня, подготовленного и опытного программиста. А что говорить о каком-то бухгалтере, сидящем где-нибудь в Токио? Его бы точно кондрашка хватила!..

Я снова вошел в ВЭС и опять набрал адрес справочной станции.

«Код доступа?»

На тебе код доступа!!!

«Вопрос?»

«Синтия Диккенс, год рождения — 1979, Лондон».

«Нет данных».

Что, в Лондоне нет ни одной Синтии Диккенс, родившейся в семьдесят девятом?! Странно… Особенно если учесть, сколько было Синтий Тейлор!

Не знаю, что толкнуло меня, но я вновь набрал:

«Синтия Тейлор, год рождения — 1979, Лондон».

«Нет данных».

Мне вспомнился анекдот, который случился однажды на работе. Когда Жюльен, переписывая нужные программы на гибкий диск, случайно удалил их оригинал. Жюльен тогда был еще молодым программистом и искренне поверил в то, что именно так и должно быть — оригинал при перезаписи обязан кануть в небытие. Ведь его же ПЕРЕПИСАЛИ! Нам потом доставило немало веселых минут пережевывание этой истории.

Но справочная станция — это же не домашняя ЭВМ! Там ничего удалить нельзя! Запись существует не на магнитных носителях, а на световых!!! И записи можно только ДОБАВЛЯТЬ, а не ИЗМЕНЯТЬ!!!

Мелодичный сигнал и соответствующий текст сообщили мне, что лимит на телефонные разговоры полностью исчерпан. Вот черт! Не вовремя!!! Ладно уж, все равно надо было идти за карточкой. Она мне вечером (в три часа ночи!!!) понадобится. Кстати говоря, неплохо бы позаботиться об этом прямо сейчас. Хотя эту ерунду, наверное, можно купить и у портье. Я обычно именно так и поступал в гостиницах. Но…

Но ЭТА гостиница, насколько я понимаю, решила положить конец всем моим привычкам, выработавшимся в течение многих лет! Потому что телефонных карточек у портье не оказалось! Черт знает, что такое!!! В самой захудалой гостинице всего на десять номеров, одиноко мерзнущей где-нибудь под Ново-Архангельском, на Аляске, в сорока верстах от города, — и то всегда можно их купить! А тут, в Лондоне… Да, видимо, мне опять придется тащиться в город…

— Сегодня праздник, — робко напомнил портье, — и все магазины после обеда, вероятно, закрылись…

— Зар-р-раза!!! — Я уже не сдержался и выругался вслух.

— Простите, мсье, — смущенно покраснел портье. — Может быть, вы попробуете сходить в небольшой магазинчик, что расположен здесь неподалеку? Он наверняка будет открыт. Его хозяин не признает ни праздников, ни выходных. Я его хорошо знаю — такой пожилой мсье, одинокий… Наверное, ему скучно сидеть без дела дома…

Я разузнал у портье адрес этого магазина, на который была моя последняя надежда, поблагодарил его и отправился наверх за пальто.

Когда я выходил из гостиницы, то обратил внимание, что от тротуара быстро отъехала машина — зеленый «ситроен». И еще мне показалось, что за рулем ее сидела женщина, чем-то похожая на ту, которая остановила меня возле памятника маршалу Нею. Или я просто уже начинаю страдать манией преследования?

Магазин, указанный портье, оказался открыт, и я радостно устремился внутрь. Это был один из тех магазинчиков, где можно было купить любую мелочь, но и только мелочь! Платок или пачку сигарет, но никак не хорошую обувь. Хотя вывеска над входом была довольно пространная: «Магазин Иосифа Шульмана». Толстая стеклянная дверь, подчиняясь фотодатчикам, послушно распахнулась при моем приближении, и я вошел в небольшое, но очень аккуратное помещение. Хозяин — лысый старичок в дорогом костюме — сразу же обратился ко мне по-русски:

— Вы что-то хотели?

— Да, — кивнул я. — Телефонную карточку…

— Ага, вы с Востока, — тут же заявил хозяин. — И где же вы там живете?

— В Москве, — ответил я.

— Да? И что там слышно? — поинтересовался хозяин.

— В каком смысле? — не понял я.

— В любом! — ответил хозяин. — Я давно не бывал в Москве — я вообще там никогда не бывал! Я сам из Одессы! И где только были мои глаза, когда я продавал там свой магазин и уезжал в этот Лондон, потому что здесь меньше надо платить налоги?! Какие налоги могут сравниться с Одессой! Я сам из Одессы! Вы бывали в Одессе? Нет?! Мне вас жаль! Поезжайте обязательно! Это вам не какой-то Париж, где за один такой вот костюм с вас возьмут целую тысячу франков! Как будто старый Иосиф эти франки рисует по ночам при свечке, чтобы экономить электричество! Вы представляете? Целая тысяча франков за один костюм!!! — ужаснулся хозяин, осторожно поглаживая ладонью борт своего пиджака. — Да у нас в Одессе вам сделают то же самое, и вы будете довольны! А потеряете всего триста франков, не считая такси и родственников, которые придут вас поздравить с обновкой, а заодно и выпить вашей водки с вашей же закуской, потому что свою они, конечно же, не принесут, а останутся у вас ночевать! И зачем теперь, спросите вы меня, мне нужен такой костюм?! Но я же не могу ходить голый, как сейчас ходят эти длинноногие девицы, которые хотят легкой жизни и уехать в Москву или, на худой конец, в какой-нибудь Париж! Я всегда просил портного, чтобы он никому не говорил о том, что я собираюсь шить костюм! Но все мои родственники знали об этом даже раньше меня самого! Можно подумать, что портной им всем звонил по телефону еще до того, как я к нему пришел шить костюм! Так что вы хотели? Карточку? — без перехода спросил хозяин.

Мне уже начинало казаться, что он совершенно забыл о моей просьбе. Впрочем, может быть, так оно и было… И вспомнил о карточке он только потому, что его повествование совершило неожиданный поворот к телефонным звонкам. Если это действительно так, то мне нужно срочно этим воспользоваться.

— Да, — кивнул я. — Телефонную карточку…

— Все понятно! — произнес он. — Вы собираетесь звонить! Наверное, домой? К вашей уважаемой маме? Я прав?

— Нет, — улыбнулся я. — На работу…

— Вот всегда так! — скорбно вздохнул хозяин. — Мои дети тоже мне не звонят почти никогда, если им не нужны деньги! Они думают, что я эти франки рисую при свечке! А сами, вместо того чтобы помогать в магазине, хотят летать на самолетах, как ненормальные! Из Лондона в Париж и, само собой, обратно тоже! У меня двое сыновей, и я говорю им, что авиация плохо отражается на потенции! А они меня не слушают, и у меня уже четыре внука и три внучки! Боже мой! Надеюсь, у них-то хватит ума не идти работать пилотами! И они больше будут проводить времени со своей семьей, чем с этими длинноногими стюардессами, которые не хотят работать, а все хотят легкой жизни! Вы сами видите! Я работаю здесь один, потому что все молодые продавщицы слишком молодые! Они надевают такие короткие юбки, что покупатели сморят уже не на витрину, а на их ноги, которые растут у них почти что от ушей! Они хотят здесь не работать, а поскорее выйти замуж за кого-нибудь из покупателей или познакомиться с ним, чтобы уехать в Париж или, на худой конец, в какую-нибудь Москву! Боже мой! Я же не имею отдых даже сегодня, в праздник, который когда-то придумали эти русские с этими французами от нечего делать, потому что они тоже не хотели работать!

— Простите, я спешу, — напомнил я хозяину, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно менее раздраженно. — Мне нужна телефонная карточка…

— Я помню! — строго заявил мне хозяин. — Или вы думаете, что я уже не помню, что вы хотите купить?! Конечно же! Вам нужна карточка, чтобы звонить! Я еще не сошел с ума, как вы могли подумать! Какую именно карточку вам нужно?

— За пять франков.

— За пять франков! — поразился продавец. — А почему не за пятнадцать?! У вас так много денег? Вы, наверное, тоже работаете один, без этих длинноногих продавщиц, у которых ноги растут от ушей, а от юбки есть только название, которое непонятно почему есть! Я вас понимаю! Если бы не мои внуки и внучки, я сам тоже покупал бы карточки по пять франков!

— У вас они есть? — Я уже начинал нервничать.

— Я вам уже говорил, — удивленно напомнил хозяин. — У меня три внучки и четыре внука! Потому что их папаши не имеют мозгов и летают пилотами на самолетах из Лондона в Париж и обратно, само собой, тоже! Вместо того чтобы работать в магазине, где денег можно получить больше, чем в их дурацких самолетах с распущенными молодыми длинноногими стюардессами!

— Я спрашивал телефонную карточку!.. — Мне вдруг очень захотелось высказать ему свои мысли по поводу готовящегося Императорского указа, долженствующего ограничить рождаемость, — в Великой Колумбии такой указ действует уже лет двадцать, а в прошлом году об этом, как о единственной возможности хоть как-то сдержать рост населения, заговорили и у нас, и в Западной Империи. Так что, наверное, в скором времени в обеих Империях, как и в Колумбии, нужно будет выбивать разрешение на то, чтобы завести себе ребенка. Интересно, насколько подобная идея понравилась бы этому говорливому продавцу? Но хорошо, что я сдержался, иначе он завел бы разговор еще на пару часов.

— Не волнуйтесь, конечно же, у меня есть телефонные карточки! — Хозяин выглядел чуть ли не оскорбленным, и мне стало неловко. — Есть и за пять франков, и за десять, и за пятнадцать, и когда сделают за двадцать — тоже будет, но пока нет! А за пять франков — пожалуйста! — Хозяин выложил на прилавок пластмассовый прямоугольничек. — Звоните на здоровье! Передавайте привет вашей уважаемой маме, долгих лет ей и большого счастья!

Я вдруг обратил внимание, что хозяин смотрит куда-то за мою спину, и быстро обернулся. И вовремя. Сквозь громадное витринное стекло я успел заметить зеленый «ситроен», отъезжавший от тротуара. Так, подумал я. На манию преследования это не очень-то похоже…

Я быстренько расплатился и покинул магазин. Было уже около девяти часов, когда я вернулся, в гостиницу. И снова возле дверей торчал тот зеленый «ситроен», который при моем приближении сразу же отъехал за угол.

Меня это начинало раздражать. Столь грубую слежку даже я бы никогда себе не позволил! Или кто-то просто хочет вывести меня из равновесия, действует мне на нервы, ожидая, что я начну вытворять какие-то глупости? Интересно, каких именно глупостей от меня ждут? И — кто?

Следующие несколько часов я усиленно думал на эту тему, но к окончательному выводу так и не пришел. Если все это — работа Западного АИБа, то мне сейчас прямой расчет возвращаться обратно. Тело Синтии наверняка обнаружено, и чем дольше я стану задерживаться в Лондоне, тем хуже. Может быть, заказать билет на самолет прямо сейчас? Впрочем, не будем паниковать раньше времени…

Чем я отличаюсь от настоящих профессионалов, так это тем, что профессионалом не являюсь. И чего это мне взбрело в голову лично сюда отправиться?! Надо было сегодня же утром рвать когти и не разыгрывать из себя секретного агента. Неужели это расследование способно навредить кому-то настолько сильно, что меня уже готовы убрать?! Странно…

Обычное, казалось бы, дело — выявление программных взломщиков. В прошлом году, летом, я занимался тем же самым. И довольно успешно, надо сказать. Мы тогда вели следствие о пропаже со счета Бомбейского Железнодорожного Банка двух миллионов франков. И мне пришлось отправиться в Дели, что в разгар лета не очень-то и приятно.

Программный взлом — это вам не вскрытый квартирный замок! Тут отпечатков пальцев не остается. И сам преступник может находиться очень далеко от места своего преступления. Но на то и существует мой отдел, на то и существуют различные следящие программы.

Однако выследить взломщика — это еще полдела. Ведь его вину надо еще ДОКАЗАТЬ! И тут уж необходимо участие человека, каковым обычно и являлся я.

Я выходил на взломщика, давал ему заказ на похожую работу, представлялся, например, служащим банка и сообщал некоторую часть секретной информации. На основе которой взломщик и ломал программную защиту. А когда он перекачивал деньги на свой счет, за ним уже следили мои ребята. Дальше вариантов развития событий могло быть несколько. Иногда мы просто брали взломщика с поличным, и на закрытом судебном процессе я выступал не только как следователь, но и как свидетель. В этом случае взломщик мог считать, что ему повезло — пяток лет в тюрьме лучше, чем смерть. Потому что иногда мы поступали и иначе. Как в прошлом году, в Дели.

В Восточной Империи, как и везде, существует преступность. Может быть, и в меньшей степени, но существует. И зачастую она достаточно организованна. В том числе есть у них и своя бухгалтерия, то есть банковские счета. И ничего не стоит заявить взломщику из Дели, что я являюсь служащим мифического «Чайного треста», через который прокручивали свои деньги торговцы наркотиками. А потом уже достаточно было просто послать анонимное электронное письмо этим самым торговцам и подробно объяснить, куда именно делись их тысячи франков… А также где найти виновника всего этого.

Империя в этом случае мигом освобождалась от всех забот, связанных с арестом и содержанием в тюрьме взломщика. Даже похороны его брали на себя торговцы наркотиками…

Бывало порой, что одного или двух выловленных взломщиков мы принимали на работу. Но это решал уже не я, и даже не Костенко — мой начальник. Подобным же образом нашим, можно сказать, служащим и стал этот самый Маршал. И ему, между прочим, еще и неплохо платили! Но таких счастливчиков было очень немного — если мне не изменяет память, около двух сотен человек. Все они жили, как правило, за границей и довольно неплохо выполняли свои задания. Кроме того, они еще наверняка работали на себя.

Интересно, а на кого работала Синтия, подумал я. Неужели тоже только на себя? Если она была просто взломщицей, сумевшей безнаказанно умыкнуть из банка три миллиона, то странно, что ни мой отдел, ни аналогичный отдел где-нибудь в Западной Империи ее до сих пор не застукал…

Часы показывали половину первого ночи. До сеанса связи с Маршалом у меня было еще больше двух часов. Я уже хотел было отправиться в ресторан, но тут раздался вежливый стук в дверь.

Ненавижу такой стук — вежливый и осторожный, но в то же время довольно бесцеремонный. И как это у людей получается?! Учатся они этому, что ли?

На пороге стояли двое молодых людей в одинаковых светло-серых пальто. Мне это почему-то сразу не понравилось.

— Марсель Сергеевич Климов? — спросил один из них, светловолосый, с бледными, почти прозрачными глазами. И взгляд его вызвал у меня какие-то непонятные ассоциации — настороженность, чувство неуверенности и, можно даже сказать, необъяснимое ощущение опасности. Словно бы я уже встречался с этим человеком при неприятных для меня обстоятельствах.

Я неожиданно испытал горячее нежелание разговаривать с ним. Но светловолосый ждал ответа, продолжая сверлить меня своим внимательным взглядом.

— Да. В чем дело? — нахмурился я.

Светловолосый улыбнулся и слегка склонил голову.

— Агентство Имперской Безопасности Западной Империи! Вы позволите войти?

Я отступил в сторону и впустил их в номер. Светловолосый вошел, с интересом огляделся по сторонам, подошел к столу и уселся на стул. Его спутник — курчавый смуглолицый парень лет двадцати — остался стоять у двери.

— У нас к вам несколько вопросов, господин Климов, — вкрадчивым голосом произнес светловолосый и спросил: — Ваши документы?

Я достал из кармана свою пластиковую карточку и протянул ее светловолосому. Тот внимательно оглядел мое удостоверение со всех сторон, удовлетворенно кивнул головой и вернул его мне. Где же я его мог видеть, подумал я и снова посмотрел ему в глаза. Но то ли в прошлый раз мне все это показалось, то ли… Черт его знает, что «то ли»! Короче говоря, сейчас я в этом полупрозрачном до мертвенности взгляде ничего знакомого не заметил. И это меня почему-то здорово разозлило. Я вдруг понял (скорее даже — почувствовал), что этот человек — совсем не тот, за кого он себя выдает.

— Все в порядке, господин Климов. — Светловолосый вальяжно закинул ногу на ногу и устроился на стуле с наивозможнейшими удобствами. — А теперь…

— А теперь — встать!!! — рявкнул я во весь голос. — Живо!!!

— Что?! — Светловолосый опешил и едва на самом деле не вскочил со стула. Его прозрачные глаза широко распахнулись.

— Я сказал — встать!!! — заорал я, делая страшное лицо.

— Вы понимаете, с кем разговариваете?! — Светловолосый в растерянности от моей наглости не находил нужных слов.

— Нет! Не понимаю! — резко ответил я. — Вы для меня — два наглеца, вломившихся в мой номер!!! И я сейчас же буду звонить в жандармерию!!! И в АИБ!!!

Светловолосый удивленно раскрыл рот. Его смуглолицый товарищ тоже выглядел как живая статуя. По-моему, он даже побледнел. Оба они испуганно переглянулись, что придало мне еще больше смелости

— Документы! — потребовал я, выбрасывая вперед руку ладонью вверх. — Живо!!!

Светловолосый от этого моего движения вздрогнул и лицо его пошло красными пятнами. Он полез карман и вытащил свою карточку. Я резко выдернул ее у него из пальцев и поднес к глазам.

Андре Раттоль, старший следователь отдела по расследованию убийств АИБ Западной Империи, действительно по 31 декабря 2003 года. Хм… На вид все в порядке…

— Ваши документы? — Я повернулся к смуглолицему и строго посмотрел на него.

— Да, да… Сейчас… — Тот торопливо зашарил по карманам.

— Не суетись! — строго и с явным презрением бросил ему Андре Раттоль. Мне показалось, что он вполголоса пренебрежительно произнес еще одно слово — «хорек». Впрочем, присягнуть я бы не рискнул.

— А вы, — светловолосый Андре Раттоль обернулся ко мне, — еще пожалеете о своей наглой и совершенно необъяснимой выходке!..

Я быстро глянул на него и снова перевел взгляд на смуглолицего, который уже протянул мне свое удостоверение и подобострастно пробормотал:

— Пожалуйста…

Майкл Никифоров, дежурный водитель следственного отдела АИБ Западной Империи…

Я небрежно бросил оба удостоверения на стол и нагло развалился в кресле.

— Так в чем же дело, господа? — с брезгливой миной поинтересовался я.

— Как вы уже узнали, господин Климов, — с плохо сдерживаемой злостью проговорил Андре Раттоль, — я являюсь старшим следователем отдела по расследованию убийств. И я здесь именно по этой причине!

— Расследуете убийство? — поинтересовался я, приподнимая бровь. — У меня в комнате?!

— Господин Климов! — Андре Раттоль с ненавистью прищурился. — Вам знакома женщина по имени Синтия Тейлор?

— Кто?! — удивился я. Как мне показалось, довольно искренне.

— Не стоит отрицать, господин Климов! Вас с ней видели вчера вечером в ресторане на Риджент-стрит! И вы ушли оттуда вместе!

— А-а-а! — Я хлопнул себя по лбу ладонью. — Синтия! Ну конечно! Так она, оказывается, Синтия Тейлор?! Странно. — Я пожал плечами. — Мне она представилась как Синтия Диккенс!

Смуглолицый водитель, все еще стоявший возле двери, при этих моих словах слегка вздрогнул. Во всяком случае, мне так показалось.

— Не знаю, как она вам представилась, господин Климов, — проворчал Раттоль, — но вас видели даже входящим к ней в дом! И, наконец, самое главное! Вот это! — Палец Раттоля уперся в окно.

— Что?! — не понял я.

— Вот этот предмет! — Слова Раттоля звучали как обвинение.

Я проследил за его вытянутым пальцем и увидел, что следователь указывает на ту самую чертовину, которая вчера утром хлопнулась мне на голову и сейчас мирно лежала на подоконнике. «Объект перелома», вспомнилось вдруг мне.

— Вот это? — недоверчиво переспросил я.

— Да! — подтвердил Раттоль. — Этот… э-э-э… предмет! Так вот, он был похищен из дома Синтии Тейлор!

— Может быть, господин следователь, — вкрадчиво произнес я, — хоть вы мне тогда сможете объяснить, что это такое?

— Это не имеет отношения к делу! — отрезал Раттоль. — Это является вещественным доказательством! Мы вынуждены будем забрать его с собой, господин Климов!

— Протестую! — сказал я. — Вы не имеете права! Я сейчас же буду звонить в АИБ! Я потребую развернутого следствия!

— Тогда, господин Климов, вам придется проехать с нами!

Тон Раттоля был таков, что у меня не возникло ни малейшего сомнения — иного он и не ожидал. Он почему-то знал, что я так просто не отдам ему эту вещь (что, черт побери, это такое?), и заранее приготовился к подобному развороту событий.

— Я готов! — заявил я, поднимаясь с кресла.

— Майкл! — Раттоль повернулся к водителю. — Забери вещественные доказательства!

— Нет! — возразил я. — Это останется здесь!

— В агентстве вы сможете заявить на него свои права, господин Климов, — сказал Раттоль и добавил с угрозой: — Если они у вас, конечно, есть…

Мы спустились по лестнице и прошли мимо портье.

— Я скоро вернусь! — обронил я. — И не забывайте, что я оплатил номер вперед!

— Да, господин Климов! — кивнул портье, с интересом разглядывая сопровождавших меня людей.

Мы вышли из гостиницы и подошли к стоящему рядом автомобилю. Хорошая машина, надо сказать. Производство Восточной Империи, Японской губернии — синяя «тойота», последняя модель. Так, подумал я. Это мы тоже отметим…

Фактов для решительных действий у меня уже было более чем достаточно. Целых пять. Но я решил собрать семь. Семь — хорошее число. Будет у меня семь фактов, и тогда уже начну действовать, подумал я. Решительно!..

Мы уселись в машину. Раттоль рядом с водителем, я — на заднем сиденье. Старший следователь вытащил из бардачка какую-то папку, раскрыл ее и что-то тихо сказал водителю. Мы поехали.

На одном из поворотов я осторожно приподнялся с сиденья и посмотрел, что же Раттоль держит в руках. Одного взгляда мне было достаточно, чтобы понять, что фактов у меня уже шесть. Хорошо, подождем последнего, подумал я.

Мы ехали довольно медленно, хотя машин на улицах почти не было. А когда мы свернули в один из переулков, то и вовсе остались в одиночестве.

Я сразу напрягся и запустил руку во внутренний карман своего пальто. Дело в том, что по этому переулку можно было попасть только на Эбби-роуд. Интересно, куда мы повернем? Направо или налево?

Машина повернула налево и фары выхватили из темноты четверых людей, стоящих поперек улицы и положивших руки друг другу на плечи. Они стояли к нам спиной и машина едва не врезалась в них.

— Черт!!! — воскликнул водитель, одновременно давя на тормоза и на сигнал, который наполнил окрестности оглушительным воем.

Этот же самый сигнал полностью заглушил и два быстрых выстрела, которые я сделал из своего пистолета. Обе пули предназначались затылкам сидящих впереди людей, и обе они достигли цели. И водитель, и следователь рухнули лицом вперед и замерли. Я осторожно протянул руку и вытащил из кармана водителя ту хреновину, которую им так хотелось заполучить. Если уж она вам нужна, подумал я, то я всячески постараюсь, чтобы у вас ее не оказалось…

Затем я покинул машину, улыбнулся неподвижно стоящим поперек дороги фигурам и пошел обратно. Свернув несколько раз, я попал на оживленную улицу и поймал такси. И вскоре уже снова был в своем номере. Перед тем как подняться туда, я заказал чай и сейчас, сидя в кресле и потягивая горячий ароматный напиток, вспоминал недавние события.

Я не подозревал, что можно так по-дилетантски работать. Уж на что я был непрофессионалом, но и то мог бы дать (и дал, кстати говоря!) сто очков вперед этим ребятам. Интересно, откуда они были? То, что они не работали на императора, это очевидно — слишком уж явные проколы они допустили. И не один, а целых семь! И один другого нелепее! Особенно последний!..

Сотрудники Агентства Имперской Безопасности — что в Восточной, что в Западной Империи — весьма консервативны. Устав агентства и его букву они блюдут неукоснительно. Чего нельзя было сказать о моих недавних гостях. Отсюда я и сделал выводы, что аибовцами они не являются. А вот то, что они преступники, в этом сомнений не было. Потому что выдавать себя за аибовцев — уже преступление! Не говоря уже об их очень искусно подделанных документах. Так что в случае, если мне на хвост сядет местная жандармерия, я всегда смогу выкрутиться. Да и Серж Антоныч поможет…

Нелепицы же, которыми просто сыпали мои «аибовцы», достойны того, чтобы быть занесенными в коллекцию анекдотов. Само собой, простой гражданин о многих правилах даже и не подозревал, но я-то был в курсе!

Во-первых, любой агент АИБа первым делом представляется и показывает свое удостоверение. Аибовцы всегда начинают выполнение подобных заданий — задержание или арест — именно с этой процедуры. Она предписывается им пятым параграфом устава АИБа. Андре Раттоль этого не сделал.

Во-вторых, аибовцы никогда не станут вести с подозреваемым разговоров в помещении, не являющемся камерой агентства. Даже если вы всего лишь свидетель, вас сначала заберут, потом очень вежливо допросят, извинятся и отвезут обратно. Это тоже закон — параграф девятый устава АИБа. А уж тем более ни один аибовец не будет разговаривать вне камеры с человеком, подозреваемым в убийстве.

В-третьих, Раттоль не обыскал меня перед тем, как вывести из номера, а это уж ни в какие ворота не лезет! Нарушение шестого параграфа грозит увольнением с работы за халатность.

В-четвертых, когда мы выходили из гостиницы, Раттоль никак не отреагировал на мои слова, адресованные портье. А ведь параграф седьмой того же устава АИБа категорически запрещает подобное, и несчастного портье должны были забрать вместе со мной! Вдруг я подал ему какой-то тайный знак? Но Раттолю, наверное, на все эти параграфы было наплевать с высокой колокольни. В том числе и на параграф четвертый, запрещающий аибовцам Западной Империи пользоваться для служебных поездок машинами иных марок, кроме «пежо». Это все равно как у нас, в Восточной Империи, аибовцы пользуются только автомобилями «НАЗ-23.452» — знаменитые черные «Волги» автозавода в Нижнем Новгороде. Буквоеды в Западном АИБе не меньшие, чем в нашем, и поверить в то, что местный АИБ вдруг ни с того ни с сего изменил своим правилам, я не мог. А уж пользоваться для служебных нужд машиной, выпущенной в Восточной Империи?! Н-да-а-а…

Но, как я уже говорил, Ратголю было плевать на все параграфы. Потому что он не был следователем АИБа. А уж тем более — старшим!

Мало того — ни он сам, ни его водитель не были даже жителями Лондона. Потому что перед тем, как начать объяснять дорогу (это водителю-то!!!), Раттоль сверился с картой города. Это уже в-шестых. Ну а в-седьмых…

Когда в восьмидесятом году в Америке застрелили Джона Леннона, местные власти в память о замечательном ансамбле решили установить им памятник. И не нашли ничего лучше, как поставить четыре статуи прямо посреди дороги. Место они выбрали для этого как раз возле студии звукозаписи. Короче говоря, получилось нечто похожее на обложку пластинки ансамбля, вышедшей в шестьдесят девятом, где четверо музыкантов пересекают улицу по пешеходному переходу. Только скульптуры были изготовлены стоящими на месте и обнявшимися за плечи.

Эбби-роуд никогда не отличалась оживленным движением. После же смерти Леннона этот пешеходный переход стал местом паломничества многих тысяч поклонников, так что проехать здесь все равно было трудновато. А после установки памятника, полностью перегородившего улицу, машин тут и вовсе не было. И не знать об этом житель Лондона просто не мог. Это и было седьмым фактом, толкнувшим меня на убийство псевдоаибовцев.

Я, конечно, мог бы и не убивать их, а попытаться просто-напросто сдать в жандармерию. Но у меня не было твердой уверенности в том, что этим ребятам не удастся отвертеться. Кроме того, не хотелось оставлять в живых двух свидетелей, которые были бы в курсе того, что я что-то заподозрил.

Короче говоря, я правильно сделал, что прикончил эту парочку. Вы скажете: жестоко? А мне плевать, что вы на это скажете! Своя рубашка ближе к телу, вот так-то!

Я опять вспомнил ощущение, возникшее у меня при первом взгляде на Раттоля. И вдруг понял, что именно это ощущение подтолкнуло меня к моему окончательному решению. Я вдруг понял, что решил убить их еще до того, как мы покинули мой номер. И мне вдруг стало не по себе от этой мысли. Не знаю, пытались ли эти ребята меня похитить. Если и так, то сделано это было очень неуклюже и в расчете на полного дурака. Но скорее всего им просто очень нужна была эта штучка, которую они называли «вещественным доказательством». Если бы я ее спокойно отдал, то они не стали бы пытаться меня куда-то увозить. Потому что все это и без того выглядело весьма нелепо и бестолково.

Я еще раз перебрал в памяти все их промахи, пытаясь успокоить свою полусонную совесть. И мне это удалось. В который раз уже…

Нет, не были эти ребята аибовцами! Аибовцы — настоящие профессионалы, и они никогда не позволили бы себе семь подобных нелепостей. Даже не семь, а восемь!

Я улыбнулся, вспоминая восьмую глупость, сделанную ими — это когда Майкл Никифоров принялся сигналить памятникам, чтобы те уступили ему дорогу. Посторонись, мол! Не видишь, что ли, — АИБ едет! М-да-а…

Вообще-то улыбаться мне было не с чего. На мне висело уже три убийства. И мне вдруг подумалось, что мой Серж Антоныч знал, чем все это может закончиться. Ну, или по крайней мере подозревал. И поэтому не возражал против того, чтобы сюда поехал именно я. Костенко хорошо помнил, как я поступил во время Токийской операции, когда нас с ним прижало как следует.

Мы тогда вышли на взломщика, пытавшегося вскрыть секретные архивы Имперской Военной Канцелярии. Взломщик был нашим подданным, но работал на Организацию Сохранения Безопасности Великой Американской Империи. И по совместительству — программистом одной из преступных токийских группировок. Мы этого не знали и решили его арестовать совершенно самостоятельно, без привлечения жандармерии или АИБа. И вот в самый интересный момент в гостиничном номере появляются его токийские друзья.

Бежать мы все равно не смогли бы (сорок седьмой этаж!), а было их пятеро. Так что рукопашная схватка полностью исключалась как бесперспективная. И иного выхода, кроме моего пистолета, у нас просто не было…

Сразу после стрельбы Антоныч поинтересовался, как это мне удается так легко нажимать на курок?! Я тогда просто пожал плечами, но впоследствии и сам задумался над его вопросом. И в конечном итоге понял, что для этого нужно только одно — безразличие.

Именно — безразличие к людям. Не ненависть или злость, а безразличие. Нужно их просто-напросто перестать любить. Позволить любви и состраданию уйти из своей души и не впустить на их место злобу и ненависть, чтобы не превратиться в совсем уже гнусного монстра. И если у тебя есть достаточная причина, то это удастся без особого труда. У меня такая причина появилась уже очень давно — двадцать лет назад.

И когда я понял все это и сумел для себя разложить по полочкам, то не нашел ничего лучше, как заявить об этом моему Сергею Антонычу. Дело происходило как раз перед началом расследования в Торонто, три года назад. В Канадские департаменты должен был отправляться кто-то другой, но Антоныч вообще хотел поехать сам. Он считал, что операция будет опасной. А мне, честно говоря, просто стало жалко этого дядьку — не очень молодого уже, обремененного какими-то своими заботами и несколько уставшего от всего… И я заявил Антонычу, что хочу отправиться в Торонто и провести эту операцию самостоятельно.

Сергей Антонович Костенко, естественно, и слушать меня не стал. Он заявил, что если мне повезло в Токио, то это не значит, что я смогу выжить в Торонто. На что я ему возразил, что мне-то это будет как раз легче сделать, чем ему. И объяснил, почему именно.

Антоныч посмотрел на меня долгим взглядом и выгнал из кабинета. А на следующий день я узнал о двух вещах. О своем назначении командиром следственной группы, отправляющейся в Торонто, и о получении доступа первой категории и специального кода, дающего право в любых ситуациях использовать оружие для сохранения собственной жизни. Нынешнее задание было уже пятым, во время выполнения которого я этим правом воспользовался.

Однако спецкод — это, конечно, удобно, но многих проблем он не решает…

Я посмотрел на часы — без пяти три ночи. Вечер, в понимании моего Маршала, в самом разгаре. Ну что ж, начнем…

Шнур — в телефонное гнездо. Двухкопеечной монеткой соскабливаю с пластиковой карточки радужно переливающийся защитный слой. Ввожу двадцатитрехзначный код карточки. Открываю комнату…

«Сокол? Это Маршал! Я ознакомился с вашими документами».

«И?..»

«Действительно, этой информации у меня не было. Вполне возможно, что это поможет в расследовании. Мы беремся за эту работу. Гонорар?»

«Двадцать».

«Нет. Тридцать».

«Вам мало двадцати тысяч франков?!»

Ни тени смущения в ответ.

«Нас будет работать трое. Поэтому — тридцать».

«Хорошо, пусть будет тридцать. Доплачу вам из своего кармана, Маршал».

«Перестаньте, Сокол! Я уже знаю, что вам было разрешено заплатить ПЯТЬДЕСЯТ! Так что мы еще сэкономим вашей компании целую кучу денег».

Ч-ч-черт!!! Откуда он все знает?! Взломщик хренов! Не-е-ет! Надо срочно менять коды доступа в систему компании! И ставить более надежную защиту!!!

«Со мной, Сокол, вы будете контактировать в самых особых случаях. Встречаться мы с вами больше не станем. Вы будете видеться и общаться только с моими людьми. Они будут с вами работать. Но под моим руководством».

«Сколько их?»

«Двое. Мужчина и женщина».

«Кто именно?»

«Это два очень опытных взломщика. Синичка и Хорек. Они не подведут».

Целый зоопарк, с неудовольствием думаю я. И вдруг почему-то вспоминаю, как мне показалось, что старший из тех двоих мнимых аибовцев назвал своего товарища хорьком. Вполголоса назвал, с презрительной усмешкой. Я и сам иногда использую это слово для определения въедливого и занудливого человека. Хорька, одним словом.

Скорее всего это мне просто почудилось или же было простой случайностью. Но за последние два дня на меня уже столько этих случайностей вывалилось, что я каждую из них готов был воспринимать как намек на новые неприятности.

Я немного подумал и набрал вопрос:

«Их настоящие имена?»

«Зачем вам?!»

«Я хочу навести о них справки. Я хочу знать людей, с которыми работаю».

Небольшая пауза. Затем на экран вновь высыпали буквы:

«Это не принято. Так не делают».

«Теперь делают», — ответил я.

Снова пауза.

«Нет, Сокол! Иначе мы с вами не работаем!»

«Вы ошибаетесь, Маршал. Мы работаем. Но мне нужны их имена. У меня есть на то свои причины».

«Горе нам! Водолей проливает дождь девкальонов!» — процитировал аббат Виктрингский древнего латинского автора. Точно все реки Европы разлились по стране, вода сносила деревья, посевы, села, людей. Инн мчал на своих волнах мосты, башни, дома, низменность Эч уподобилась озеру, из Неймаркта в поместья за Трамином ездили на лодках.

«Для этого не может быть причин! Взломщики не сдают друг друга! Особенно при таком раскладе, как сейчас: я — начальник, они — подчиненные!»

«Причина есть, Маршал. И очень веская».

В том же году быстро следовавшие друг за другом жестокие пожары уничтожили дотла Меран, Инсбрук, Неймаркт.

«Какая же?»

Но самое страшное и грозное, отчего народ оцепенел, были гигантские тучи саранчи, налетевшие летом на страну. Они двигались с востока.

Сожрав все дотла в Венгрии, Польше, Богемии, Моравии, Австрии, Баварии, Ломбардии, опустилась саранча над цветущим Тиролем.

«Убийство».

Солнца не было видно, так густо летела она. Летела днем и ночью, и все же, чтобы пролететь вдоль Эча, ей понадобилось двадцать семь дней.

Пауза. Долгая, секунд двадцать…

«Чье именно?»

Испуганный народ таскал в процессиях изображения святых, молился, простирал руки к небу. Кальтернский священник заставил суд присяжных по всей форме произвести приговор над саранчой, с церковной кафедры объявил ей отлучение. Это были гигантские твари, их зубы сверкали, как драгоценные камни, так что женщины украшали ими свои одежды. Рои, опустошавшие местность по берегам реки Инн, были замечательны в двух отношениях: вожаки в сопровождении небольшой свиты опережали рой на день пути и искали местности, пригодные для всего роя; саранча снималась с места отрядами, с чисто военной дисциплиной. Она съедала листву кустов и деревьев, и всякую зелень, стебли трав, рожь, просо — все дотла. Земля стала черной и серой и как бы лишенной соков, когда саранча наконец улетела.



«Мое».



Снова пауза. Чтобы переварить этот бред, Маршалу потребовалось уже около минуты.

Герцогиня Маргарита ехала через Арльские горы. В Санкт-Антоне среди глазеющей толпы стояла с матерью девочка лет одиннадцати-двенадцати. Когда поезд следовал мимо них, она озабоченно воскликнула:

«Поясните, Сокол».

— Мама! Мама! А которая же милостивая госпожа герцогиня — та, длинная, тощая или вон та губастая?

«Меня уже дважды пытались убить».

Мать, грубоватая, добродушная молодая женщина, осклабилась, покраснела, дала девочке подзатыльник.

— Заткнись, дрянь!

Люди кругом смеялись, девочка заревела, словечко подхватили. Оно облетело всю страну, пошло дальше, и скоро весь христианский мир звал безобразную герцогиню не иначе, как Губастая. Маргарита узнала об этом, приняла прозвище с какой-то молчаливой и горькой готовностью. Как ей назвать свой новый замок? Брунек? Нейграфенберг? Она назвала его «Замок Маульташ»[3].





Маркграф Людвиг сидел со своим другом герцогом Конрадом фон Тек над счетами и взысканиями. Молодцеватый маркграф трезво и деловито сопоставлял трезвые, ясные цифры и факты; герцог фон Тек, постарше его, кряжистый, бравый, внимательно слушал. Он был в доспехах, сидел неподвижно, тогда как маркграф, при всей своей деловитости, не мог не стучать кулаком по столу, по шуршащим бумагам.

«Удачно?»

Его энергичное, худое лицо — жесткие голубые глаза без блеска, смугловатая обветренная кожа, белокурые волосы, подстриженные не по моде, белокурые усы — было сердито и очень взволнованно. Он всегда считал тирольских баронов коварными обманщиками и грабителями. Но что они и при его правлении дерзают на такой наглый и явный обман, спокойно, словно так и надо, кладут себе в карман даже не половину — девять десятых его доходов, и в отчетах не стараются свои жульничества затушевать, это уж такой предел жадности, какого он не ожидал. Притом бароны преловко себя обезопасили. За подобные злоупотребления им была гарантирована амнистия, и контролировать их могли только местные уроженцы, а так как все это одна шайка, то такой контроль оставался делом чисто формальным.

Хохмач хренов…

Кряжистый, безбородый, бравый Конрад фон Тек дал маркграфу договорить. Затем он сказал:

— Проучить! Договоры, амнистии — вздор! Прикажи схватить одного из них! Пусть другие требуют, протестуют! Когда они увидят, что все это ни к чему, живо ручными станут!

«Не острите, Маршал. Мне не до смеха. Я не собираюсь работать с людьми, о которых ничего не знаю».

С полуулыбкой маркграф протянул другу какую-то бумагу: приказ об аресте Фолькмара фон Бургшталь. Приказ еще не был подписан.

Снова пауза. Опять около минуты. Вот зараза! Деньги же уходят!!!

— Мой отец наверняка бы этого не сделал, — сказал он. — Все это может черт знает к чему привести. Тыл у меня не защищен.

«Вы не уснули там, Маршал?» — интересуюсь я.

Конрад фон Тек взглянул на него тупыми карими глазами, сказал скрипучим голосом:

«Вы обещаете, что не будете применять к ним никаких санкций? Слежка, арест и т. п.?»

— Ну так защити.

«Да».

Людвиг ответил ему понимающим взглядом, позвонил, приказал:

«Хорошо, я дам вам их имена. Остальное выясняйте сами. Но запомните, Сокол! Если вы не сдержите своего слова, ваша компания будет гореть огнем! И пожар начнется с вас!»

— Госпожу герцогиню.

«Согласен».

«И не говорите им, что эту информацию вы получили от меня!»

До прихода герцогини оба молчали. У Людвига не было тайн перед другом: тот отлично знал, каковы отношения между ним и Маргаритой. А отношения были таковы, что постепенно, из недоверия и антипатии выросло спокойное, благожелательное чувство товарищества. Маргарита была умна, не навязчива, не выказывала и не требовала сентиментальности. Именно этого и нужно было Виттельсбаху. А ей были приятны его прямота и трезвость — единственные черты в мужчине, которые в те годы не раздражали ее. К ее странному оцепенению и замкнутости он постепенно привык, так же как к ее безобразию, и если в разговоре с Конрадом называл ее иногда, как и вся страна, «Губастая», то без всякого презрительного оттенка.

«Согласен».

Она пришла не скоро. Ибо никогда не появлялась иначе, как в полном герцогском великолепии. И сейчас на ней было платье из тяжелой коричневой материи, обильно затканной золотом, накрашенное и набеленное лицо казалось неподвижным, как маска, руки тоже были набелены. Маркграф положил перед ней документы, кратко указал, насколько, в первую очередь, бесспорен материал, обличающий Фолькмара фон Бургшталь. Перед Маргаритой возник тупой, грузный облик Фолькмара, неприкрытая звериная алчность его лица. Своей корявой рукой он крушил все, что мог, в борьбе с Люксембургами он выставил вперед молодого Ротенбурга, веселого безобидного Альберта, а сам трусливо и подло забился в угол в своем затхлом, промозглом замке. Но ее лицо под слоем белил сохраняло свою неподвижность и невыразительность.

«Хорошо. Синичка — Синтия Тейлор. Хорек — Майкл Никифоров. Но я вам этого не говорил! Запомните! И не проколитесь! Обращайтесь к ним, как к Синичке и Хорьку!»

Теперь уже пауза возникла по моей вине. Прошло секунд сорок, прежде чем я смог набрать следующий вопрос:

— Арестуйте его! — сказала она.

«Когда и как они со мной свяжутся?»

Даже неповоротливый Конрад фон Тек удивленно поднял глаза.

«Завтра утром. В 8.30. По этому же адресу. Комнату опять откроете сами».

«Понял», — набрал я и вышел из ВЭС.

— Вы смелая дама, герцогиня! — сказал он.

Ни черта я не понял, подумал я про себя…

— Если это ваш совет, Маргарита, — сказал Бранденбуржец, — то вашим землякам придется смириться, так как я последую ему. — Он попросил ее подписать приказ об аресте. Она подписала.

Бургграфа Фолькмара арестовали, судили. Такая расправа с крупнейшим аристократом страны вызвала страшный шум. Бароны, дрожавшие каждый за себя, объединились: на юге мутил народ епископ Николай Триентский, на западе — епископ Хурский. Но Конрад фон Тек, которому поручено было вести дело, не отступал ни на пядь. Обвинение, конфискация имущества, допрос, пытка. До приговора дело не дошло. Бургграф умер раньше, в темнице, скоропостижно. Страна возроптала, пыталась восстать, не посмела, покорилась, смолчала.

Маргарита сидела за туалетным столиком, когда пришла весть о внезапной смерти Фолькмара. Фрейлейн Ротенбург, как раз причесывавшая ей волосы, зашмыгала носом, задрожала, уронила гребень.

— Продолжай же! — сказала Маргарита, и ее низкий певучий голос прозвучал бесстрастно, не дрогнув.





Герцогиня смотрела из лоджии замка Шенна на залитый солнцем пейзаж. Якоб фон Шенна сидел против нее. Над их головами на стене шагали пестрые рыцари.

Как приятно было слушать усталый разумный голос Шенна. Его ясная простая речь, лишенная всякой напыщенности, была для нее словно теплая ванна. Маркграф делал попытки привлечь его к себе на службу. Однако господин фон Шенна предоставил дипломатические посты, золотые почетные цепи своим братьям Петерману и Эстлейну, сам он всегда готов помочь советом, но должности не примет.

Он коснулся, как это бывало нередко, особы маркграфа.

— Нет, — заметил он, указывая на фигуры рыцарей, изображенные на стене, — с этими вот у него ничего нет общего. Если он видит лес, он думает не о чудовищах, которые могут в нем скрываться, и не о даме, которую стережет великан и которую следовало бы освободить. Он высчитывает, какова ценность леса, стоит ли переправить его в соседний город, чтобы украсить улицы новыми зданиями. Гномов маркграф никогда не видел, да они и не вернутся, пока он правит. И короля Иоганна ему никогда не перещеголять. Он нисколько не стремится быть восемнадцать или двадцать раз в год победителем на турнирах, иметь самые модные доспехи, ездить возможно чаще в Париж. Зато уже постарается, чтобы его имя как можно реже упоминалось в письмах мессере Артезе из Флоренции, чтобы купцы в безопасности могли вести свои обозы по дорогам и чтобы в городах сидели честные и добросовестные чиновники.

Глава третья

Шенна не отступал от своей излюбленной темы. Старые времена миновали. Рыцарство и рыцарские обычаи стали дешевкой, бутафорией. Уже нельзя просто взять да и пуститься странствовать по свету, круша все мечом направо и налево, — сейчас же явится полиция. Приключениями теперь, в это бескрасочное время, не добудешь ни богатства, ни славы. Может быть, раньше и лучше было, ярче, честнее. Но жизнь стала более сложной. Место замка занял город, место отдельной властной личности — организация. И если странствующий рыцарь хочет получить ужин и ночлег, с него — о боже праведный — требуют платы. Не ему принадлежит будущее, а горожанину, не оружию, но товару, деньгам. С каким бы блеском такие господа, как король Иоганн, ни разъезжали по земле, то, что они делают, непрочно. Прочна мелкая, медленная, осторожная, расчетливая деятельность городов; пусть они строят по мелочам, пусть они строят боязливо, но они пристраивают ячейку к ячейке, кладут камень на камень, неутомимо.

Утро 16 марта я провел в ожидании. Как я и предполагал, ожидание это оказалось бесполезным. Я честно включил свой «чемоданчик», вышел в ВЭС, открыл комнату по прежнему адресу и принялся ждать. Помня о том, что накануне Маршал заявился на связь тютелька в тютельку, все это я проделал уже в двадцать пять минут девятого. И прождал я так до пяти минут десятого. После чего моя телефонная карточка, на которой до этого оставалось еще больше четырех франков, приказала долго жить, и я со вздохом вышел из ВЭС.

Маргарита горячо верила в правоту этих утверждений. Разве она сама не испытала — глубоко и грозно — всего этого на себе? Что любовь, что приключения! Все это только выматывает, лишает сил, ранит, опустошает. Мысли, и раньше приходившие ей в голову, пустили теперь более глубокие корни, стали конкретнее, вошли в плоть и кровь. Ее безобразие — дар, это веха, с помощью которой бог указывал ей верную дорогу. Рыцарство, приключения — тлен и пена. Ее дело создавать для будущего. Города, ремесла и торговлю, хорошие дороги, порядок и закон. Ее дело не празднества, поездки и любовь, ее дело — трезвая, спокойная политика.

Ни Синичка, ни Хорек на связь не вышли. Не вышел на связь и сам Маршал, хотя я на это очень надеялся. Ведь он потерял двух своих людей, и поэтому вся операция оказывалась под угрозой срыва. А операция эта была не только моя, но и его. И деньги за ее выполнение он мог бы получить немалые, что бы он там ни говорил и как бы ни воротил нос. Я был почти уверен, что Маршал наверняка побеспокоится, однако этого не произошло. Нет, что-то тут не то!

Маркграфу эти ее взгляды были очень по душе. Она постигала до конца, знала, чувствовала, как он узок и педантичен. Но она ценила его деловитость и добросовестность, сжилась с этими чертами, как с чем-то родным, чего трудно было лишиться. Супруги много бывали вместе, ели вместе, спали вместе. Работали вместе. Между ними царило доброе согласие. Их мысли сплетались. Маргарита давала первый толчок, но так незаметно, что нельзя было отличить, кто ведущий и кто ведомый. Нередко, в разговорах с Конрадом, маркграф говорил, признавая ее достоинства: «Да, моя жена, Губастая!» Но при всем том замкнутость Маргариты не исчезала, эту скорлупу пробить было невозможно, их отношения не выходили за пределы теплой и искренней любезности.

Или он как-то узнал, что именно я причастен к этим убийствам (правильнее было бы сказать, что это моих рук дело!), или он и сам уже… М-да-а-а… Что же теперь делать?

На второй год своего брака Маргарита забеременела. Это сделало ее мягче, в ее певучем низком голосе зазвучали более сердечные нотки, но ее оцепенелость и отчужденность так и не исчезли. Она оставалась свободной от страстных неудержимых желаний, уравновешенной, без особенно сильных чувств. Она увидела, что ребенок, девочка, не была ни красивой, ни безобразной. У нее был суровый, угловатый лоб отца и, слава богу, его, не ее, рот. Герцогиня ходила за ребенком с материнской заботливостью, добросовестно, но без сердечной теплоты.

Я быстренько оделся и сбегал в ближайший магазин за телефонными карточками. Продавец обалдел, когда я попросил у него пять штук по пятнадцать франков.



Спать мне хотелось неимоверно — этой ночью мне удалось вздремнуть от силы часа два, а предыдущую ночь я вообще не спал. Но не мог же я возвращаться в Москву с пустыми руками! Что я скажу Сергею моему Антоновичу? Что один резидент вообще не ответил на пароль, а второй ответил, но потом бесследно исчез?



Я сердито покосился на две одинаковые книжечки программ кинотеатров, купленные мною у портье.

Папа взял молодого маркграфа Карла Люксембургского под руку, стал ходить с ним по уютной комнате, горячо уговаривая. За окнами, над белым городом Авиньоном пылало яркое горячее солнце. В папском дворце стоял приятный полумрак, было не слишком жарко. Климент Шестой — очень представительный — смуглое, энергичное лицо, контуры которого подчеркивались голубоватыми тенями от бритья, — испытывал особенно нежное, отеческое чувство к молодому человеку, своему понятливому воспитаннику. Карл предсказал Клименту тиару, а Климент ему корону римского императора.

Одну — у старого, вторую — у молодого. И ни от одного, ни от другого портье отзыва на свой пароль я не получил. Видимо, наш человек здесь уже не работал. Или, может быть, он просто не захотел выходить на связь. Это маловероятно, но проверить не мешает. С этого и начнем, подумал я, загружая в ЭВМ номер первой карточки…

«Западная Империя, Английский департамент, Лондон, гостиница «Веллингтон», обслуживающий персонал, изменения в составе коллектива, 2001 год».

И вот предстояло сбыться последнему предсказанию. Этот Виттельсбах, этот косолапый медведь, всегда слишком жадно хватает добычу. Последним, чересчур большим куском, Тиролем, он и подавится. Как бы недоверчиво и неприязненно курфюрсты, города Римской империи ни замыкались перед контролем курии, — зловоние, исходившее от тирольских дел, так било всем в нос, что держать сторону этого захватчика, Людвига Баварского, они, конечно, не могли. Да, теперь он приполз, этот Виттельсбах. Смиренно повизгивает перед папским престолом, признал длинный список своих преступлений, обещает покорность. Климент улыбнулся, крепче сжал плечи своего молодого ученика. Баварец опоздал. Уже он, Климент, в торжественном заседании консистории предал его церковному отлучению, уже предложил коллегии курфюрстов приступить к избранию нового государя. Если любезный его сердцу ученик. Карл Люксембургский, поедет завтра на Рейн, в Рензе, на выборы, он может быть уверен: папой сделано все, пущены в ход благословения и проклятья, чтобы оправдалось предсказание относительно императорского венца.

«Код доступа», — возмущается справочная ВЭС.

И несколько дней спустя курфюрсты действительно отдали большинство голосов Люксембуржцу. Из пяти государей, голосовавших за него, первый был его отец, второй — дядя, третий — епископ без епископства и земель, четвертого и пятого купили за немалую сумму золотом.

А, черт!!! Забыл совсем…

После того как председатель коллегии епископ Балдуин Трирский сообщил результаты избрания, отец обнял Карла, курфюрсты поздравили. Он тут же послал курьера к папе. Оставшись один, этот длинный тощий человек расправил плечи, облегченно вздохнул. Избран германским королем, скоро будет римским императором. Он не такой, как отец, этот слепой, этот рыцарь. Он не стремится блистать, не расшвыряет все им захваченное. Он будет брать, беречь, владеть. Но он и не такой, как Баварец, тяжелодум, педант, мещанин. Замок и город, войско и управление, вот что нужно. Не только нахватать земель — какой толк? Пропахать их, вымесить. Церковь, искусство, наука, градостроение. Собирать, копить, выхаживать. Все собирать и все выхаживать: страны, города, титулы, замки, ученых, реликвии, произведения искусства. Разве он тщеславен? Разве он жаден? Нет, такова до конца продуманная, до конца постигнутая обязанность государя. Тощий жилистый маркграф сел за письменный стол. Наметил основные линии, набросал схему, канон своего правления. Расположил согласно научной классификации добродетели, требования, планы. Распределил по графам: один, два, три. Работал много часов подряд, до глубокой ночи.

Ввожу свой код доступа, повторяю вопрос и читаю ответ:

Перечел свои записи. Не таится ли за всем этим все же немного тщеславия? Он благочестив, а тщеславие — грех, и придется его искупать. Он страстно коллекционировал реликвии: шипы из венца Христова, одежду, черепа, руки святых. Из Павии ему предложили останки святого Витта. Но за святого просили слишком дорого. Так вот, в виде искупления, он приобретет эти останки, несмотря на слишком высокую цену.