Барковский Вячеслав & Покровский Евгений
Русский транзит 2
Вячеслав Барковский, Евгений Покровский
Русский транзит 2
\"В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее: пожелают умереть, но смерть убежит от них\".
Откровение, 9:6
Часть 1
По распаханному полю навстречу Юрьеву шел, покачиваясь, приземистый и широкий в плечах мужчина в серой ушанке и ватнике, руки которого, как у человека, внезапно попавшего в темноту. были вытянуты, вперед. Осторожно и медленно ступал он босыми ногами по рыхлой земле, оставляя в ней глубокие следы.
Но этот неуверенно идущий человек только притворялся слепым: всякий раз. проходя мимо замиравшего от страха Юрьева, он едва заметно улыбался, мол. вижу тебя, ты здесь, но пока не стану тебя хватать, чтобы вволю насладиться твоим страхом и смятением, ведь ты прекрасно знаешь, что я не слепой, что я лишь хочу поиграть с тобой напоследок, и тебе именно поэтому невыносимо страшно.
Юрьев задыхался, ноги его словно обросли сотнями ракушек - так они стали тяжелы. Он пробовал бежать, но тело не желало его слушаться. Все, что он мог сделать.- это шаг в сторону, чтобы только уклониться от рук мучителя.
А мучитель это знал, но пока не торопил событий. Он просто каждый раз проходил все ближе от Юрьева - так, что тот боялся почувствовать у себя на лице его дыхание: а вдруг оно холодное и... смрадное?
Наконец комедианту в ватнике надоела игра; он остановился и с дьявольской ухмылочкой посмотрел Юрьеву прямо в глаза Юрьев вдруг понял, что это медведь, и в ужасе замер.
Слепец, у которого верхняя часть землистого лица была окровавлена и покрыта какими-то язвами, решительно пошел на него, улыбаясь и словно предвкушая тот момент, когда грубой ладонью своей тяжелой руки он ощутит нежное биение голубой жилки на бессильной шее жертвы.
Юрьев схватил маленькую лопату - что то среднее между детской и саперной, которая лежала тут же, на грядке, возле его ног Пока слепой, переставший быть слепым, стремительно шел на него. Юрьев падал вниз головой в бездну смертельной муки: он знал, что ему придется убить этого человека, который на самом деле медведь; придется, потому что иначе тот коснется его своими отвратительными руками...
Но Юрьев не хотел убивать: он боялся, он знал, что за убийство ему придется отвечать, что его будут судить и, в конце концов, отлучат от жизни. Но еще больше он боялся неживого - да-да. теперь он это понял! - человека, нет, медведя, принявшего человеческий облик, который сейчас коснется его шеи, и сердце Юрьева разорвется...
Юрьев ударил мертвеца лопатой. Затем еще и еще раз, пытаясь рассечь, развалить его надвое. Мертвец, истекая кровью, все с той же дьявольской усмешкой упал на коле ни и медленно повалился набок. Захлебываясь от страха и омерзения. Юрьев рубил и рубил лопатой, старясь как можно быстрее лишить его остатков человеческого подобия. Потом судорожно, словно боясь, что кто-нибудь увидит; он нагребал сапогами сырые черные комья на бесформенное месиво и втаптывал, втаптывал его в мягкую землю...
Когда дело была сделано. Юрьев отбросил лопату и стал пятиться, не а силах оторвать взгляд от места, где он так мучительно долго убивал, сам при этом умирая от страха неминуемого наказания.
Ноги его вновь обросли ракушечником, как ржавые опоры пристани Уйти с этого источавшего удушливые испарения поля, скрыться куда-нибудь Юрьев уже не мог.
Кругом, из края в край. навсегда отменив собою прохладу лесных рек и сутолоку городов, горячо лежало черное поле, над которым низко, почти касаясь ноздреватых борозд своей добела раскаленной окружностью, ей село солнце. И более всего Юрьев боялся увидеть сейчас, как из утрамбованной литыми сапогами земли вновь подымется улыбающийся слепец, и вес повторится сна чала...
Но за одно мгновение до того, как голова мертвеца появилась над землей. Юрьев все же успел умереть.
Настойчивый телефонный звонок Насильно вернул сознание Юрьева к печальной действительности из нескончаемого кошмара, в кромешных глубинах которого было совсем нетрудно затеряться. После очередного \"праздника\" у него раскалывалась лова. В таком состоянии Юрьев предпочитал еще не просыпаться, надеясь на то, что организм под сладостным покровом Морфея постепенно увяжет все разболтавшиеся узлы и сочленения в единый жизнеспособный механизм, а ему, Юрьеву, лишь останется хватануть кружку пивка для его запуска.
Ничего не понимающим взглядом он некоторое время. смотрел на свой замызганный аппарат, боясь пошевелиться, пока наконец не сообразил, что надо снять трубку.
Ну,- тяжело выдохнул Юрьев,- чего надо?
Звонила жена. Вернее бывшая жена, Ирина, два года назад порвавшая с ним, \"несчастным алкоголиком\", в одностороннем порядке. Она, видите ли, не желала наблюдать его стремительное и добровольное попадание в теплые объятия братьев но духу - разномастных искателей забвения, доморощенных диогенов с фонарями под глазами и космополитизмом в крови...
Но что делать. Юрьев уже года три, как не мог не пить. Когда-то и он, как всякий порядочный семьянин, свято чтил семью, но теперь ему было все равно. Теперь он впопыхах, словно кого-то стыдясь, доживал свою уже лишенную всяческого смысла жизнь, с которой ему хотелось поскорее разделаться под прикрытием обветшалых стен сырой конуры с ненужным платяным шкафом, тремя стульями, столом и книгами в углу. Он постепенно сходил на нет, назло себе ничего не желая менять и совсем себя не жалея. Он гробил себя с каким-то яростным наслаждением, и ему это даже нравилось.
\"Я человек конченный\",- заклеймил он себя пару лет назад, и клеймо это намертво отпечаталось в его ждущих забвения мозгах...
- Юрьев, Игорь пропал. Его уже больше недели нет дома,- взволнованно говорила Ирина, едва сдерживая - Юрьев это почувствовал - подступившие к горлу рыдания.
Как ни странно, но Юрьева совсем не об покоила пропажа сына, пятнадцатилетнего и уже самостоятельного. Игорь последние пол года жил по большей части вне дома, не объявляясь по месту постоянной прописки порой целыми неделями.
Парень он был крепкий, с уже по-мужски налитыми кулаками и выпуклой грудью. Всё свободное время Игорь посвящал своему body которое готов был \"строить\" с утра до вечера в клубе атлетизма на Камской улице в компании бритоголовых сверстников, главными добродетелями среди которых были объем и качество бицепса или бедра, а также прирост мышечной массы, словно речь шла о достижениях отечественного животноводства.
Кроме того, Игорь вдруг полюбил путешествовать в столицу и областные центры все в той же компании братьев по разуму, через каждые полслова с готовностью употреблявших в качестве речевой связки перлы ненормативной лексики.
В таких случаях бывшая теща тайком от дочери звонила Юрьеву - как же, отец все же! - и с ужасом сообщала ему о похождениях внучка, прося хоть как-то повлиять на непоседливого отпрыска. Юрьев что-то мычал в трубку, согласно кивая головой и потрясая безвольно сжатым кулаком, что, мол, всыпет сыночку по первое число, как только он вернется. Но сыночек возвращался, и Юрьев был нем, как рыба...
Из своих путешествий Игорь приезжал усталый и счастливый. И, кроме того, с немалыми деньгами. Сколько он привозил и, главное, откуда брал, Ирина никак не могла дознаться. Парень в таких случаях с вызывающей улыбкой обнимал ее за плечи и говорил: \"Ну кто в доме мужик, я или ты?\"
После этого он обычно совал ей деньги и врал что-то об удачной продаже газет или выполнении мелких услуг частного характера. Ирина денег не брала, она не верила ни одному его слову, но ничего поделать с ним да и с собой не могла, просто была по-матерински счастлива, что ее Игорек опять дома, вместе с нею сидит за столом и ест макароны с сыром. И все, все, все, больше она слышать ничего не желала! Сил у нее на все это уже не было.
В школе к его недельным пропускам привыкли; несмотря на редкие посещения, парень вполне сносно учился и даже получал приглашения на районные олимпиады. Поэтому учителя дружно махнули на него рукой мол, ничего не поделаешь безотцовщина
Нет, Юрьеву совсем не хотелось ехать к Ирине. Ему теперь нужно было встать и, ощущая во рту и в животе невыносимую мерзость, добраться до совмещенного санузла, под потолком которого с веселой верой в будущее плодились пауки, увеличивая поголовье восьмилапых в геометрической прогрессии
Потом, испытывая отвращение к жизни, открутить вентиль холодной воды до упора и, собравшись с остатками духа, с криком кидающейся на рельсы героини известного романа подставить под ледяную струю собственную голову, небрежно сляпанную творцом из осколков бутылочного стекла, тошноты и боли. И минуты три со стоном скрипеть, скрипеть, скрипеть зубами.
\"Вот оно - \"Утро стрелецкой казни\"!\" мрачно думал он в такие моменты.
После зубовного скрипа под ледяной струёй, воспользовавшись пятиминутной отсрочкой приведения в исполнение приговора, самолично подписанного накануне вечером лишним стаканом ларечной водки, ему предстояло кое-как, с порезами и невольно оставленными островками рыжеватой щетины, брить нижнюю часть лица, сунув в страдальчески изогнутый рот зубную щетку с глянцевым червяком мятной пасты. Осторожно пережевывая червяка, он надеялся вернуть утраченный вкус \"большой свежести\". Голова была фарфоровой, руки свинцовыми, а в животе бурлила неостывающая лава.
А дальше, упаковав себя поцивильнее. Юрьев должен был отправляться в институт - к новой жизни, подписывать этот проклятый акт.
\"А от завлабства откажусь. Нечего им из меня шута делать\",- твердо решил он, как бы отстраняясь от голоса в стреляющей телефонной трубке.
Но поди ж ты! Ирина на другом конце города рыдала. Эта железная леди, эта прекрасная глыба льда, как Северный полюс хранящая обычно гордое ледовитое молчание, проливала горючие слезы, всхлипывая и подвывая! \"Оказывается, и она умеет плакать!\" торжествуя, отметил про себя Юрьев.
Ну что ты паникуешь! - с отвращением воскликнул он, чувствуя, что холод преисподней уже разлился по всем его членам, выбивающим свою омерзительную чечетку, и сейчас его вывернет наизнанку.-Разве парень еще в прошлом месяце не ???????? ???-?? ??????? ??? ??????... Вернется. Может, сегодня и прикатит. От приступа тошноты у него потемнело в глазах. Наверное, в Москве митингует на концерте какой-нибудь нервно паралитической группы!
Нет, сил больше не было терпеть все это. \"Пивка бы!\" жалобно канючил в мозгу бессильный птенец. \"Накось, выкуси!\" кричала, смеясь прямо в лицо, жестокая действительность. И была права: денег у Юрьева не было, и Юрьеву хотелось умереть.
Нет, Юрьев, все друзья его здесь, в городе, я к ним заходила, а один он никогда и никуда прежде не пропадал... Приезжай, пожалуйста, тут все гораздо серьезней, чем ты думаешь.
Не могу, Ирина, засипел Юрьев, сдерживая очередной приступ болезни,-мне в институт надо - новую жизнь начинать.
Но я ведь тебя никогда ни о чем раньше Не просила.- Ирина вновь начала всхлипывать.- Пойми, здесь - особый случай. Приезжай, Юрьев, я тебе все расскажу...
Что было делать? Жена впервые плакалась ему, пусть даже в телефонную трубку, но все Же это было для него событие.
\"Поеду, решил про себя Юрьев, в голове которого тихой сапой укоренялась подлая идейка: под шумок занять у бывшей жены на бутылку.-Если я ей так нужен, то пусть опохмелит меня, иначе сегодня же кончусь... А сегодня я не могу, сегодня я ей нужен!\"
Юрьев попробовал было мерзко хохотнуть, но вышло уж очень жалко, и потом, голова, кажется, треснула в нескольких местах от прилива невыносимой боли, словно бочка Торичелли.
- Ладно, жди,- сказал Юрьев и, включив над раковиной холодную воду, со стоном положил голову на рельсы расплаты.
Анатолий Юрьев - порядком полысевший за последние несколько лет молодой еще человек, в настоящий момент сильно и без удовольствия пьющий и совсем не собирающийся менять на что-то более приличное накатанную дорожку от родного порога до пивного киоска с остановкой в гастрономе,- наконец-то пришел в себя. Свершилось. Он даже побрился!
Когда-то подающий надежды физик и неважный спортсмен, а ныне боязливый, как полевая мышь, квартиросъемщик, до сегодняшнего дня надеявшийся скоротать остаток жизни в четырех стенах протекающей однокомнатной \"хрущевки\" и балующий себя лишь однообразными вылазками к местам общественного потребления в обществе мечтательных обитателей питерских чердаков и подвалов, надел свой потертый до жирного блеска на сгибах серый костюм в полоску и нетвердо вышел за дверь. К новой жизни.
О, это был почти подвиг!
На улице Юрьев остановился и сосредоточился: слава Богу, от него пока не пахло мерзостью запустения и три раза в неделю он ходил на работу.
До Ирины на Гражданку нужно было добираться сначала на метро, обдавая близко стоящих граждан помойкой полумертвого организма, потом, истекая жизненными силами,- в парилке троллейбуса. И Юрьев мужественно поехал: впереди маячила перспектива счастливого избавления от мук посредством бутылки, выклянченной у бывшей жены...
В вагоне метро некоторое время он старался не дышать, но кислородное голодание помутило его рассудок, и он, сделав со свистом глубокий вдох, тяжело выдохнул прямо в умиротворенные лица соседей, которые сразу заторопились к выходу, как-то криво улыбаясь Но Юрьеву было все равно; ему важно было не умереть до того, как он получит от бывшей жены гуманитарную помощь.
Выходя из метро, Юрьев услышал молодец кий акцент бойкого зазывалы, приглашавшего вкусить от кавказского гостеприимства. Недалеко от входа в метро, рядом с ларьками, набитыми всякой турецкой дрянью и заграничными напитками типа made in Apraskin Dvor, в мангале готовились угли. Молчаливый чернявый мальчишка следил за поленьями, а его старший товарищ - со сверкающими глазами, черноусый и белозубый, как Бармалей (в общем, кровь с молоком!),- показывал желающим живого молодого барашка, заостряя внимание на безусловном качестве грядущего шашлыка. Правда, рядом уже лежали горы мяса. Но барашек был просто необходим хозяину для победы в конкурентной борьбе: какая-то мятая и немытая особа продавала в двадцати метрах от него жареные сосиски в тесте Плевать Юрьев хотел на жареные сосиски и шашлыки! Но возле Бармалея стояло несколько ящиков с пивом \"Балтика\", темным и живительным.
Как бы нехотя Юрьев подошел поближе к шашлыкам, надеясь на какую-нибудь чудесную встречу со школьным товарищем при деньгах или, на худой конец, на знакомство с восторженным командированным, которому он за бутылку пива мог бы на время стать гидом.
Бармалей начал свою рекламную компанию. Положив ягненка на стол и ловко связав ему копытца, он, все время весело поглядывая на зрителей, взял одной скрытой рукавом рубахи рукой Перочинный нож с почти стертым от бесконечной правки лезвием, а другой по звериному сильной и волосатой сжал морду животного.
Мальчишка, оставив дрова, все так же молчаливо подошел к Бармалею держать связанного ягненка.
Кавказец показал почтенной публике свой нож и попросил нервных удалиться. Нервные с круглыми глазами и возмущенно поднятыми бровями удалились Юрьев был нервный, но он не удалился, потому что все еще надеялся на счастливый случай.
На секунду замерев, кавказец ловким движением вогнал лезвие ножа куда-то между грудной клеткой и животом ягненка, а потом сделал небольшой глубокий надрез. Отложив нож, он сосредоточенно полез рукою в полость судорожно забившегося ягненка и вдруг оглянулся
Юрьев перестал дышать, потому что Бармалей долгим и тяжелым, как разбойничий кистень, взглядом заглянул ему в глаза. Юрьев хотел отвести взгляд, но не смог оторваться от темных глазниц кавказца. Нанизанный на этот неотрывный взгляд. Юрьев дрожал всем телом, словно живая бабочка на булавке...
Зажмурившись, кавказец громко засмеялся. Смех этот удушливым облаком поднялся над толпой испуганных зевак, парализуя волю Бармалей вновь повернулся к ягненку. Все это длилось не больше секунды, но Юрьева бросило в холодный пот Бармалей тем временем, нащупав что-то важное для себя в овечьей утробе, чуть повернул руку, словно пытаясь там что-то открутить. Ягненок дрыгнул ногами в последний раз и вытянулся.
Кавказец молча вынул свою уже мокрую, но, как ни странно, не обагренную кровью агнца руку из полости и снова взял нож.
Несколькими выверенными движениями он сделал на теле ягненка нужные надрезы, после чего с помощью сосредоточенного мальчика начал, как чулок, снимать шкуру с умерщвленного животного.
Из-под белоснежной с кремовым оттенком изнанки показались стянутые перламутровыми пленками еще едва обозначенные мышцы младенца. Плоть была горячей - она парила... Многие из наблюдавших были уверены, что ягненок еще дышит. И нигде не было видно ни капли крови.
Юрьев вдруг понял, что это скорее представление, чем прилюдный забой скота, так сказать, жертвоприношение понарошку, которое должно кончиться каким-нибудь хитрым фокусом, в результате которого ягненок, вновь обретя шкуру и жизнь, весело заблеет перед одураченной толпой.
И все же не собственно фокус был тут главным. Главным было то-и Юрьев почему-то был в этом уверен,- что сей фокус кавказец припас именно для него.
\"Во дает!\" -сказал кто-то в толпе с едва уловимой тоской и ноткой обреченности в голосе.
\"Профессионал. Ничего не скажешь, знает свое дело!\" -поддержала толпа без особого энтузиазма.
Подбадриваемый языческим страхом толпы, наэлектризованной почти мистическим действом жертвоприношения, Бармалей, весело сверкая красноватыми белками своих черных очей, с дьявольским артистизмом продолжал работу. После того как шкура с ягненка была снята, мальчик вынес из ларька эмалированный таз.
Еще раз оглядев почтенную публику, в полной тишине расширенными зрачками следившей за ритуалом свежевания, Бармалей улыбнулся во весь свой рот, неожиданно предъявивший окружающим не банальные тридцать два, а все пятьдесят четыре, причем по-акульи агрессивных зуба, и перерезал ягненку горло. Широкой алой струёй хлынула в таз легкая, пенящаяся кровь агнца, наполняя эмалированную емкость горячим соком жизни. Чернявый мальчик беззвучно смеялся, глядя на Бармалея...
Юрьев отвернулся, чтобы облизнуть губы, и его стошнило.
- Давай, иди отсюда! Я сказал - нервным удалиться! - кричал кавказец, грозно надвигаясь на него все с тем же ножом в руках.
Юрьев торопливо пошел прочь от притихшей толпы и разбушевавшегося Бармалея. который вопил ему вслед что-то насчет настоящих мужчин. \"Интересно,- думал, стремительно идя к остановке троллейбуса. Юрьев, которому на время полегчало,станет ли кто-нибудь из толпы теперь есть этот самый шашлык? По-моему, духанщик утратил чувство меры. Хотя, наверное, многим нравится: вот так - с дымящейся кровью и предсмертной судорогой...\"
В троллейбусе, на задней площадке которого Юрьев, как селедка, болтался в жиденьком рассоле недовольно пыхтящей толпы, работавшее с перебоями сердце его внезапно собралось покинуть бренное тело сначала упав куда-то в ноги, оно потом вдруг подпрыгнуло к самому горлу и забилось там угодившим в сачок мотыльком. Юрьев смертельно испугался и схватился обеими руками за горло. Он сейчас чувствовал себя тяжелым хрустальным сосудом в руках младенца. Соседи, видя его позеленевшее лицо, с радостной готовностью расступились, чтобы дать наконец человеку спокойно умереть. Но Юрьев совсем не собирался умирать здесь, в общественном транспорте, распластавшись в грязи своим дурно пахнущим развеселым праздником жизни телом поверх плевков, фантиков и подсолнуховой шелухи, с выпученными глазами и перекошенным ртом! Нет, он не доставит такого удовольствия этим почтенным зевакам, только и ждущим его предсмертного хрипа Он не допустит, чтобы крепкие веселые парни в белых халатах брякнули его, еще не остывшего от жизненных коллизий, словно пошлый куль с мочевиной, на брезентовые носилки и потом повезли бы под аккомпанемент плоских анекдотов и жеребячьего гогота в какой-нибудь районный морг на суд прозектору...
Поймав сердце где-то чуть ниже ключиц и зафиксировав его там усилием воли. Юрьев поклонился почтенной публике с вымученной ухмылкой и, философски заключив: \"Если я не умер, значит, я для чего-то еще нужен на этом свете!\" вывалился из троллейбуса на волю.
На лестничной площадке, напротив квартиры бывшей жены. Юрьева окликнул какой-то изрядно пьяный мужичище, пытавшийся открыть дверь соседней квартиры: - Ты куда, мужик, намылился? - К жене.
- Мужик, у этой бабы нет мужа, понял?
- А вам-то что из того? Я по делу, ответствовал Юрьев, не глядя на небритого истца внушительных размеров в пропахшей потом футболке и грязных джинсах.
- А мне плевать, что ты по делу. Я Валера, я здесь живу. Это моя баба! Понял? сказал он Юрьеву, приблизив свое с низким лбом измятое лицо. На распахнутой груди его синели нехитрые жанровые сценки, посвященные вынужденному одиночеству, и недвусмысленные знаки, символизирующие томление плоти. На пальцах его были страшные перстни необычайной синевы.
Юрьев вопросительно посмотрел на Валеру, изо рта которого часть зубов была изъята временем, а красное, с ноздреватой кожей лицо, собранное в ранние складки богооставленности, было вдоль и поперек исписано бурным прошлым.
- Ну, значит, будет моя. Ты че смотришь, козлина? Иди отсюда, пока я не рассердился. Иди, пока ходить можешь...
Но Юрьев уже позвонил, и уйти теперь, скрыться с глаз этого татуированного \"женишка\" своей бывшей жены было просто невозможно. Хотя, конечно, и стоило потихонечку стушеваться, чтобы, во-первых, избежать грубого физического воздействия со стороны пьяного Валеры, а во-вторых, сейчас же поехать в институт, где сослуживцы опохмелили бы его в шесть секунд. Юрьев очень испугался, но все же стыд переборол страх.
Валера зло и выжидательно смотрел на сгорбившегося и притихшего Юрьева, который подошел поближе к двери и молил Бога, чтобы Ирина сию же секунду щелкнула замком. И замок щелкнул, и бывшая жена открыла дверь.
- Заходи,- сказала Ирина, недоуменно посмотрев на Валеру красными заплаканными глазами, и сразу пошла в комнату.
Получив увесистый пинок под зад, Юрьев, не оборачиваясь и пожимая плечами,мол, что уж тут поделаешь, грубиян! - стремительно влетел в прихожую. Развернувшись, он быстро хлопнул дверью, боясь, что разгневанный Валера бросится за ним в квартиру и приведет в исполнение свои угрозы.
Послушав некоторое время прижатым к двери ухом отборный Валерии мат. Юрьев на цыпочках отправился вслед за бывшей женой, шакаля вороватым взглядом по закуткам и полкам давно не прибираемой квартиры в поисках какой-нибудь стеклянной формы со столь вожделенным содержанием. Но пытливый взгляд следопыта ничего более или менее алкогольного не обнаружил.
- Юрьев, пока не забыла: мне сюда звонил Седов - до тебя он не смог дозвониться. Так вот, он очень волновался и просил поскорее тебя найти. У него там для тебя что-то важное: он что то там обнаружил, что-то такое, о чем даже сказать не может по телефону, и хочет показать тебе. Ну, в общем, тебе надо с ним
срочно встретиться... но только не сейчас. Я позвала тебя совсем по другому поводу,- скороговоркой сказала Ирина.
Она сделала паузу и, собравшись с мыслями, села за покрытый старенькой скатертью стол. Не глядя на Юрьева, Ирина стала говорить:
- Игорь восемь дней назад не вернулся с тренировки. Знаешь, Юрьев, первые дня три я как и ты сейчас, не очень беспокоилась - уже привыкла к его путешествиям, о которых он даже не сообщал. Да и потом не очень волновалась, даже когда его дружки стали сюда приходить и спрашивать, где он... Но вчера мне приснился сон. Не смейся, ты ведь знаешь, что мне сны не снятся... Но тут приснился, такой ясный, яснее, чем наяву, и... такой страшный. Мне снился Игорь, он был связан, нет, скорее опутан какой-то паутиной - склизкой такой, тягучей,голос Ирины вдруг сорвался, и она, приложив к глазам влажный комочек платка, стала всхлипывать,- которая, словно кокон, делала его совершенно неподвижным... Да-да, он был, словно в коконе. Вокруг него стояли люди, лиц которых я никак не могла разглядеть; они были уверены в себе и бесстрастны. Нет, они совсем не мучили Игоря, не били, не пытали - они его к чему-то готовили. К чему-то... не перебивай меня,- Ирина даже подняла руку,- к чему-то такому, к чему я даже в мыслях боюсь подступиться... Знаешь, там, во сне, в общем, ничего такого ужасного в сущности и не было. Было одно лишь ощущение страха, знаешь, такого животного, невыносимого страха... И все они, стоящие вокруг Игоря, понимали, что я чувствую страх, и это им особенно нравилось... Потом Игорь стал бредить: \"Помогите мне, помогите мне\",-и вновь замолчал, словно заснул. И тут появился ты, Юрьев, и бросился на них. Видимо, в этом сне ты знал что-то такое, что мне было неизвестно... С криком ты напал на них в каком-то диком отчаянии, они просто ударили тебя и опрокинули навзничь. Потом они били, били тебя ногами, не вынимая рук из карманов, словно это была просто игра... А я только кричала, я ничем не могла помочь тебе...
- Это же всего лишь сон, обыкновенный кошмар! - закричал Юрьев.- Так значит, ты все придумала на основании сна?\'
- Нет, Юрьев, это не просто сон..
- Ну уж нет,- раздраженно говорил Юрьев, в самом деле встревоженный сновидением жены.- Если все кошмары принимать близко к сердцу, можно свихнуться. Мне, например, почти каждую ночь всякая гадость снится, вот хотя бы сегодня! Но я ведь не рву на себе последние волосы и не пытаюсь приплести бред к действительности и не бегаю по этому поводу в милицию. Если бы я, как ты, придавал им значение, то уже давно бы маршировал на Пряжке в веселенькой компании. Выбрось этот сон из головы и успокойся... Может, Игорь как раз сейчас по лестнице поднимается сюда..
- Знаешь, я ведь уже все больницы обзвонила и... морги.-У Ирины вновь мелко за дрожали плечи, и она с силой прижала платок к губам.- Его нигде нет.
- Ну вот видишь! - почти радостно вое кликнул Юрьев. Ему хотелось побыстрее успокоить бывшую жену, чтобы приступить наконец к своим тайным замыслам.- А ты паникуешь!
- Я и в милицию заявила. Они внесли его данные в компьютер и сказали, что будут искать...
- Значит, найдут, Ира, обязательно найдут, это ж милиция...
Но Ирина упрямо крутила головой, словно не слыша бывшего мужа
- А вчера днем я поехала в церковь на Серафимовское кладбище свечку за Игоря поставить. Там ко мне подошла старушка-свечница. Знаешь, Юрьев, я ей все рассказала: и о том, что пропал Игорь, и об этом сне.
И свечница послала меня за город, по ветке от Купчина - за Пушкин, к одной провидице по имени Параскева, что живет в сторожке при кладбищенской церкви. Сказала, что Параскева мне поможет... Ну, я сразу и поехала. Вышла на той станции, иду по дорожке. Не успела и двадцати шагов сделать, как навстречу мне идет маленькая такая, словно ребенок, старушка и кричит: \"Что ж ты мне мужа своего не привезла? Без него ничего тебе о твоем Игоре не скажу!\" Тут я на колени перед ней и упала, хотела молить старушку, чтобы она сказала мне, что с Игорем... Еще рот открыть не успела, только глаза подняла, а бабулька-то слепая. Толя, у нее глаз нет, а она видит, по дороге сама без палочки и поводыря бегает и все о нас знает... Поедем, Толя, сейчас же поедем, она знает, где наш Игорь.
- А тебе эта слепая часом не пригрезилась? - раздражаясь, ядовито спросил Юрьев.- Тебе, Ира, надо бром принимать и витамины в задницу колоть, а то вперед меня загремишь на Пряжку...
И тут Ирина, подняв на Юрьева полные слез и мольбы глаза, сказала:
- Хочешь, я на колени встану? - И она медленно, все также глядя прямо в глаза Юрьеву, сползла со стула на пол.
- О нет! Хватит! Бабские глупости! - орал Юрьев, словно вдруг потеряв под ногами опору и придя от этого в полную растерянность.- Ладно, если тебе так надо, то едем, только поскорее... Но ведь меня ждет Седов, и мне голову оторвут, если я не приду сегодня в институт и не подпишу им их сраный акт! А-а, ну и пусть оторвут! Давай быстрее, поехали к твоей слепой! Ну что, что ты там на полу делаешь? Вставай же, едем, едем...
Не смея попросить у плачущей жены на опохмелку, но втайне надеясь задержаться по дороге до Витебского вокзала у одного из пивных киосков за ее счет, Юрьев первым решительно вышел за дверь.
По дороге до вокзала ему, однако, так и не удалось подлечиться; всякий раз, проходя мимо сумрачного скопления жаждущих выздоровления страдальцев, он украдкой поглядывал на жену. Но Ирина была уже вся там, у слепой старушки, а он еще не настолько опустился, чтобы, хватаясь за сердце, хныкать и попрошайничать. В общем, он так и не нашел в себе спасительной наглости. \"Вот и хорошо,-думал он,-теперь в электричке сдохну. Так мне, дураку, и надо!\"
В вагоне Юрьев очень неудачно сел у самого окна, и застрявшее в зените солнце всю дорогу лупило по нему прямой наводкой. Он с отвращением смотрел на пролетающие мимо зеленые холмы с кособокими строениями на макушках, рваные лоскуты огородов с копошащимися в земле огородниками: пузатый мужик в картузе и семейных трусах, сползших под огромный щетинистый живот, орудовал платиново горящей на солнце лопатой; двуспальная баба в розовом атласном бюстгальтере пестовала, как огромная индюшка, своих босоногих и по-телячьи счастливых отпрысков.
Вагон раскалился, как жаровня...
\"Пивка бы, хоть кисленького\",-уныло мечтал Юрьев. Он так и не сумел опохмелиться, и поэтому тихо страдал до самой станции, где проживала слепая Параскева.
На станции, пару раз глотнув лесной свежести и вдохнув натуральных лесных ароматов, Юрьев, как-то сразу по-стариковски сгорбившись, смирился с перспективой похмельной ломки. Он лишь попросил Ирину идти помедленнее, чтобы иметь возможность, не вмешиваясь в процесс личной реанимации, контролировать, однако, робкую работу своих внутренних узлов и сочленений, начинавших со скрипом оживать на лоне природы. К вечеру они должны были и без помощи малых доз алкоголя сложиться в работоспособный организм.
Юрьев даже заулыбался.
В спрятавшейся среди гигантских кладбищенских тополей деревянной одноглавой церкви, когда-то с любовью выкрашенной в яркий изумрудный цвет, а теперь поблекшей до привычного глазу серо-зеленого, они сразу отыскали Параскеву.
Маленькая старушка, стоя у одной из иконок, шепотом говорила с кем-то невидимым, обращаясь прямо к стене. Во время этого диалога с невидимым существом она то и дело шикала по сторонам и трясла за подол черное вязаное платье, словно пытаясь кого-то стряхнуть. Она то улыбалась, то грозила пальцем, и Юрьев все время озирался по сторонам, ища того, невидимого.
В церкви уже закончилась литургия, поэтому было почти пусто.
Юрьев, а ты крещеный? - шепотом, на всякий случай, спросила Ирина.
Мать говорила, что крещеный, не очень уверенно прошептал в ответ Юрьев.
Ирина с трепетом подошла к старушке, которая, не оборачиваясь, стала что-то говорить ей. Потом Ирина просигналила Юрьеву, чтобы он подошел.
- Ну вот И пришел Анатолий,- не оборачиваясь, сказала Параскева.- Что, замучил он тебя? Все пугает, пугает... А ты больше не бойся и лопаткой больше не дерись. Вот посрамишь его смелостью, он и отойдет от тебя, не станет больше Мучить. Ты крест-то носишь? Нет? Плохо... На тебе крестик. Ты только теперь его никогда не снимай. Юрьев оцепенел от пробравшего его до костей языческого ужаса перед этим бредом слепой. Зачем же ты вино пьешь, родимый? Тут Юрьев удивленно вскинул брови, ведь он стоял от старушки в пяти шагах и даже не дышал! Не надо тебе пить... Зачем от жены ушел, зачем послушал ее? Нельзя А ты с мужем почему не живешь, не терпишь? Вот сынок и пропал... Он, бедненький, за вас теперь отвечает, так-то. И никто ему не поможет, никто... Кроме вас. Все ваши грехи на нем, все до одного...
- Где же он, бабушка? - почти закричала Ирина.- Что с ним?
- Не кричи, живой он... пока. До воскресения живой, а там...Тебя, отец, ждет, только вот где он - не знаю, не открыто сие. Спасай Анатолий, Игоря своего. Если душу свою за него положишь - спасешь. И не бойся, если веришь, что найдешь, все по-твоему будет. А ты, мать, молись. Божьей Матери молись. Молитва твоя материнская за него самая сильная - посильнее моей будет. И за мужа молись крепче: помощь ему будет. Без твоей любви] он до сыночка не доберется... Силы там земляные, подземные, все черно. Там и войско без любви погибнет...
Когда Юрьев под рук выводил рыдающую Ирину из храма, слепая Параскева крикнула им вдогонку:
- Ты, Анатолий, никаких бумаг-то не подписывай, иначе пропадешь!
Ирина так и не успокоилась до самого Питера: все время плакала, то и дело жалко и просительно смотря на Юрьева, как бы спрашивая: \"Ты ведь найдешь его, правда?\"
Юрьев ничего еще не знал: как искать, где?.. Но слепая старушка потрясла его!
Скажем, то, как зовут его и сына, старушке могла сообщить Ирина, как, впрочем, и о разводе... Хотя Ирина и клялась, что ничего подобного старушке не говорила и что все это она сама каким-то непостижимым образом знает. Но вот про лопатку, про его. Юрьевские, кошмары откуда ей известно, если он в церкви не произнес и слова?
Но самым удивительным было то, что живущая далеко за городом старушка, похоже, действительно знала о том, чем он терзался последние дни: о той злосчастной экспертизе и липовом акте, под которым разные люди независимо друг от друга принуждали его, Юрьева, поставить свою подпись. Кстати, Седов мог искать его только по этому поводу. Интересно, что же такого важного, о чем нельзя даже сказать по телефону, он собирается сообщить мне?
Началось все это неожиданно, примерно пять дней назад.
Его, когда-то подающего надежды инженера-аналитика, а теперь спившегося и почти потерявшего квалификацию, неожиданно вызвали в дирекцию.
\"Увольнять будут\",-безразлично заметил про себя Юрьев.
Но директор, Игорь Сергеевич, неожиданно ласково заговорил с ним; спросил, не думает ли \"старина Юрьев\", что ему пора уже возглавить лабораторию, поскольку за его плечами огромный опыт аналитика-практика.
Юрьев опешил: это его-то, пьяницу, прогульщика, в последнее время сидящего на минимальном окладе и только благодаря профсоюзной организации еще кукующего тут в инженерах, а не за воротами с тридцать третьей статьей в кармане и с дружками из подвалов в обнимку, хотят сделать завлабом?! Место, конечно, не слишком денежное, но почетное и перспективное...
Но как же тогда быть с его запоями, несвежими сорочками и мерзостью запустения во рту?
Правда, Игорь Сергеевич сначала поручил Юрьеву произвести тщательнейший при этом он даже повысил голос и покачал указательным пальцем, дабы заострить внимание почтенной публики в лице все того же изрядно помятого инженера Юрьева анализ одного вещества - так, каких-то отходов металлургического производства, ввозимых в страну за немалые деньги, столь необходимые теперь многострадальной родине.
Директор также сообщил ему, что данные отходы, по свидетельству компетентных специалистов, могут быть с успехом и выгодой использованы в народном хозяйстве, хотя это, конечно же, не главное. Главное то, что судно с отходами,; Которые по железной дороге должны будут далее следовать на Урал, уже не сколько дней находится в порту и пока не разгружается до завершения экспертной оценки груза на различные вредные компоненты Одним из них была радиоактивность ею ка1 раз и занимался Юрьев последние пятнадцать лет.
Игорь Сергеевич показал Юрьеву бумагу акт, где среди экспертов, которые должны были произвести различные исследования, был и Юрьев Анатолий Иванович, инженер-физик Многими экспертами, в том числе и его сослуживцем Седовым и завлабом Сысоевым, акт был уже подписан; оставалось две-три фамилии.
- Ну, вы прониклись важностью постав ленной задачи? - весело спросил его директор.-А посмотрите, какой уровень, какие все фамилии! Можно сказать, гордость советской науки! тут директор озадаченно хмыкнул, поскольку, во-первых, сии фамилии были известны лишь в институтской бухгалтерии и отделе кадров, а во-вторых, советской науки не существовало вот уже несколько лет.
И Юрьев проникся. Он даже дал себе слово завязать с выпивкой... на время. \"Но почему все же я?\" - недоумевал он В их институте работала масса квалифицированных сотрудников со степенями и безупречной репутацией, которые с готовностью и рвением выполнили бы это директорское задание, не сулившее ничего, кроме почета. Нет, все было весьма странно. С чего бы начальству так возлюбить его?
Когда Юрьев, озадаченный грандиозным предложением, вышел из кабинета директора, он столкнулся с Седовым, который явно караулил его у дверей приемной.
- Ну, как аудиенция? Ну и шмонит от тебя, Толя! - Печень не справляется с нагрузкой, вот и пахну.
- Ладно, пойдем ко мне,- сказал он Юрьеву и потащил его к себе в лабораторию.
Лион Фейхтвангер
- Выпьешь? - спросил Седов Юрьева, наливая в мензурку спирт.- Не боись, у меня ректификат
ДОМ НА ЗЕЛЕНОЙ УЛИЦЕ
- Пожалуй, нет. Мне надо новую жизнь начинать, со скрипом напряг волю Юрьев
- Ну ты даешь, Толя! Молодец, хвалю! А я выпью.
Среди множества своеобразных ритуалов у нас, евреев, есть один, которым я, впервые постигнув его смысл, был особенно глубоко взволнован. В первый пасхальный вечер мы пьем вино, празднуя свое избавление от египетского рабства. Но прежде чем осушить кубок, мы отливаем из него десять капель, памятуя о десяти казнях, которые бог наслал на египтян. Мысль о страданиях наших врагов уменьшает радость, наполняющую наш кубок, – на десять капель.
- Ты что меня позвал, Седов? - спросил Юрьев коллегу, который, опрокинув себе в горло миллилитров тридцать спирта, сразу же сделал большой глоток чая из кружки и вкусно чмокнул губами.
Благодаря этому обычаю я уже с малых лет понял, что враги мои – тоже люди, и никогда слепо не радовался их поражению или гибели.
- Во! Седов показал ему большой палец. Люблю, когда гидролиз проходит прямо в желудке... Да, Толя, даже пьем по науке, так сказать, согласно старику Менделееву.- Кровь ударила Седову в лицо, глаза его прослезились. Ну, что тебе посулили наверху за эту самую экспертизу? Только не говори, что за так работать будешь.
И все-таки один раз гибель ненавистного человека обрадовала меня безмерно, и я не испытал при этом ни малейшего желания пожертвовать хотя бы одной каплей этой радости. Произошло это, когда я узнал, что государственный советник Франц Диркопф убит бомбой.
- Старикан намекнул на завлабство, но, возможно, что это чухня.
- Сам ты чухня... Мне вот он ничего не пообещал, зато спонсоры одарили. Видал? Седов показал Юрьеву доллары. - Три по сто, то есть триста. Хотели, чтобы я ответственно подошел к выполнению экспертных анализов. Во дают, можно подумать, что их доллары что-то изменят в показаниях аппаратуры! Я им так и сказал. А они говорят: конечно, конечно.
Я познакомился с Францем Диркопфом в доме профессора Раппа в прирейнском университетском городе Баттенберге. В то время я работал над одним из романов об Иосифе и занимался изучением истоков христианства. Я поехал к профессору Раппу, потому что он был автором ряда статей по этому вопросу, представлявших для меня особый интерес.
- А доллары-то за что?
Профессору Карлу Фридриху Раппу на вид было лет шестьдесят пять. Это был человек очень маленького роста, его большеротое, изборожденное глубокими морщинами лицо обрамляли длинные, ослепительной белизны волосы, а проницательные, беспощадно насмешливые глаза глядели из-под широкого лба молодо, ясно и пламенно.
- Не знаю. Говорю им, что ничего я в этом порошке не нашел, а они мне в ответ: конечно-конечно, спасибо-спасибо... и бабки в карман суют: примите за доблестный труд. Юрьев, такие люди за просто так бабки не дают. Такие скорей отнимают и бьют по башке А порошок-то чистый. Вот и сижу теперь, жду, когда они за деньгами своими вернутся. Боюсь тратить.
Профессор Рапп посвятил свою жизнь решению одной задачи: он стремился вылущить из предания об Иисусе Христе зерно исторической истины. Он накопил несметные сокровища познаний, в Иерусалиме первого века христианской эры он ориентировался лучше, чем в родном Баттенберге, и лучше знал горные деревушки тогдашней Галилеи, чем местечки Шварцвальда или Таунуса. Ему принадлежали новые, поразительные открытия. Но свои взгляды он отстаивал с такой страстной непримиримостью, что нажил себе много врагов; ему пришлось отказаться от кафедры, и в широких кругах его фактически никто не знал.
- Ты же сам говоришь, что по твоим параметрам порошок чистый?
Он нисколько не скрывал, что моя глубокая заинтересованность его трудами доставляет ему удовольствие. С гордостью и нежностью показывал он мне свои книги и рукописи, – среди них попадались такие сокровища, что любой знаток мог бы ему позавидовать.
- Чистый, Юрьев.
Позднее, за столом, я познакомился с его женой и дочерью. Фрау Паулина Рапп, образованная дама с приятными манерами, мало интересовалась событиями внешнего мира. Дочь Гедвига была хороша собой, но красота ее не бросалась в глаза; особенно прекрасны были ее глубокие, умные глаза.
- Так зачем они тебе деньги дали, если ты и без денег им это определил бы?
Я пробыл в Баттенберге дольше, чем намеревался. Мне нравилось в доме на Зеленой улице. Дом стоял за городом, среди леса и гор, строгая красота окружающей природы радовала глаз. Дом был старый, прихоти и вкусы многих поколений оставили свой след на его архитектуре; бесчисленные коридоры и лестницы переплетались друг с другом, образуя настоящий лабиринт. Профессор обставил его с любовью и приспособил к своим привычкам. Здесь был огромный письменный стол, украшавший некогда трапезную бенедиктинского монастыря, с горами книг и бумаг, за хаотическим нагромождением которых угадывался строгий порядок; перед сидящим за этим столом открывался пейзаж, восхищающий спокойным разнообразием красок. Здесь стояли шкафы и полки с книгами и манускриптами. Здесь была античная скульптура – женская голова больше натуральной величины, – сивилла, как пояснил мне профессор. Примирение и неподвижно глядела она вперед.
– А вам не кажется, – проговорил неожиданно профессор, – что когда к ней снисходит божество, она способна «негодующими устами вещать о невеселом, о неприкрашенном и неприкрытом»?
- В том-то и дело. Толя. Поэтому, как видишь, я и сажусь на \"кочергу\". Все, ухожу в межзвездное пространство - от греха подальше. Вообще-то, надо бы еще с этим порошком повозиться. Не нравятся мне эти спонсоры...
Вокруг дома на холмах раскинулся сад, обнесенный каменной оградой. И он тоже напоминал лабиринт. Был там альпинарий – большое каменное сооружение, увитое, в итальянском вкусе, ползучими растениями, английские газоны и купы деревьев в немецком стиле. Гордостью профессора были великолепные клены. Дом, подобно его владельцу, был старый, молчаливый, замкнутый и все-таки полный жизни.
Юрьев вышел от Седова, недоуменно пожимая плечами.
В тот же день он отнес часть порошка своему университетскому приятелю биологу Крестовскому: пусть биология попробует разобраться в нем или хотя бы намекнет, зачем прижимистые джентльмены выкладывают триста баксов за результат, который можно получить бесплатно?
Гамма-анализ веществе проведенный Юрьевым, показал незначительное превышение радиоактивного фона над предельно допустимым. Однако, согласно инструкциям, груз не проходил по этому показателю. Юрьев самым тщательным образом составил отчет о результатах исследования проб, написал свое заключение и передал его в дирекцию.
Игорь Сергеевич вновь вызвал Юрьева. Седовласый и царственный, он сидел на кожаном диванчике, широко, словно гордый буревестник, раскинув на спинке руки-крылья, окольцованные Перстнями желтого металла с турмалином и агатом. Рядом на столике остывал его кофе в фарфоровой чашке - душистый и густой.
Профессор Рапп, познавший горечь ревнивой неприязни со стороны своих ученых коллег, с каждым днем проявлял все большую симпатию ко мне – человеку, который судил о его теориях без всякой зависти, с объективностью доброжелателя. Прошло немного времени, и он поведал мне свою великую тайну.
Юрьев, почтительно вытянувшись в струнку у открытой двери директорского кабинета, ждал приглашения...
- Что вы там стоите, Анатолий Иванович? - с простодушной улыбкой сказал дирек тор.- Закрывайте дверь и присаживайтесь,- директор указал на шикарное кожаное кресло как раз напротив своего диванчика,- кофейку попьем. Вот,-указал он на чашечку с блюдцем без рисунка,- у нас все скромно, как в Европе Екатерина Алексеевна, принесите нам чего-нибудь.
Вот в чем она состояла: ни у кого из языческих авторов первого века нашей эры нет свидетельств о жизни и деяниях Христа. И вот теперь, сообщил мне профессор Рапп с нескрываемым торжеством, он обнаружил в одном из схолиев цитату из «Stemmata» некоего Симмаха Милетского, недвусмысленно указывающую на то, что в те времена действительно существовал человек, по описанию похожий на евангельского Христа в большей мере, чем любая из исторически засвидетельствованных личностей. Место сначала казалось темным, объяснения профессора – туманными; и все же его интерпретация была смелой и убедительной. Его доказательства и выводы могли бы выдержать самую строгую проверку с точки зрения филологических, конкретно-исторических и любых других научных критериев. Если в сочинениях языческих писателей первого века имеется хоть один отрывок, который возможно было бы признать свидетельством существования Христа, то это цитата, которую нашел профессор Рапп.
Секретарша Игоря Сергеевича внесла на подносе непочатую бутылку коньяка, две рюмки и бутерброды Юрьев заметил, с какой собачьей тоской деректор стрельнул глазами по ее крутым формам, обтянутым джинсовой юбкой. Собачье в глазах Игоря Сергеевича совсем не вязалось с царственно-львиным во всем его благородном облике.
Возвестить миру о своем великом открытии профессор намеревался только в труде «Жизнь Иисуса», над которым работал уже много лет и где цитате отводилось центральное место. До опубликования этой книги источник должен был оставаться в тайне.
Улыбнувшись обалдевшему Юрьеву, Екатерина Алексеевна удалилась, увлекательно перекатывая литые округлости ниже сильной спины.
Мне он тоже не показал его.
- Вы не против, Анатолий Иванович? - спросил директор, наливая ему полную рюмку.-Настоящий армянский, не бойтесь.
– Не думайте, что я не доверяю вам, друг мой, – пояснил он мне любезно, с наивным лукавством, – но поймите сами, такое сокровище оберегаешь даже от жены и детей. Случайный намек – и какая-нибудь старая, завистливая архивная крыса, воспользовавшись этой цитатой, лишит ее для меня всякого обаяния.
Юрьев запьянел после первой же рюмки. Глупо улыбаясь, он слушал рассказ директора о его последней командировке в Германию. Игорь Сергеевич почем зря клеймил проклятых буржуев и все говорил, как сильно соскучился он там по дому, черному хлебу, родной речи, наконец, по обычной русской красавице из средней полосы, которую (Юрьев даже замер и удивленно поднял брови) так хорошо со счастливым смехом повалить на заре в теплое, пряное сено...
Поэтому профессор Рапп спрятал манускрипт со схолиями в надежное место, он лежал вместе с его толкованием в несгораемом шкафу.
- Терпеть не могу Европу, но что поделаешь? Ездить-то надо: тамошние ученые просят, приглашают... Ну как им откажешь, все же коллеги!
– Вот ключ, – проговорил он с ворчливым лукавством и гордо, с любовью посмотрел на него. – Но в каком банке находится сейф, который отпирается этим ключом, – неизвестно никому, кроме моей жены.
Пока они не допили коньяк, директор все распинался о чуждом и совсем ему не симпатичном волчьем мире капитала. Приятно утонув в теплой скрипящей коже кресла. Юрьев не возражал седовласому рассказчику, жалующемуся на свое нелегкое бремя директорства
- Эх, махнуть бы сейчас на охоту!-мечтательно вздохнул жалобщик - как поговаривали в институте, никудышный охотник, ничего не смыслящий ни в оружии, ни в охотничьих трофеях.
- Вы, Анатолий Иванович, наверное, недоумеваете, почему стари\" поручил это дело именно вам, простому физику, ведь так? Так, так! Вы ведь у нас работаете около пятнадцати лет? Ну и кто, скажите, кроме рядового аналитика, может знать все тонкости ядерного анализа вещества, все, так сказать, хитрости? Только непосредственный исполнитель, такой вот дотошный, как вы.. Смотрите-ка, ведь вы ничтожное это превышение над предельно допустимой дозой подцепили. Браво, отличная работа! Я всегда, на всех совещаниях не устаю повторять: доверяйте рядовому персоналу, доверяйте, никто лучше их не знает нашей специфики. Должен вам сказать, Анатолий Иванович, что я в вас не ошибся, молодчина, высоко держите марку института!
Итак, в доме профессора Раппа я и встретил того самого Франца Диркопфа, о котором упомянул в самом начале этого повествования. Ему было около тридцати, когда я увидел его в первый раз. Это был высокий господин с очень белой кожей, волосами, светлыми, как песок, и с бесцветными бегающими глазами. Он был приват-доцентом Баттенбергского университета, работал в той же области, что и Рапп, и был любимым учеником профессора. Он часто приходил в дом на Зеленой улице и всегда был желанным гостем для его обитателей. Правда, с Гедвигой у него, по-видимому, были сложные отношения. Она зло подтрунивала над ним и старалась уколоть намеками, которые третьему лицу были непонятны. Он отвечал вежливо, но иногда в его вежливости чувствовалась какая-то натянутость, а когда ему казалось, что на него никто не смотрит, в его бесцветных глазах вспыхивала злость. Гедвига же, если он был занят разговором, изредка бросала на него быстрые взгляды, и тогда на лице ее – казалось мне – можно было прочитать выражение печали, даже страдания.
Юрьев только широко улыбался пьяной своей улыбкой в продолжение этой директорской тирады; все никак не мог поверить счастливому повороту судьбы.
Пожалуй, я не сумел бы назвать причину моей антипатии, но только доктор Диркопф не нравился мне. Никакие славословия господина и госпожи Рапп и их дочери, превозносивших его до небес, не могли заглушить неясное чувство неприязни, которое внушали мне его бесцветные юркие глазки и подчеркнутая любезность.
- Да-а, и ведь никто, кроме вас, таких вот рядовых, но ответственных и высокопрофессиональных физиков, не представляет, сколь условны все эти рамки и ограничения,- продолжал тем временем директор.- Ну, скажите на милость, какая-то пара-тройка лишних десятков микрокюри - и уже нельзя, некондиция. То есть вредно, опасно. Помилуйте, да кто же эту опасность выдумал? Столичные чиновники: всякие СЭСы*, Атомнадзоры. Подумать только, Мария Склодовская брала в руки радиевые образцы, по своей активности в тысячи раз превышавшие эти самые предельно допустимые дозы, и ничего. Сам я, будучи еще студентом, ежедневно возился с радионуклидными источниками, даже таскал их в кармане, и здоров, как видите. До пятидесяти шести дотянул и еще на пару десятков рассчитываю... Да кому же тогда все эти немыслимые рамки нужны? Все им, чиновникам. Ведь иначе придется им подыскивать себе новую работу. А тут сиди, выдавай или не выдавай разрешения - только и всего, да надувайся, как жаба, от сознания собственной исключительности... Да, был Чернобыль. Был. Сие - факт истории... Но ведь там мы-то с вами знаем! - активность почв и грунтов была в сотни, тысячи раз выше. Или вот взять хотя бы наши пески: в них, благодаря изотопу калий-сорок, активность иной раз такая же, как в этих самых отходах будет. Верно?
Франц Диркопф, как я узнал позже, с самого своего рождения был связан с домом на Зеленой улице. Его родители занимали домик привратника; отец был садовником и служил у профессора, мать убирала комнаты. Обычно она приводила с собой маленького Франца. Профессору нравился смышленый мальчик, которого с первого же дня неотразимо влекло к книгам из его богатой библиотеки. Он рассказал мне, как однажды массивный Филон[1] в переплете из свиной кожи чуть не убил маленького Франца. А позднее Рапп, не жалея средств, помог одаренному юноше получить образование и открыл ему путь к блестящей карьере.
Юрьев был согласен с директором. Все эти нормы берутся чиновниками с потолка. Вопрос в должной степени еще нигде в мире не изучен. Вон, иные деревни и по сей день стоят прямо на урановых месторождениях, и народ тамошний десятилетиями радоновую воду пьет да еще и похваливает. И смертность у них не выше, чем в других местах, и рождаемость не хуже. Да и дети нормальными рождаются, а не с двумя головами... Никто толком так до сих пор и не знает даже, сколько рентген должен получить человек для летального исхода. Кому не хватит и шестисот, а кому и двухсот достаточно. Очень уж индивидуально реагирует организм на радиацию...
Я встречал молодого приват-доцента неоднократно, и не только в доме на Зеленой улице. Как-то раз я встретил его в кафе. Он сидел недалеко от меня в небольшой компании: мужчина с жирными складками на затылке, женщина и девушка. Очевидно, они хорошо поели и много выпили, за их столиком было шумно. Девушка, молодая, сильно накрашенная, сидела в небрежной, ленивой позе и тупо глядела на Диркопфа, так, словно он был ее собственностью.
Но ведь есть инструкция, где черным по белому выведены все нормы, и, согласно ей, отходы, что томятся теперь на судне, должны благополучно вернуться, так сказать, на круги своя - к отправителю груза, в Европу.
Юрьев думал о том, что если он подпишет акт, фактически пропускавший груз на Урал, то в целом, конечно, не пойдет против истины. Превышение над узаконенной инструкцией дозой было незначительным, а сама активность груза просто смехотворной по сравнению с тем материалом, с которым он обычно имел дело...
Когда его знакомые ушли, Диркопф подошел к моему столу и, очевидно, желая сгладить невыгодное впечатление, которое могло у меня сложиться, заговорил со мной тоном величайшей откровенности, как с давним и надежным другом. Господин Шеффлер, с которым я его только что видел, был хорошим знакомым его отца, начал он, как бы оправдываясь. Франц Диркопф выпил совсем немного, но быстро захмелел и разоткровенничался больше, чем хотел бы. Он пространно, со всеми подробностями, рассказывал мне о доме на Зеленой улице. Полушутя, полусерьезно вспоминал он, что все вещи в этом доме были для него живыми. Он рассказывал образно. Совсем малышом он отправлялся в кругосветное путешествие вокруг гигантского письменного стола – это была эпоха великих открытий; иногда, тайком, он даже взбирался на этот стол и сидел там среди бумаг и книг, подобрав под себя ноги, – он плыл на корабле, о котором знал из рассказов отца, плыл по бурному морю, где отовсюду грозила опасность, но все было необычайно увлекательно. Он стоял с сильно бьющимся сердцем перед сивиллой и ждал, чтобы она открыла глаза. Большой фолиант Филона представлялся ему злым и опасным зверем, однажды он начал дразнить его, зверь сначала лежал смирно, а потом чуть не убил его. Он бывал в этом доме бесчисленное множество раз, признавался он мне, но каждый раз, входя в него, он словно переступал порог нового мира, полного притягательной силы и опасности. Ребенком он нередко чувствовал себя там как в церкви; порой и сейчас, приходя в этот дом, он робеет, как школьник перед экзаменом. Он умел передавать свои чувства, я великолепно понимал, как неразрывно, живыми нитями, он был связан с этим домом, как весь он был полон почтительного благоговения, неодолимого желания, любви, страха и зависти.
- Но ведь не могу же я подписать акт на пропуск груза на основании собственного заключения, из которого следует, что груз по гамма-активности не прошел, а вы, в свою очередь, не можете отменить или изменить инструкцию. Я с вами согласен, но как же мне быть?
Услышав, что мне известно о великом открытии профессора, он на минуту смутился, но тут же заговорил со мной еще более доверительно. Он с жаром рассуждал о значении этой находки. Как должен гордиться профессор! Ведь уже восемнадцать столетий христианские церкви всех направлений ищут с неутомимым усердием такой источник! Потом, не без некоторой горечи, он добавил, что сделать такое открытие – это не только большая заслуга, но и удача. Для этого необходима совокупность бесчисленного множества благоприятных условий: нужны время и деньги, нужны длительные поездки – даже без определенной цели, нужно быть меценатом, коллекционером, который всегда может заплатить и заставить библиотекарей, архивариусов и антикваров служить себе.
- Эх, молодой человек,-досадливо произнес директор,- я бы и сам подписал этот акт,| да не могу, НР тот уровень. Вот мы тут с вами! обмениваемся мнениями (Юрьев хмыкнул), и вижу я, что мыслим мы одинаково, мыслим как высокопрофессиональные специалисты, как знатоки... Так неужели мы, физики, пойдем на поводу у чиновников и позволим им творить, как теперь принято выражаться, беспредел? Ради истины, Анатолий Иванович, ради ее, родимой, мы просто пойдем на хитрость.
Затем Франц Диркопф с улыбкой заговорил о маленькой безобидной слабости профессора – о той ревнивой недоверчивости, с которой он прятал от всех свою находку. Эту цитату из Симмаха он, разумеется, и от него, Диркопфа, тоже держал в тайне. Диркопф очень сожалеет об этом. Дело в том, пояснил он, что, как бы ценен ни был сам текст документа, важно еще и то, как будет он использован именно при первой публикации. И если бы профессор позволил мне или ему или нам обоим принять участие в работе над первым описанием личности Христа на основании достоверных исторических документов, если бы он призвал на помощь творческие силы более молодых людей, это отнюдь не принесло бы вреда.
- На какую хитрость?
Но профессор был непоколебим, и даже когда два месяца спустя состоялось обручение Гедвиги с Францем Диркопфом, он упрямо и весело заявил, что доверил Францу свою дочь, но не цитату из Симмаха.
Еще до обручения Франца Диркопфа с Гедвигой к власти пришел Гитлер. Германия погрузилась во мрак, искусство и наука прекратили свое существование, большинство видных ученых, писателей, художников покинули страну.
- Ах, да что же здесь непонятного? Ну просто перепишем заключение, где цифра будет соответствовать той, чиновничьей! Так и быть, не будем дразнить гусей и доказывать с высоких трибун, что принципиальной разницы между двумя этими цифрами нет, и обе они ничтожны по сравнению с действительно опасными и губительными для человека... Вот я тут уже и новое заключение подготовил. Оцените, Анатолий Иванович. Чего тянуть, пусть едет этот чертов груз на Урал, страна получает деньги, а рядовой физик Анатолий Иванович Юрьев-славу... Да, вот еще и приказ о вашем назначении. Ваш-то завлаб на пенсию попросился. Чего же задерживать старика?
Профессор Карл Фридрих Рапп остался, несмотря на то, что мог пострадать из-за своей репутации человека свободомыслящего. Он, видимо, не хотел прекращать свою большую работу, уже близившуюся к концу, и нуждался в книгах, которые ему не разрешили бы взять с собой за границу.
Уже взяв ручку, любезно протянутую ему директором, Юрьев понял, что его купили, но дорого или не очень - этого понять он пока не мог.
Из газет я узнал о его смерти. О том, что произошло в доме на Зеленой улице в первые годы существования Третьей империи, я узнал от фрау Паулины Рапп и Гедвиги, с которыми встретился впоследствии в Лондоне.
Разрешите мне немного подумать, ну, хотя бы до завтра. Вы правы, я все понимаю, Юрьев уже успел достаточно протрезветь, что бы невооруженным глазом увидеть в ситуации какой-то подвох с далеко идущими последствиями, но все же моя профессиональная репутация может пострадать, ведь данные могут перепроверить и здесь, и там, на Урале...
Франц Диркопф принимал самое горячее участие в обсуждении вопроса о том, следует ли уезжать из Германии. Он соглашался с профессором, считавшим себя не вправе бросать свой труд, и так как профессор остался, остался, разумеется, и он. Впрочем, Франц Диркопф нисколько не был скомпрометирован в политическом отношении. Однако вскоре стало ясно, что женитьба на дочери либерально настроенного профессора не может не повредить его карьере, и поэтому в доме на Зеленой улице пришли к общему решению отложить свадьбу до краха Гитлера, который, конечно, не за горами.
Да что вы о своей репутации беспокоитесь, что из мухи слона делаете? уже раздраженным, не терпящим возражения тоном, говорил возбужденный Игорь Сергеевич. Не будет никто проверять больше, а если и проверят, так что из того: небось, сами специалисты и не хуже нас с вами понимают, что все эти нормы и дозы херня.
Но власть Гитлера укрепилась. Профессор Рапп страдал от новых порядков в государстве, и работа его двигалась очень медленно. К тому же становилось все очевиднее, что он пишет в стол: выводы профессора противоречили тенденциям «церкви германских христиан»[2], созданной национал-социалистами, и власти не разрешили бы напечатать его труд.
И все же позвольте мне до завтра подумать, просительным тоном произнес Юрьев и встал с извиняющейся улыбкой на губах.
Тогда Диркопф предложил, чтобы профессор все-таки позволил ему принять участие в работе и открыл доступ к своим материалам. Он достаточно гибок и сможет изложить основные идеи труда так, чтобы власти ни к чему не могли придраться. Но только книга должна выйти в свет под его, Диркопфа, именем, хотя, конечно, он даст в ней правильное освещение заслугам профессора, сделавшего такое замечательное открытие. Старый профессор долго не мог понять, о чем идет речь. А поняв, закричал вне себя: «Подлец!» – и с этого дня перестал пускать Диркопфа к себе в дом.
Лицо Игоря Сергеевича вдруг приняло сердитое выражение с рвущимися на свободу нотками свирепости. Он недовольно поглядел сначала на пустую коньячную бутылку, потом на замусоленный костюм Юрьева и резко произнес:
Диркопф не сдался. Он обратился к помощи Гедвиги. Доказывал ей, что, если профессор будет упорствовать, он вообще вряд ли дождется опубликования своих материалов; мало того, наука рискует утратить их навсегда. Долго убеждал ее Франц, рассказывала Гедвига, и в его настойчивых уговорах звучала такая тревога, что порой она, хотя и знала в глубине души, что он подлец, готова была поверить в бескорыстие его доводов.
- Завтра в девять утра ко мне. Только без фокусов. Стране нужны деньги, а институту репутация. Вы внесены в список экспертов приказом, и никто, кроме вас, к сожалению, уже не может дать заключения.
- Даже если я умру? - попробовал было пошутить на прощанье Юрьев, но тут же прикусил язык - седовласый хозяин кабинета смотрел на него с плохо скрываемым презрением.
Это я хорошо понимал. Я представлял себе, какой вид был у Диркопфа, когда он убеждал девушку. Высокий, стройный, с привлекательным лицом, стоял он перед ней, погрузив свой бесцветный взгляд в самую глубину ее глаз, и льстивым голосом произносил слова, в которых была смесь мнимой рассудительности и нежности.
В тот же вечер Юрьев запил. Он чувствовал, что его подставляют. Хотя, конечно, ничего страшного и принципиального в предложенном директором варианте заключения не было: ну что там лишние двадцать тридцать микрокюри, которые даже ни чего не меняют в радиационной обстановке?
И все же здесь был подлог, и с юридической точки зрения Юрьев, пусть совсем чуть-чуть одним боком, но становился вне закона.
До этого времени он старался не занимать определенной позиции по отношению к Третьей империи и основанной ею церкви. Но теперь новые хозяева чувствовали себя достаточно сильными, чтобы от каждого потребовать недвусмысленного «да» или «нет». К Диркопфу подступились прямо. Он должен был ясно высказать свои убеждения – иначе ему грозила потеря должности. Перед ним стоял выбор: предать свою науку или покинуть страну. Наверно, это был нелегкий выбор для него.
О, с какой радостью он оставил бы в заключении те цифры, которые получил, но разъяснил бы при этом, что ничего страшного в них нет и что эти самые предельно допустимые дозы можно без ущерба для здоровья людей хоть сейчас увеличить до полученных им этих самых злосчастных цифирей... Но Юрьев понимал, что так не сделать, что есть инструкция с нормами и дозами и что нужно либо обмануть без особого ущерба для истины, либо теперь уж точно вылететь из института с волчьим билетом.
Он остался. Он заключил мир с Третьей империей. Он не сказал свое «да» громко и во всеуслышание, – этого ему не хотелось, – но все-таки он сказал «да». В своей статье в ежемесячном журнале «Вопросы библейской критики» он по-прежнему выступил как представитель школы профессора Раппа. Но теперь он давал его тезисам новую интерпретацию, угодную «германским христианам». В другой статье он лишь слегка извратил эти тезисы, в третьей поставил перед ними обратный знак. Теперь Христос страждущий сменился «Христом, которого породила фантазия германцев, готским Кристом-меченосцем».
Понимал и не мог выбрать. Не мог выбрать и наливался горькой отравой.
Вскоре после появления этой статьи умер профессор Рапп.
\"А что старику-то надо? Чего он так печется об этом треклятом грузе? Денежки-то не ему пойдут, а казне. Или тут свой, особый интерес? Вон как навалился, сначала все в жилетку плакался, а потом чуть не проглотил вместе с дерьмом. Думает, если коньячку алкашу налил, то алкаш уже и служить, как жучка, должен. \"Рядовой физик, профессионал, молодчина\",-словно не знает, кто я на самом деле. Интересно, какой у него тут интерес, если, конечно, исключить банальную взятку?\"
Франц Диркопф явился в дом на Зеленой улице. Он был потрясен. Предложил женщинам всяческую помощь. Принял участие в погребении. Неустанно произносил речи. Писал некрологи, «звучные, пустые некрологи» – добавила Гедвига.
На следующее утро Юрьев на работу не пошел: решил не принимать никакого решения, то есть вообще ничего не подписывать. \"Проглотил\" стакан и отключил телефон.
Очень скоро стало ясно, куда он метит. Он вызвался разобрать и опубликовать литературное наследие профессора. Он дал понять его вдове и дочери, что власти могут принудить их выдать рукописи, ссылаясь на принципы Третьей империи, согласно которым наука принадлежит обществу, а общественное благо стоит выше личного.
Вечером, после обычной прогулки по \"местам боевой славы\" с рукопожатиями и бессмысленными разговорами у пивных киосков с кружкой мутной кислятины в руках Юрьев в не вполне вменяемом состоянии с интересом выслушал дома упреки Игоря Сергеевича, который вышел на связь, как только пьяный \"молодчина\" включил телефон.
Юрьев выслушал директора молча, никак не реагируя на его угрозы в виде прямых ссылок на тридцать третью статью.
Не жалея усилий, старался Диркопф уговорить женщин. Ему пришлось убедиться в их непреклонности. Он перестал бывать в доме на Зеленой улице.
Игорь Сергеевич кричал, что подписать документ необходимо немедленно и что он, директор, большой ученый и общественный деятель, сейчас же лично приедет к нему, обыкновенному инженеру, злостному пьянице и прогульщику, чтобы покончить с этим ничтожным делом, которое отняло у него десять лет жизни, а у государства, может быть, веру в советских ученых...
Он женился на Тильде Шеффлер, дочери гаулейтера, того самого человека с жирными складками на затылке, которого я видел тогда с ним вместе в кафе. Он получил кафедру профессора Раппа и чин государственного советника.
Пока Юрьев был пьян, его нервы слабо реагировали на угрозы, но, как только хмель начинал проходить, страх наваливался на него и сознание, мучительно паникуя, искало выход из создавшейся ситуации. Но выхода не было, и Юрьев, чтобы успокоиться, принимал стакан.
На другой день вновь позвонил Игорь Сергеевич и уже срывающимся голосом попросил Юрьева забыть свои вчерашние угрозы, поскольку жизнь тяжелая и с кем не бывает (это в смысле запоя!).
Систематизацию рукописей профессора довести до конца не удалось. Фрау Рапп и ее дочь вызвали в полицию. Их поставили в известность, что теперь, после смерти профессора, его труды все больше и больше превращаются в источник враждебных государству идей. Для непокорных церковных кругов его сочинения служат агитационным материалом. Можно подозревать, что и наследие его будет использоваться так же.
Он приглашал Юрьева поскорее вернуться в родной коллектив к выполнению своих священных обязанностей. Юрьев тогда подумал:
За женщинами был установлен полицейский надзор. Начались обыски. Друзья и знакомые в страхе отшатнулись от неблагонадежных.
\"Что ему еще от меня надо? Ведь подпись мою они и подделать могут. Эка невидаль, любая лаборантка скопирует за шоколадку\".
А потом как-то раз Гедвигу вызвали в полицию одну. Она ушла и больше не вернулась в дом на Зеленой улице.
Фрау Паулина бросилась в полицию, она бегала из одного ведомства в другое, часами просиживала в передних государственных и партийных главарей. Никто ничего не знал, никто не мог или не хотел сообщить ей о судьбе дочери.
Но, видно, не хотели копировать, не могли почему-то.
Наконец, доведенная до отчаяния, она обратилась к Диркопфу.
Тот разыграл невероятный испуг.
На четвертый день затворничества, когда деньги, вырученные им от продажи на барахолке кассетного магнитофона, подошли к концу и Юрьеву уже грозила неминуемая расплата в виде долгой похмельной ломки, на квартиру к нему нагрянули два прямоугольных молодых джентльмена в тяжелых кожаных куртках.
– Почему же вы сразу не пришли ко мне? – спросил он с упреком. Он был крайне встревожен и обещал сделать все, что в его силах.
Джентльмены с предельной ясностью сообщили опухшему Юрьеву, что в его руках находится судьба многих людей, которые затратили и деньги, и энергию, и нервы, чтобы доставить сей груз в страну, и теперь хотели бы не то что не потерять все это из-за какого-то плюгавого инженеришки, а даже и приумножить вложенные средства в соответствии со всеми законами рынка.
На другой день он позвонил. Ему удалось узнать, где находится Гедвига. Он сам и папаша Шеффлер просили обращаться с ней помягче, он надеется, что их ходатайство поможет. Однако причин ее ареста он пока не мог установить.
С вежливыми улыбочками они сообщили смертельно бледному Юрьеву, что эти самые люди пойдут на все, но деньги свои во что бы то ни стало приумножат. О, конечно, они не какие-то там гангстеры из Чикаго, чтобы стрелять в неугодных им или топить их в общественных сортирах, а деловые интеллигентные люди, которые прежде всего стараются убедить человека в его неправоте, а уж потом с явной неохотой находят более радикальное средство воздействия...
Еще день спустя он пришел в дом на Зеленой улице. Сообщил фрау Паулине, что власти каким-то образом пронюхали о спрятанных профессором материалах. Может быть, сама фрау Паулина неосторожно обмолвилась о них, а может быть, сообщил кто-то третий, неизвестный им человек, – ведь вполне вероятно, что профессор еще кому-нибудь открыл свою тайну. Он, Диркопф, конечно, знает, что бумаги, оставшиеся после профессора, имеют чисто научный интерес, их при всем желании не используешь в политике. Но как вобьешь это в полицейские мозги? Пожалуй, единственное средство убедить полицию в том, что рукопись безвредна в политическом отношении, – выдать ей эту рукопись.
Джентльмены потребовали также вернуть им остаток порошка. Юрьев попробовал были соврать, что рассыпал порошок, когда производил измерения, но молодые люди так крепко прижали его к стенке и так жарко задышал в лицо, что он тут же раскололся и все рассказал, правда, в последний момент не совсем точно назвав им адрес Крестовского. Очень уж не хотелось впутывать в это дело приятеля.
Фрау Паулина пришла в отчаяние. Диркопф просил, мягко, но напористо уговаривал ее передать ему содержимое несгораемого шкафа. Ведь он любил Гедвигу, он и сейчас еще любит ее, он не в силах вынести мысль, что она все еще в лагере, он не понимает, как может колебаться фрау Паулина. Она отказалась.
- Если вы нас обманули, уважаемый, та нам жаль вашу любящую мать. Совсем негоже заставлять стариков оплакивать своих детей. Вы нас поняли, уважаемый?
– Три дня я отказывалась, – продолжала она, – три ночи я не спала.
- Трудно не понять,- ответил Юрьев, всё время пытаясь пригладить ладонью на лысой голове несуществующую прическу.
Потом, обессиленная, она сообщила Францу Диркопфу, где находится сейф: в Штутгарте, в Немецком банке. Они поехали туда – фрау Паулина и Диркопф – и открыли ящик.
Когда джентльмены, совсем не шуточно улыбаясь, ушли, заняв поспешно согласившемуся со всеми их доводами Юрьеву на поправку здоровья, бедный \"рядовой инженер\" еще некоторое время ощущал на липкой от пота спине неприятные мурашки.