– Нет, я убью его! Вам, может, и все равно, Долли Роулинс, а мне…

Я встречал молодого приват-доцента неоднократно, и не только в доме на Зеленой улице. Как-то раз я встретил его в кафе. Он сидел недалеко от меня в небольшой компании: мужчина с жирными складками на затылке, женщина и девушка. Очевидно, они хорошо поели и много выпили, за их столиком было шумно. Девушка, молодая, сильно накрашенная, сидела в небрежной, ленивой позе и тупо глядела на Диркопфа, так, словно он был ее собственностью.

В мгновение ока Долли оказалась перед Линдой, та даже не успела закончить предложение. От тяжелой пощечины молодую женщину качнуло.

Когда его знакомые ушли, Диркопф подошел к моему столу и, очевидно, желая сгладить невыгодное впечатление, которое могло у меня сложиться, заговорил со мной тоном величайшей откровенности, как с давним и надежным другом. Господин Шеффлер, с которым я его только что видел, был хорошим знакомым его отца, начал он, как бы оправдываясь. Франц Диркопф выпил совсем немного, но быстро захмелел и разоткровенничался больше, чем хотел бы. Он пространно, со всеми подробностями, рассказывал мне о доме на Зеленой улице. Полушутя, полусерьезно вспоминал он, что все вещи в этом доме были для него живыми. Он рассказывал образно. Совсем малышом он отправлялся в кругосветное путешествие вокруг гигантского письменного стола - это была эпоха великих открытий; иногда, тайком, он даже взбирался на этот стол и сидел там среди бумаг и книг, подобрав под себя ноги, - он плыл на корабле, о котором знал из рассказов отца, плыл по бурному морю, где отовсюду грозила опасность, но все было необычайно увлекательно. Он стоял с сильно бьющимся сердцем перед сивиллой и ждал, чтобы она открыла глаза. Большой фолиант Филона представлялся ему злым и опасным зверем, однажды он начал дразнить его, зверь сначала лежал смирно, а потом чуть не убил его. Он бывал в этом доме бесчисленное множество раз, признавался он мне, но каждый раз, входя в него, он словно переступал порог нового мира, полного притягательной силы и опасности. Ребенком он нередко чувствовал себя там как в церкви; порой и сейчас, приходя в этот дом, он робеет, как школьник перед экзаменом. Он умел передавать свои чувства, я великолепно понимал, как неразрывно, живыми нитями, он был связан с этим домом, как весь он был полон почтительного благоговения, неодолимого желания, любви, страха и зависти.

– Не смей говорить, будто мне наплевать на мужа! – рявкнула Долли. – Я видела, как тебе не наплевать на своего, так что прекращай истерику, сядь и заткнись!

Линда медленно опустилась на ящик. Прикрывая рукой пылающую щеку, она боролась со слезами горя, боли и смущения.

Услышав, что мне известно о великом открытии профессора, он на минуту смутился, но тут же заговорил со мной еще более доверительно. Он с жаром рассуждал о значении этой находки. Как должен гордиться профессор! Ведь уже восемнадцать столетий христианские церкви всех направлений ищут с неутомимым усердием такой источник! Потом, не без некоторой горечи, он добавил, что сделать такое открытие - это не только большая заслуга, но и удача. Для этого необходима совокупность бесчисленного множества благоприятных условий: нужны время и деньги, нужны длительные поездки даже без определенной цели, нужно быть меценатом, коллекционером, который всегда может заплатить и заставить библиотекарей, архивариусов и антикваров служить себе.

Ширли словно примерзла к месту. Боже, ну и крутой нрав у Долли! Девушка никогда раньше не видела, чтобы Долли теряла самоконтроль, и теперь с трудом верила своим глазам.

Затем Франц Диркопф с улыбкой заговорил о маленькой безобидной слабости профессора - о той ревнивой недоверчивости, с которой он прятал от всех свою находку. Эту цитату из Симмаха он, разумеется, и от него, Диркопфа, тоже держал в тайне. Диркопф очень сожалеет об этом. Дело в том, пояснил он, что, как бы ценен ни был сам текст документа, важно еще и то, как будет он использован именно при первой публикации. И если бы профессор позволил мне или ему или нам обоим принять участие в работе над первым описанием личности Христа на основании достоверных исторических документов, если бы он призвал на помощь творческие силы более молодых людей, это отнюдь не принесло бы вреда.

Вдова Гарри Роулинса снова села, сделала очередную затяжку и вернулась к своим записям, как будто ничего не произошло.

Но профессор был непоколебим, и даже когда два месяца спустя состоялось обручение Гедвиги с Францем Диркопфом, он упрямо и весело заявил, что доверил Францу свою дочь, но не цитату из Симмаха.

Из-под копны черных волос донесся дрожащий голос Линды:

Еще до обручения Франца Диркопфа с Гедвигой к власти пришел Гитлер. Германия погрузилась во мрак, искусство и наука прекратили свое существование, большинство видных ученых, писателей, художников покинули страну.

– И почему это вы всегда правы?

Профессор Карл Фридрих Рапп остался, несмотря на то, что мог пострадать из-за своей репутации человека свободомыслящего. Он, видимо, не хотел прекращать свою большую работу, уже близившуюся к концу, и нуждался в книгах, которые ему не разрешили бы взять с собой за границу.

Перед тем как ответить, Долли медленно выдохнула длинную струю дыма:

– Потому что тебе двадцать шесть лет, а мне сорок шесть. И я за все плачу. – Она перевела взгляд на побледневшую от страха Ширли. – Ты не заваришь нам чая, дорогуша? – спросила Долли, и девушка без единого звука отправилась на кухню.

Из газет я узнал о его смерти. О том, что произошло в доме на Зеленой улице в первые годы существования Третьей империи, я узнал от фрау Паулины Рапп и Гедвиги, с которыми встретился впоследствии в Лондоне.

На красной скуле Линды медленно проступали следы пальцев.

Франц Диркопф принимал самое горячее участие в обсуждении вопроса о том, следует ли уезжать из Германии. Он соглашался с профессором, считавшим себя не вправе бросать свой труд, и так как профессор остался, остался, разумеется, и он. Впрочем, Франц Диркопф нисколько не был скомпрометирован в политическом отношении. Однако вскоре стало ясно, что женитьба на дочери либерально настроенного профессора не может не повредить его карьере, и поэтому в доме на Зеленой улице пришли к общему решению отложить свадьбу до краха Гитлера, который, конечно, не за горами.

– Прости, – сказала Долли. – Я не должна была этого делать.

Но власть Гитлера укрепилась. Профессор Рапп страдал от новых порядков в государстве, и работа его двигалась очень медленно. К тому же становилось все очевиднее, что он пишет в стол: выводы профессора противоречили тенденциям \"церкви германских христиан\", созданной национал-социалистами, и власти не разрешили бы напечатать его труд.

Тогда Диркопф предложил, чтобы профессор все-таки позволил ему принять участие в работе и открыл доступ к своим материалам. Он достаточно гибок и сможет изложить основные идеи труда так, чтобы власти ни к чему не могли придраться. Но только книга должна выйти в свет под его, Диркопфа, именем, хотя, конечно, он даст в ней правильное освещение заслугам профессора, сделавшего такое замечательное открытие. Старый профессор долго не мог понять, о чем идет речь. А поняв, закричал вне себя: \"Подлец!\" - и с этого дня перестал пускать Диркопфа к себе в дом.

Линда встала и отошла подальше, пока с ее губ не сорвалось что-нибудь дерзкое. Долли ничуть не волновало настроение Линды, и потому она продолжала так, будто ее краткое извинение решило все их взаимные проблемы.

– Вы ведь понимаете, что это значит? Нам тоже придется искать четвертого человека.

Диркопф не сдался. Он обратился к помощи Гедвиги. Доказывал ей, что, если профессор будет упорствовать, он вообще вряд ли дождется опубликования своих материалов; мало того, наука рискует утратить их навсегда. Долго убеждал ее Франц, рассказывала Гедвига, и в его настойчивых уговорах звучала такая тревога, что порой она, хотя и знала в глубине души, что он подлец, готова была поверить в бескорыстие его доводов.

– Только не мужчину! – подала с кухни голос Ширли. – Если мы позовем парня, то половина Лондона будет знать, что мы задумали.

Это я хорошо понимал. Я представлял себе, какой вид был у Диркопфа, когда он убеждал девушку. Высокий, стройный, с привлекательным лицом, стоял он перед ней, погрузив свой бесцветный взгляд в самую глубину ее глаз, и льстивым голосом произносил слова, в которых была смесь мнимой рассудительности и нежности.

– Да, я бы тоже предпочла женщину. В записях Гарри я не нашла никого, кому могла бы полностью довериться, так что, возможно, нам придется все отложить, чтобы хватило времени на поиски подходящей кандидатуры.

До этого времени он старался не занимать определенной позиции по отношению к Третьей империи и основанной ею церкви. Но теперь новые хозяева чувствовали себя достаточно сильными, чтобы от каждого потребовать недвусмысленного \"да\" или \"нет\". К Диркопфу подступились прямо. Он должен был ясно высказать свои убеждения - иначе ему грозила потеря должности. Перед ним стоял выбор: предать свою науку или покинуть страну. Наверно, это был нелегкий выбор для него.

– Господи! – нетерпеливо воскликнула Линда. – Если женщина – это все, что нам нужно, то я найду ее вам.

Он остался. Он заключил мир с Третьей империей. Он не сказал свое \"да\" громко и во всеуслышание, - этого ему не хотелось, - но все-таки он сказал \"да\". В своей статье в ежемесячном журнале \"Вопросы библейской критики\" он по-прежнему выступил как представитель школы профессора Раппа. Но теперь он давал его тезисам новую интерпретацию, угодную \"германским христианам\". В другой статье он лишь слегка извратил эти тезисы, в третьей поставил перед ними обратный знак. Теперь Христос страждущий сменился \"Христом, которого породила фантазия германцев, готским Кристом-меченосцем\".

– Я сама ее найду, – отрезала Долли.

Вскоре после появления этой статьи умер профессор Рапп.

Она не допустит, чтобы кто-то другой принимал столь важное решение, как подбор нового члена их команды.

– Ладно, вы же босс, – хмыкнула Линда.

Франц Диркопф явился в дом на Зеленой улице. Он был потрясен. Предложил женщинам всяческую помощь. Принял участие в погребении. Неустанно произносил речи. Писал некрологи, \"звучные, пустые некрологи\" - добавила Гедвига.

– И если тебя это не устраивает, ты знаешь, что делать! Возвращайся в постель к своему любовничку. Уверена, он всем для тебя хорош. А если и нет, то найдется другой, глазом не успеешь моргнуть.

Очень скоро стало ясно, куда он метит. Он вызвался разобрать и опубликовать литературное наследие профессора. Он дал понять его вдове и дочери, что власти могут принудить их выдать рукописи, ссылаясь на принципы Третьей империи, согласно которым наука принадлежит обществу, а общественное благо стоит выше личного.

Выходящая из кухни Ширли понятия не имела, о чем говорит Долли, и уточнять не собиралась. Линда с пылающим взором готова была уже броситься на Долли, но Ширли с чашками чая на подносе поспешно перегородила ей путь, и это заставило Линду отступить. Мольбу в глазах Ширли невозможно было игнорировать, поэтому Линда взяла чашку и опять отошла от Долли. Ширли села между ними.

Не жалея усилий, старался Диркопф уговорить женщин. Ему пришлось убедиться в их непреклонности. Он перестал бывать в доме на Зеленой улице.

– Вы сказали, что у нас «проблемы» – во множественном числе, – заговорила Ширли, отмахиваясь от сигаретного дыма Долли.

Он женился на Тильде Шеффлер, дочери гаулейтера, того самого человека с жирными складками на затылке, которого я видел тогда с ним вместе в кафе. Он получил кафедру профессора Раппа и чин государственного советника.

– Братья Фишеры всерьез взялись за нас и теперь не отстанут. Ко мне они уже приходили, изуродовали весь дом, а в следующий раз изуродуют мне лицо. Потом примутся за вас.

Систематизацию рукописей профессора довести до конца не удалось. Фрау Рапп и ее дочь вызвали в полицию. Их поставили в известность, что теперь, после смерти профессора, его труды все больше и больше превращаются в источник враждебных государству идей. Для непокорных церковных кругов его сочинения служат агитационным материалом. Можно подозревать, что и наследие его будет использоваться так же.

За женщинами был установлен полицейский надзор. Начались обыски. Друзья и знакомые в страхе отшатнулись от неблагонадежных.

Одно дело – ссоры вдов между собой, но Фишеры – это неприятности совсем другого порядка. Эта новость все меняла. Линда при желании может уйти, если отношения в их группе станут невыносимыми, и Долли позволит ей это сделать. Тони Фишер, напротив, любого разорвет на клочки лишь за то, что он повернулся к нему спиной.

А потом как-то раз Гедвигу вызвали в полицию одну. Она ушла и больше не вернулась в дом на Зеленой улице.

– Фишерам нужны тетради Гарри, и ответ «нет» их не устроит. Этот четвертый человек, кем бы он ни был, вряд ли сюда сунется. Я думаю, он давно смылся. – Долли видела, как в глазах Линды блеснула ненависть к трусу, который оставил ее Джо умирать медленной и мучительной смертью, и совершенно искренне пообещала: – Мы найдем его, Линда, и он свое получит, но пока лучше оставить все, как есть.

Линда отвела взгляд и направила его в бетонный пол, чтобы подруги не заметили слез в ее глазах.

Фрау Паулина бросилась в полицию, она бегала из одного ведомства в другое, часами просиживала в передних государственных и партийных главарей. Никто ничего не знал, никто не мог или не хотел сообщить ей о судьбе дочери.

– Мы с вами готовимся к ограблению, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас пострадал, – продолжала Долли. – Мы не высокие и сильные мужчины, мы женщины, но должны думать, как мужчины. Боксер Дэвис теперь работает на Фишеров. Я хорошо знаю этого громилу и готова биться об заклад, что сейчас он сообщает братьям свежие новости. И когда они услышат эти новости, то отстанут от нас раз и навсегда.

Наконец, доведенная до отчаяния, она обратилась к Диркопфу.

На лице Долли заиграла самодовольная усмешка. В ожидании, когда она заговорит снова, Ширли вдруг вспомнила их беседу в сауне, где впервые услышала про план совершить вооруженное ограбление. Что бы ни сказала Долли, надо готовиться к потрясению, подумала она. И была права.

Тот разыграл невероятный испуг.

– Я сказала Боксеру, что четвертым человеком – тем, кто сумел скрыться, – был Гарри. Боксер думает, что Гарри Роулинс жив, а когда он расскажет об этом Фишерам, те решат, что Гарри держит записи при себе. Это лучший способ защиты. Гарри был единственным человеком, который мог контролировать Фишеров благодаря тому, что было записано в тетрадях, поэтому нам нужно, чтобы Гарри был жив.

- Почему же вы сразу не пришли ко мне? - спросил он с упреком. Он был крайне встревожен и обещал сделать все, что в его силах.

– Почему вы так уверены в том, что Боксер все им расскажет? – спросила Ширли.

На другой день он позвонил. Ему удалось узнать, где находится Гедвига. Он сам и папаша Шеффлер просили обращаться с ней помягче, он надеется, что их ходатайство поможет. Однако причин ее ареста он пока не мог установить.

Еще день спустя он пришел в дом на Зеленой улице. Сообщил фрау Паулине, что власти каким-то образом пронюхали о спрятанных профессором материалах. Может быть, сама фрау Паулина неосторожно обмолвилась о них, а может быть, сообщил кто-то третий, неизвестный им человек, - ведь вполне вероятно, что профессор еще кому-нибудь открыл свою тайну. Он, Диркопф, конечно, знает, что бумаги, оставшиеся после профессора, имеют чисто научный интерес, их при всем желании не используешь в политике. Но как вобьешь это в полицейские мозги? Пожалуй, единственное средство убедить полицию в том, что рукопись безвредна в политическом отношении, - выдать ей эту рукопись.

– Расскажет. Он всегда был болтуном, особенно если выпьет. Я отдала ему кое-какую одежду Гарри и двести фунтов. Теперь тупица наверняка чувствует себя королем. – Долли допила чай и придвинула кружку к Ширли. – Я свяжусь с вами, как только что-нибудь решу с четвертым членом команды. – Затем она открыла сумку, вынула листок бумаги и протянула его Линде. – Это телефонный номер, по которому в случае крайней необходимости вы можете мне звонить. В телефонных справочниках его нет. Это линия в женском монастыре, где я помогаю. Оставьте для меня сообщение в любое время суток, мне его передадут. Заучите наизусть, а потом сожгите. – С этими словами Долли подхватила Вулфа и ушла.

Фрау Паулина пришла в отчаяние. Диркопф просил, мягко, но напористо уговаривал ее передать ему содержимое несгораемого шкафа. Ведь он любил Гедвигу, он и сейчас еще любит ее, он не в силах вынести мысль, что она все еще в лагере, он не понимает, как может колебаться фрау Паулина. Она отказалась.

Линда смотрела на цифры секунд десять, а затем отдала листок Ширли:

- Три дня я отказывалась, - продолжала она, - три ночи я не спала.

– У меня закончились спички, так что придется тебе его съесть.

Потом, обессиленная, она сообщила Францу Диркопфу, где находится сейф: в Штутгарте, в Немецком банке. Они поехали туда - фрау Паулина и Диркопф и открыли ящик.

Ширли тоже несколько раз повторила про себя номер и приготовилась сунуть бумагу в рот, но заметила, что Линда давится от смеха.

Ящик был пуст. Диркопф, всегда такой вежливый, не сдержался.

– Это шутка! Всего лишь шутка, Ширл.

- Вы солгали мне, - набросился он на фрау Паулину, - вы припрятали рукописи! Но ваши уловки вам не помогут.

У Ширли не было настроения шутить. Слишком трудный выдался день.

Однако для фрау Паулины это было такой же неожиданностью, как и для него. Она была убита горем. Что же станется с Гедвигой теперь, когда манускрипт исчез?

– Иногда я просто не выношу ее, – шепотом призналась Линда.

Диркопф заметил, что фрау Паулина была расстроена не меньше его. Он взял себя в руки. Попросил прощения. Они поехали обратно в Баттенберг. В дороге они молчали.

- Куда мог он спрятать рукопись? - спрашивал несколько раз Диркопф.

Ответ оказался не совсем таким, какой она ожидала:

– Думаю, она испытывает к тебе схожие чувства.

- Я сама не знаю, - отвечала фрау Паулина.

- Я и теперь не знаю этого, - добавила она, - и не пойму, почему Карл Фридрих так поступил со мной.

Линда возмущенно покосилась на подругу:

Я вспомнил о лукавой усмешке, с которой профессор показывал мне ключ от сейфа, и, кажется, догадался, почему он скрыл свое сокровище даже от фрау Паулины. Он, очевидно, опасался, что бесхитростная женщина может невольно выдать тайну, и лишил ее этой возможности.

– Она не имеет права говорить с нами, будто мы дети неразумные. По-моему, ты купила очень хорошие костюмы.

– Нет, Линда! Они совершенно не годятся для дела, и ты сама это понимаешь. Долли правильно рассердилась.

Вероятно, Францу Диркопфу пришли в голову те же соображения. Во всяком случае, под конец путешествия он, по словам фрау Паулины, стал опять таким, как всегда. Он еще раз попросил прощения, объяснив свою грубость исключительно любовью к Гедвиге, которую, как он подумал в первый момент, теперь будет значительно труднее вызволить из лагеря. Но сейчас, немного поразмыслив, он уже не смотрит на вещи так мрачно и, уж во всяком случае, сделает для ее освобождения все, что только сможет.

– Все равно – почему она кричит на нас и даже лупасит меня? Она же не босс.

Несомненно, уже во время этой поездки он составил план дальнейших действий. Женщины больше не могли ему помочь, они и в самом деле ничего не знали, они были только помехой. Надо было избавиться от них. Надо было завладеть домом. Диркопф предполагал, что рукопись находится где-то в доме. Профессор спрятал ее там в каком-нибудь чуланчике или в одном из бесчисленных закоулков, а может быть, закопал в саду.

– Босс. – Ширли говорила тихо и серьезно. – Если все это взаправду… она среди нас главная.

Гедвигу действительно вскоре выпустили. Но несколько дней спустя женщин вновь вызвали в полицию. Там им очень вежливо сообщили, что народ настроен к ним враждебно и есть основания опасаться эксцессов. Не хотелось бы ограждать их от народного гнева при помощи ареста. Для них было бы лучше уехать за границу. Если они согласны, им окажут всяческое содействие. Разрешение на выезд уже получено. В доме на Зеленой улице они, разумеется, должны все вещи, включая книги и мебель, оставить, как есть, для тщательного осмотра. Но немного денег и кое-что из ценностей им разрешается взять с собой. Им поставили срок. Десять дней.



- За два дня до нашего отъезда, - рассказывала Гедвига, - Франц пришел к нам в сопровождении полицейского чиновника. Он извинился, объяснив свой приход поручением осмотреть дом и проверить, все ли на месте, не исчезло ли что-нибудь. Он не считал возможным отклонить это поручение, так как нам, по его мнению, будет все-таки легче, если обыск произведет он, а не какой-нибудь бесчувственный, возможно, даже грубый чиновник. Сам он, конечно, ничуть не сомневается, что ни одна вещь из дому не исчезла, но власти все же дали приказ обыскать дом.

К десяти часам Линда, что называется, нализалась вдрызг и сидела в будке размена в игровом зале в районе красных фонарей в Вест-Энде с пьяной ухмылкой на лице. Но сколько бы алкоголя в ней ни было, она никогда не ошибалась с разменом. Чарли стоял у входа и с тревогой поглядывал в сторону стеклянной будки, где Линда то и дело прикладывалась к бутылке водки. Он боялся, что придет шеф, увидит, что Линда пьяна и горланит песни, и тогда ее уволят, да и его заодно. Чарли вздохнул и усмехнулся: если не можешь победить врага, стань ему другом. Он выплеснул остатки кофе на улицу, подошел к будке и через стекло посмотрел на Линду. Она не сразу смогла сфокусировать взгляд, но когда сумела, то расплылась в широченной улыбке:

Он искал долго. Четыре часа.

– Чарли, дружище! Как дела?

Чарли поднял свою пустую кружку и показал глазами на бутылку водки.

- Он пришел к нам в двенадцать минут одиннадцатого, - продолжала Гедвига свой рассказ, - и ушел без двух минут два. Я смотрела на часы. Нам кажется, что у дьявола рога и когти, - проговорила она в раздумье. - А по-моему, именно таким, каким был в тот день Франц, и должен хороший художник в наши дни изображать дьявола: зло и только зло. Франц был обворожительно вежлив. Но до конца жизни мне не забыть выражения его глаз, этих ищущих, внимательных, недоверчивых, полных чудовищной жадности глаз; какими быстрыми, испытующими взглядами осматривал он окружающие предметы, чтобы удостовериться, все ли на месте: мебель, произведения искусства, рукописи, книги. Не раз он бросал украдкой быстрые взгляды в нашу сторону - а вдруг мы все-таки что-нибудь знаем? - и снова возвращался к вещам, стенам, книгам. И при этом он беспрерывно говорил, и это было самое подлое: он разыгрывал сочувствие, и сквозь его сочувствие прорывалось скрытое торжество. Наконец-то он завладел нашим домом и все-таки отыщет рукопись со знаменитой цитатой. Все это было неуловимо, но не исчезало ни на минуту, - это с трудом подавляемое, гнусное злорадство, отравлявшее воздух во всем доме, как запах плохих духов. А он все продолжал говорить и утешать нас: \"Сейчас, сейчас кончится эта неприятная формальность. И будьте уверены - все будет сохранено, передано в верные и надежные руки, все будет использовано, как нужно, сам профессор не мог бы распорядиться лучше. А если рукопись вдруг отыщется - это ведь не исключено, - тогда вы сможете возвратиться и найдете все в полном порядке. Мы забираем ваш дом просто затем, чтобы он оказался в верных руках\". Вы ведь знаете его голос, вы знаете его благовоспитанность, он всегда был примерным учеником и имел высший балл по поведению. Впрочем, мама держалась прекрасно, она мужественно сопровождала Диркопфа по всем комнатам, за все четыре часа она ни на минуту не присела, несмотря на невероятную утомительность этой процедуры, она серьезно и по-деловому отвечала на все вопросы.

– Отвали, – прошептала Линда в окошко, через которое выдавала посетителям монетки. – А то все начнут просить. – И загоготала на весь зал. Потом уронила голову вперед, и из-под волос послышалось что-то вроде хрюканья.

Но какую выдержку должна была проявить сама Гедвига, чтобы ни разу за эти четыре часа не потерять самообладания и вытерпеть вкрадчивую низость человека, который еще недавно был ее женихом.

Чарли скоро перестал понимать, смеется Линда или плачет. Он уже хотел поинтересоваться, все ли с ней в порядке, но она вдруг резко выпрямилась, зло прищурилась и проговорила сквозь зубы:

Она закончила свой рассказ.

- И вот теперь он живет в нашем доме, а мы сидим здесь.

– Знаешь что, Чарли? Я, черт побери, просто обожаю эту дыру! Нет, ты только посмотри. Вон местный педик липнет к подросткам, которые пробрались сюда по поддельным документам… Вон на лестнице развалился пьяный… Дилеров тут не меньше, чем нариков… а больше всего здесь проституток, их клиентов и сутенеров. Вокруг меня – сливки общества. Да, я многого достигла. Чарли, твое здоровье! – Одним глотком Линда допила остатки водки.

Через некоторое время после моей встречи с фрау и фрейлейн Рапп ко мне приехал старик Шпенгель, библиотекарь из Швейцарии, очень знающий человек, с которым иного и охотно работал профессор Рапп. Теперь его услугами часто пользовался государственный советник Диркопф.

Чарли поплелся обратно к своему месту у входа, где как раз появилась Белла О’Райли. Линда была права: игровой зал просто наводнили проститутки с их клиентами и сутенерами. Белла приводила и тех и других. В этот вечер прекрасная знойная негритянка была одета в облегающую блузку из желтого атласа и узкие черные джинсы; через плечо она перекинула черный жакет. Обладая внушительным ростом шесть футов, на высоких каблуках проститутка казалась еще выше. Белла остановилась посреди игрового зала и осмотрелась. В нескольких футах позади нее топтался сутенер. Бриолин, как его все называли, начал перешучиваться с двумя китайцами. При разговоре он мял в руках черную шляпу, и золотые перстни на его пальцах мягко поблескивали в свете мигающих огней игровых автоматов. Чарли знал, что Бриолин договаривается о продаже наркотиков. Он уже говорил ему, чтобы не занимался торговлей в зале, но сутенер только смеялся тем хриплым гнусавым смехом, который появляется от слишком частого вдыхания кокаина. С этим Бриолином никогда нельзя понять, с тобой он смеется или над тобой. Это был опасный человек, который любил с ревом гонять на своем «харли-дэвидсоне». Все девицы ужасно боялись его. Все, кроме одной, его примы О’Райли.

Покачивая бедрами, Белла двинулась по рядам автоматов. Она напоминала матерого рок-музыканта, работающего на сцене, и даже остановилась, чтобы отчитать двух молодых горлопанов за приставания. Что сказала им Белла, Чарли не слышал, но ее слова возымели эффект: юнцы сначала онемели от страха, потом принесли многословные извинения и поспешно ретировались. Белла заметила Линду в ее стеклянной будке и, лучезарно улыбнувшись, направилась в ту сторону. Ей не нужно было просить пройти: все и так рассыпались в стороны при ее приближении.

И ко мне тоже библиотекарь Шпенгель приехал по поручению государственного советника. Да, у Диркопфа хватило наглости прислать мне письмо, обратиться с просьбой. Настойчивые поиски позволили ему установить, в каком месте обнаружил профессор Рапп свой схолий. Правда, те, кто тогда имел дело с этой рукописью, не обратили внимания на цитату, оказавшуюся столь важным историческим свидетельством, или просто не поняли ее значения; однако, может быть, этим людям удастся припомнить хоть что-нибудь существенное для дальнейших поисков. Красивыми, убедительными фразами заклинал меня Диркопф не дать погибнуть открытию профессора Раппа, делу всей его жизни. Ради этого - просил он меня - я должен всеми силами оказывать содействие библиотекарю Шпенгелю. На карту поставлена судьба науки, судьба идеи, которой мы, хоть и из различных лагерей, в конце концов оба одинаково служим.

– Белла! – завопила Линда из будки.

Библиотекарь Шпенгель рассказал мне, что государственный советник Диркопф не жалел ни труда, ни времени на розыски утраченного документа. Во всех банках страны полиция выясняла, не пользовался ли там сейфом профессор Рапп. Безрезультатно. Государственный советник Диркопф по-прежнему считает, что рукопись надо искать в доме на Зеленой улице. Он твердо убежден в этом, он просто одержим этой идеей.

Белла прямо на ходу исполнила короткий стриптиз-танец и потом остановилась перед Линдой, прижавшись к стеклу.

- Разве не удивительно, - сказал библиотекарь Шпенгель, - что человек с такими заслугами, такой крупный ученый зарывает свое дарование в маленьком Баттенберге? Он, конечно, мог бы получить кафедру в Берлине, он вообще мог бы получить все, что захочет. Но сознание своего научного долга удерживает его в Баттенберге, в доме на Зеленой улице. Весь дом обследовали приглашенные им специалисты, они выстукали все стены, осмотрели каждую щелочку, перекопали весь сад. Он, государственный советник, - мне об этом рассказывал садовник, - сам иногда встает среди ночи, вооружается киркой и, весь во власти одной неотступной мысли, копает, копает до утра.

Линда и Белла знали друг друга с давнишних времен. Белла всегда была независимой: с таким ростом она могла сама за себя постоять и потому никого не боялась. Линда, в отличие от Беллы, никогда не работала через сутенера; скорее, она относилась к одиночкам-любительницам, на полноценный секс не соглашалась и удовлетворяла страждущих только ртом или руками – и то задолго до того, как познакомилась с Джо.

– Ты тут еще не оглохла? – спросила Белла.

Заметив, как я заинтересовался, господин Шпенгель продолжал свой рассказ. Родные государственного советника - говорил он - смотрят на его упорные старания во что бы то ни стало разыскать рукопись как на манию, навязчивую идею. Гаулейтер Шеффлер очень сердит на зятя за то, что тот отклонил приглашение в Берлин из-за такой \"глупости\". Жене профессора Диркопфа, дочери гаулейтера, жизнь в доме на Зеленой улице стала невыносима. Она хочет пользоваться всеми радостями жизни, ее возмущает, что муж предпочел переезду в Берлин этот неуютный дом и бессмысленную погоню за своей химерой. Она почти все время живет врозь с мужем; поговаривают, что она собирается окончательно разойтись с ним.

– Звукоизоляция хорошая, – пошутила Линда. – Ну и водка помогает. Классная у тебя стрижка, Белл.

- Вот какие жертвы приносит профессор ради науки, - заключил библиотекарь Шпенгель с видом глубочайшего уважения к своему клиенту.

Свои шикарные волосы знойная темнокожая красотка недавно остригла почти под ноль, в стиле Грейс Джонс. Золотистый обруч для волос, купленный задешево с рыночного лотка, смотрелся на Белле на миллион долларов. Она выглядела настоящей африканской принцессой.

Этот рассказ я слушал с истинным злорадством. Франц Диркопф силой завладел домом на Зеленой улице, он выжил оттуда профессора и его семью. Но дом не принес ему счастья.

– Как поживаешь? – спросила Линда.

Этого я желал все время, на это надеялся, этого ждал. Профессор Рапп назвал Диркопфа подлецом, но Франц Диркопф не был обыкновенным подлецом, не был только карьеристом. Я долго и внимательно изучал его зоркими глазами недоброжелателя, и я знал, что не простое тщеславие, а нечто большее гнало его на поиски рукописи Симмаха Милетского. Франц Диркопф был ученый, обладал интуицией, фантазией.

– По-старому. Три выхода за ночь в стрип-клубе и все, что смогу втиснуть в промежутках.

Франц Диркопф всю жизнь штудировал наставления первого иудео-христианского катехизиса, притчи Ветхого и Нового завета, поучения Нагорной проповеди; он исследовал образы предателей и лжепророков, сложившиеся в древних легендах, - начиная с Валаама и кончая Иудой. Дух библейских мыслей и представлений не мог не войти в его плоть и кровь. Трудно поверить, чтобы повседневное соприкосновение с миром этих идей не оставило в нем следа. Пусть его изворотливый ум стряпчего сколько угодно противопоставляет им тезис о расе господ, пусть он называет иудео-христианские воззрения смехотворными свидетельствами слабости, жалким атавизмом, нелепыми пережитками века магии - все равно я с математической точностью могу утверждать, что он по-прежнему насквозь пропитан учением Библии. Его натура ученого, его совесть всегда остаются при нем, какие бы названия он для них ни придумывал.

– А как снова в нашей глухомани оказалась?

– Ты же знаешь меня. Все было тип-топ, пока я не обозлилась на одного козла и не вдарила ему. Иностранец, ни слова не понять, что лопотал. Руками своими лез во все дырки, а заплатил не за все, вот я и сказала ему проваливать. А когда он не ушел, я врезала ему прямо в морду. Этот придурок вызвал копов, они меня закатали, и Бриолин внес залог.

Мне вспомнилась та давнишняя встреча в кафе, когда Диркопф рассказывал мне о доме на Зеленой улице. С первых проблесков сознания он чувствовал, как манит его к себе этот дом и в то же время тяготит. Необычайно пластично умел он передать, до чего живыми были для него все вещи в доме. Я представлял себе, с каким отчаянием он рвется теперь из плена этих детских фантазий, как отбивается от них всей силой своего новообретенного оружия - циничного рационализма. И как он все-таки не может их побороть. Призрачная жизнь, которой наделило все вещи в доме воображение ребенка, продолжалась - еще более мучительная и причудливая. Он сидел за письменным столом, за огромным письменным столом из монастырской трапезной, и работал - и не в силах был побороть свое смятение, и стол подавлял его своей громадой, грозил ему. Пугающие тени подстерегали в темных извилистых коридорах. Бог осенял сивиллу, и она начинала прорицать, вещать ему \"негодующими устами о невеселом, о неприкрашенном и неприкрытом\". Книги, которые он читал, были испещрены пометками профессора; Франц Диркопф неизбежно должен был видеть перед собой руку, написавшую эти буквы тонкие, изящно-капризные, кружевные узоры греческих и большие, массивные, неуклюжие квадраты древнееврейских. И вряд ли мог Франц Диркопф найти покой и забыться, отдыхая в саду, на каменной скамье с удобными подушками, положенными туда заботливой рукой еще при жизни профессора, и глядя вверх, на ветви большого клена, любимого дерева профессора.

– Так ты у него в долгу.

В доме отовсюду грозит опасность, дом сводит его с ума, он это знает. Но дом держит его в плену. И вот он выходит в ночную пору в сад и роет, и ищет, и ищет, и роет. Он попусту изнуряет себя, жалкий кладоискатель, ему не откопать ничего, кроме дождевых червей. Я спокоен за моего профессора Раппа. Тот действовал наверняка, тот сделал все, что надо. Он так хорошо укрыл своего Симмаха, что никакой Диркопф его не найдет. Он, осторожный человек, коварно, довольный своей предусмотрительностью, приподнял перед Диркопфом завесу ровно настолько, чтобы тот был уверен: да, документ существует, но один он не сумеет им воспользоваться. И пусть он раскопает весь Шварцвальд, пусть не один, а десяток немецких библиотекарей вверх дном перевернут по его поручению все сокровищницы антикваров во всем мире - он не найдет ничего. Профессор не отдаст манускрипт тому, кто в ложь превратил правдивое слово ученого.

– А то! Поэтому сначала расквитаюсь с ним, а потом буду делать, что захочу. – Белла глянула через плечо на сутенера, тот как раз нашептывал что-то на ухо одному из китайцев и показывал на свою приму. – Кажись, у меня клиент. – Белла посерьезнела, а затем юркнула к Линде в будку, чтобы поговорить с глазу на глаз. – Я слышала о Джо. Сочувствую, подруга. Он был одним из лучших, и вы были отличной парой. Если могу помочь – парой фунтов или еще чем, просто скажи. Скоро я перееду в свою старую квартиру, так что буду заходить почаще.

– Спасибо, Белла. Ценю твою поддержку.

На третьем году войны я вновь встретился с библиотекарем Шпенгелем. Он рассказал мне, как окончил свои дни государственный советник Диркопф.

Бриолин свистнул, подзывая Беллу, и она в ответ подняла руку. Линда нежно прикоснулась к ее запястью:

Его навязчивая идея, его мания раскопок все больше и больше овладевала им, и именно эта мания его в конце концов и погубила.

– Ты сумела слезть с иглы?

Единственная бомба, сброшенная однажды ночью над территорией Баттенберга, убила его. Предполагают, что это была последняя бомба, оставшаяся у летчика, который возвращался после выполненного задания и, по-видимому, заметил свет в саду Диркопфа.

Узнав об этом, - честно признаюсь, - я осушил чашу моей радости до дна и не выплеснул из нее ни единой капли.

На мгновение Белла смутилась:

– Ты перепутала, подруга, торчал мой муженек. Передоз три месяца назад. – Потом добавила: – Так что я понимаю, каково тебе.

Не так давно я, между прочим, опять встретил Гедвигу.

- У меня не выходит из головы манускрипт, - сказала она. - Отец определенно запечатал его в металлический сосуд, а пергамент покрыл тонким слоем масла. И мне кажется, не знаю почему, что он зарыл его в поло, засеянном пшеницей.

Линда точно знала, что в прошлом Белла принимала героин, и посчитала сказанное за утвердительный ответ на свой вопрос. Темнокожая красотка не была похожа на торчка – наоборот, выглядела шикарно. На прощание Белла крепко пожала подруге руку и ушла.

Рядом с Линдой возник Чарли.

В этой мысли было что-то волнующее. Моему воображению живо представилось то, о чем говорила Гедвига: ветер колышет пшеницу, а под ней глубоко и надежно хранит мать-земля сосуд с рукописью.

РАССКАЗ О ФИЗИОЛОГЕ ДОКТОРЕ Б.

– Этой черной цыпочке я бы точно вдул, – сказал он, почесывая яйца и незаметно принюхиваясь к своим подмышкам.

Наивность Чарли рассмешила Линду:

Доктор физиологии Б. среди своих коллег пользовался большим авторитетом. Особенно ценились тщательность его исследований и объективность, заставлявшая его вновь и вновь проверять результаты эксперимента, прежде чем принять их, как бы соблазнительно это ни было. Любой другой с его способностями сделал бы карьеру, он же занимал весьма скромное место, руководил кафедрой в маленьком университете. Причиной этому был колючий характер доктора Б. Возможно, таким брюзгой стал он из-за своей странной наружности, - на маленьком туловище торчала огромная бородатая голова. К своим коллегам он относился холодно, пожалуй, даже с антипатией. Говорил с ними обычно лишь на профессиональные темы, и если высказывался о чем-нибудь, то был суров в своих суждениях и категоричен в резких отзывах обо всем, что его окружало. Уже немолодым женился он на женщине из простонародья, кельнерше из ресторана, в котором обычно второпях съедал что-нибудь между лекциями. Он не скрывал, что в обществе этой женщины чувствовал себя значительно лучше, чем среди уважаемых людей своего круга.

– Она и сама тебе вдунет, только вряд ли ты сможешь ходить после этого. Один взгляд – и ты в нокауте.

Так достиг он своего пятидесятилетия, перешагнул через него, не привлекая к себе ничьего внимания, и казалось, что, незаметно прожив остаток своих дней, он так же незаметно сойдет в могилу. И вдруг распространился слух, будто профессор Б. сделал открытие, способное повлиять на жизнь всей планеты. Как возник этот слух, установить было трудно. Вероятно, профессор Б. сказал что-либо об аппарате, над которым работал, своему младшему сотруднику, может быть, только намекнул. Но и намек с его стороны, - и это признавали даже его недоброжелатели, - обычно стоил больше, нежели кичливые утверждения иных ученых мужей в академических вестниках или подобных им изданиях. Если верить слухам, профессор Б. создал аппарат, позволяющий наблюдать за деятельностью мозга у живого человека, и, таким образом, в известном смысле появлялась возможность измерять интеллект подопытного лица. Назывался же этот аппарат интеллектофотометром.

– Не больно и хотелось, – пошел на попятную Чарли. – Еще подцепишь чего-нибудь… – Ковыляя прочь, он продолжал бубнить: – Она все равно слишком на мужика смахивает.

Открытие доктора Б. стали обсуждать сначала специальные медицинские газеты, за ними - все остальные. Многие видные политические деятели, промышленники и ученые не без тревоги читали об интеллектофотометре. Писатели же, художники, артисты относились к этим сообщениям безразлично, ибо мода того времени требовала от них, чтобы они обладали лишь неким таинственным туманным свойством, именуемым \"творческое начало\": свойство это не поддавалось точному определению, но, уж во всяком случае, ничего общего не имело с интеллектом. Профессор Б. упорно молчал.

Возможно, как раз из-за этого молчания разговоры об интеллектофотометре становились все более громкими, споры вокруг него - более жаркими. Наконец они дошли до слуха диктатора страны.

Линда посмотрела вслед Белле, уходящей из зала вместе с клиентом-китайцем. Со спины оба выглядели близнецами – в куртках и с короткими черными волосами. Линда усмехнулась и открыла ящик стола, где у нее была припасена еще одна бутылка водки.

Диктатор вызвал к себе физиолога Б. Тот считал диктатора по-своему одаренным, но невежественным малым, способности которого сильно пострадали вследствие длительного пребывания у власти: профессор разделял мнение немецкого философа, считавшего, что власть делает человека глупее. Маленький, подчеркнуто будничный, бородатый, стоял он перед человеком, бронзовая, волевая маска которого стала для страны символом величия.

Глава 11

Диктатор привык в общении с людьми держаться чопорно и величественно. Но сейчас он сразу понял, что по отношению к этому угрюмому карлику такой тон был бы неверен; поэтому он, чуткий к особенностям собеседников, попытался вести себя скромно, просто. Правда, ему это не очень удалось, однако карлик не без удовольствия отметил про себя его старания.

Арни Фишер налил два бокала шампанского и отнес их к кожаному дивану, на котором растянулся Карлос с журналом в руках. Арни присел рядом и положил ладонь любовнику на бедро. Карлос взял бокал, а другую руку закинул на спинку дивана, без слов приглашая Арни сесть поближе. Мужчины чокнулись бокалами и пригубили шампанское.

- Утверждают, - без обиняков начал диктатор, - что вы можете с помощью вашего аппарата точно определить и измерить интеллект человека. Массивный, сидел он за гигантским письменным столом, слова же легко слетали с его красиво очерченных губ. - Так ли это? - спросил он как бы между прочим.

В новом костюме из кремового шелка Арни выглядел франтом. Он встал, полюбовался своим отражением и, довольный, обернулся к Карлосу:

Профессор Б., тоже как бы между прочим, ответил:

- Да, это так.

– Хочешь такой же? Тебе бы он очень пошел.

Диктатор, естественно, сначала был настроен скептически. Лежащее перед ним заключение экспертов, хотя и многословное, было уклончиво, оно ничего не подтверждало и ничего не отрицало. Возможно, как раз небрежный, неприветливый тон профессора Б. рассеял сомнение диктатора.

Арни обожал наряжать Карлоса, словно тот был куклой. Молодой человек и не возражал: ему нравилось, что о нем заботятся. Он кокетливо кивнул и выпил еще.

- Ваше, открытие, - сказал он учтиво, - может иметь огромное значение для процветания государства и нации.

Раздался звонок – это Глория просила разрешения войти, но, не дожидаясь, тут же распахнула дверь. Она остановилась на пороге, разодетая в пух и прах, с огромной грудью, вываливающейся из бюстгальтера третьего размера.

– Там Боксер, просится на пару слов… Пустить?

Профессор Б. промолчал, видимо, он счел это утверждение слишком банальным и не придал ему никакого значения. Диктатор почувствовал, что вести разговор с этим морским ежом не так-то легко. Проще, пожалуй, перейти прямо к делу.

- Сможете ли вы, - сухо спросил он, - в общепонятных формулах дать заключение об интеллекте людей, которых я направлю к вам на анализ?

Глория была любимицей Арни. Будь он традиционной ориентации, обязательно закрутил бы с ней. Они неплохо ладили, потому что Фишер мог орать на Глорию сколько угодно, а ей хоть бы хны. Хорошая девчонка, сколько лет уже с ним – сначала была официанткой в клубе, потом стала слишком стара для этого дела и перешла в офис. Печатала она до сих пор двумя пальцами и с правописанием не дружила, но как-то умудрялась держать все в порядке и при этом отлично смотрелась за своим столом в приемной.

- Смогу, - ответил профессор Б.

Глория направилась к бутылке шампанского, налила себе и встала рядом с Арни перед зеркалом – тоже хотела полюбоваться своим телом. Она считала Карлоса очаровашкой и не могла понять, как он терпит объятия Арни. Но потом решила, что гомики все одинаковы – на что угодно готовы ради выгоды. Да и она сама, если на то пошло, не стала бы отталкивать Арни, если бы получала за это шелковые костюмы и крутые тачки. Карлос неплохо доил ее босса, особенно если учесть тех клиентов, которые потекли в автосервис молодого красавца. Интересно, гадала Глория, долго ли продлятся эти отношения? Обычно мальчики Фишера менялись раз в пару месяцев. Такой уж он ветреный, этот Арни, но с Карлосом они вместе вот уже недель восемь, и никаких признаков охлаждения. Ну а если ее босс все-таки бросит любовничка, уж Глория сумеет утешить мальчишечку.

- Мне хотелось бы, - продолжил диктатор, - во избежание недоразумений, сообщить вам, что я понимаю под интеллектом.

– Я собираюсь домой, – сказала секретарша, залпом осушив бокал. – Так пустить Боксера или что?

- Пожалуйста, - сказал профессор Б.

Карлос поднялся, готовясь уйти.

- Под интеллектом я понимаю, - начал диктатор, помолчал, подыскивая нужные слова, и внезапно стал похож на старательного школяра, - под интеллектом я понимаю способность классифицировать явления по признаку причина - следствие.

- Это вполне приемлемое определение, - похвалил профессор Б.

– Останься. Это всего лишь Боксер Дэвис, – сказал Арни. – Зови его, – велел он Глории.

Диктатор был рад этой похвале. Они расстались довольные друг другом.

Секретарша, крутя задом, ушла, а вместо нее появился Боксер, и при виде его Арни испытал некоторое потрясение. Громила не только сходил в парикмахерскую, где его постригли и причесали на косой пробор, отчего стали заметнее крупные уши, но – что куда более странно – Боксер где-то раздобыл почти приличный костюм.

– Ну, что там у тебя? – спросил Арни, закуривая.

Но с этого времени всюду, куда бы профессор Б. ни шел, где бы он ни находился, вблизи него появлялись странные личности в котелках, которые ревностно старались остаться незамеченными и которых тем не менее даже дети приветствовали словами: \"Добрый день, господин тайный агент\". Профессора Б. эти личности очень забавляли. Кроме его жены, только эти люди могли бы утверждать, что профессор Б. относился к ним с некоторой симпатией.

Боксер немедленно все выложил. Он-де был у Роулинсов и добыл кое-какую информацию, которая дорогого стоит, но она не для чужих ушей… Боксер покосился на Карлоса в расчете, что тот оставит их с Арни вдвоем.

Вскоре в лаборатории профессора стали появляться господа, которые - в соответствии с желанием диктатора - должны были подвергнуться анализу. Сама процедура была короткой и безболезненной, но удовольствия она им, по-видимому, не доставляла. В течение двух недель диктатор послал в лабораторию профессора семерых. Профессор невозмутимо делал свою работу, писал формулы, составлял краткие, четкие объяснения к ним. Заключения шести анализов были составлены правильно, в седьмом заключении он умышленно все исказил.

Месяц спустя диктатор вторично вызвал к себе профессора Б. На этот раз прием был официальным, пышным. Множество кинооператоров старательно снимали каждый шаг профессора, пока тот, маленький и угрюмый, поднимался по парадной лестнице замка, среди отдающих ему честь величественных гвардейцев диктатора. Затем диктатор и профессор провели некоторое время с глазу на глаз. Никто их не снимал.

Фишер кивком велел Карлосу принести новую бутылку шампанского. Как только молодой человек ушел, Боксер сел, не попросив разрешения. Это было что-то новенькое. Боксер никогда не позволял себе лишнего ни с одним из братьев, а сегодня казался каким-то самоуверенным, что ли. Арни решил пока спустить это неуважение с рук, настолько его заинтриговало необычное поведение верзилы и обещанная им новость.

Диктатор был радушен. Громко, лукаво, не без удовольствия он спросил:

– У меня сведения насчет Гарри Роулинса, мистер Фишер. Я был у Долли, пытался вернуть ее доверие, и вот – она открылась мне. – Боксер выдержал драматичную паузу, а затем продолжил: – Он жив. Гарри Роулинс жив.

- Зачем это вам понадобилось обмануть меня с анализом номер семь, профессор? - Довольный, он засмеялся, и профессор Б. засмеялся тоже.

Такой реакции Боксер не ожидал: Арни сел за свой стол, откинулся на спинку стула, снял очки и вдруг разразился пронзительным лающим смехом. Потом остановил на Боксере ледяной взгляд и скривил губы в презрительной усмешке:

Газеты широко оповестили об аудиенции. В них сообщалось, что диктатор лично весьма живо интересуется исследованиями профессора Б. Диктатор принял решение объявить деятельность великого ученого государственной монополией, поскольку она представляет большую ценность для государства.

– Жив! Она вешает тебе лапшу на уши, безмозглый ты идиот!

– Это правда, мистер Фишер. Он предложил мне работу. Будет платить мне, все по-настоящему. Долли даже отдала мне его пиджак – Гарри ей велел. Потому что он хочет, чтобы я, работая на него, выглядел прилично.

Физиологу был предоставлен в столице комфортабельный дом и оборудована прекрасная лаборатория. Министерство просвещения в самых лестных выражениях сообщило: его деятельность настолько важна для государства, что, считаясь с этим, он, разумеется, не должен выезжать из столицы, не уведомив предварительно министра. Количество господ в котелках удвоилось.

– Ты просто жалок. Я же был на его похоронах, вместе с копами. Кого она хочет обмануть, а? Я собственными глазами видел, как его закопали!

Деятельность профессора Б. не была утомительной. Время от времени появлялись лица, интеллект которых по поручению диктатора ему следовало подвергнуть анализу. Как использовались эти анализы, ни профессору, ни кому другому известно не было. Когда диктатор посылал кого-либо к профессору, приближенные диктатора считали это своего рода злой шуткой, остроумной формой наказания. \"Послать к профессору Б.\" - стало в стране излюбленным выражением, им пользовались, когда хотели в шутку или всерьез кого-либо предостеречь.

– Это был не он.

Прошел год и еще год. Диктатор все более привыкал к власти и научился умело пользоваться ее атрибутами; на планете, кроме него, было всего два человека, которые могли бы сравниться с ним в этом. Он имел прекрасно организованную армию, превосходную полицию, все важнейшие административные и хозяйственные посты были заняты его приверженцами, верность которых была испытана годами. И оглядываясь на все сделанное им, он мог сказать себе, что сделал хорошо. Однако спал диктатор скверно, ибо не все сделано было так хорошо, как хотелось бы. Одним лишь его приверженцам жилось хорошо, не стране, а ведь он сначала хотел, чтобы жилось хорошо всем.

Арни поднялся из-за стола, отчего Боксер испуганно заморгал.

Все чаще и чаще стал он навещать физиолога Б., был в общении с ним прост, доступен, и удавалось ему это без труда. В обществе профессора Б. он много смеялся. Никто из тех, кто знал диктатора лишь по его бронзовому профилю, не подозревал, как хорошо может смеяться этот человек. Профессор Б. смеялся вместе с ним. Вероятно, смеялись также и господа в котелках, которые где-то подслушивали их беседы.

– Это был он! А ты только что облажался, Боксер. С тобой покончено, слышишь! У тебя был шанс, и ты его просрал. Стягивай свой дерьмовый костюм и возвращайся собирать бутылки, это все, на что ты способен. Как вдруг много ты о себе возомнил – говоришь со мной так, будто ты тут хозяин, садишься без приглашения. Смотри, поосторожней! А той сучкой я теперь займусь сам. И узнаю наверняка, жив Гарри Роулинс или нет. Из могилы выкопаю ублюдка, если понадобится!

Однажды, к концу второго года, когда диктатор ужинал у профессора, тот после небольшого молчания спросил, как обычно, угрюмо и насмешливо:

Боксер поднялся, негодуя на то, как с ним только что обошлись. Арни – самодовольный придурок, рядом с которым Боксер чувствовал себя замарашкой и рохлей. Ну так вот – он не рохля. Вместе с Гарри они в порошок сотрут этого мелкого голубого дристуна.

- Скажите напрямик, чего вам, собственно, от меня нужно? Вот уж два года все ходите вокруг да около.

– Скажу вам одно, мистер Фишер, – заговорил Боксер спокойным и грозным, как он надеялся, тоном. – Тони разгромил дом Роулинсов, и Гарри это не понравилось. – Пока громила говорил, в комнату вошел Карлос со второй бутылкой шампанского. – Совсем не понравилось. Так что передайте своему брату: Гарри очень сердит на него. Это Тони надо быть теперь поосторожней, а не мне. Обо мне позаботится Гарри, со мной все будет в порядке.

Едва разжимая губы, Арни прошипел:

Диктатор нахмурился: еще немного, он стал бы бронзовым на глазах ученого, но вовремя сдержался и остался простым и доступным.

На третий год, летним вечером, когда жена профессора была на дальнем курорте, диктатор сказал ему:

– Проваливай!

- Не сделаете ли вы анализ моего интеллекта?

Боксер молча покинул кабинет Фишера.

Профессор побелел как полотно.

У Арни от переполнявшей его злости глаза чуть не вылезли из орбит. Карлос с шампанским в руках стоял посреди комнаты. Он видел, что Арни сейчас взорвется, но все-таки, поставив бутылку, рискнул приобнять любовника за плечи. Арни оттолкнул было Карлоса, однако тут же прошептал, хватая молодого человека за руку:

- Значит, дошло и до этого? - сказал он в ответ.

- А вам не хочется делать этот анализ? - осведомился диктатор.

– Не надо, дорогой. Не сейчас.



- Нет, не хочется, - ответил профессор Б.

Когда Ширли появилась в их тайном логове, Линда уже сидела на одном из ящиков из-под апельсинов. Вид у нее был ужасный: вся косметика растеклась по лицу. Ширли подбежала к подруге. Неужели к ней приходил Тони Фишер и сделал что-то отвратительное?

– Да в порядке я, в порядке, – отмахнулась от ее расспросов Линда. – Не шуми так, ладно? Голова раскалывается.

Диктатор посмотрел на него. Так сердечно, так просто он никогда не говорил с профессором.

- Вы же можете смошенничать, - сказал он, усмехаясь, ободряюще, доверительно.

– Так для чего мы здесь? Ты же знаешь, встречи может назначать только Долли. Ради чего такого важного ты нас собрала, Линда?

Из кухни вышла Белла и вручила Линде чашку кофе. Ширли только разинула рот, не зная, что сказать или куда смотреть.

- Я думаю, - возразил ученый и тоже усмехнулся, обнажив крупные желтые зубы, - я думаю, что мошенничать бесполезно. Вы меня легко поймаете.

– Чай? – спросила у девушки Белла.

Ширли так и продолжала стоять с открытым ртом. Кто эта женщина? Почему она здесь? И самое главное, что Линда успела ей рассказать?

И профессор Б. сделал анализ, которого так хотел диктатор. Это не потребовало много времени, да и диктатору процедура не показалась долгой. Но потом, вспоминая ее, он решил, что тянулась она все же долго, ибо ему показалось, что за это время он успел побыть молодым, состариться, вновь стать молодым и опять состариться. Профессор, проводя измерения, говорил лишь самое необходимое. Свои формулы он писал на листке бумаги. Диктатор видел их много раз, эти формулы; он знал, что всего их двадцать три и записывает их ученый мелкими буквами и цифрами.

– Это Белла, – произнесла Линда, как ни в чем не бывало прихлебывая кофе. – Она будет четвертой в нашей команде.

Профессор записал последнюю формулу и отдал листок диктатору. Диктатор сказал: \"Благодарю вас\", - взял листок, сложил его, не читая, попросил конверт, вложил в него листок, заклеил, пожал профессору руку, ушел.

Ширли раскрыла рот еще шире, и Линда не удержалась от смеха:

После того как диктатор его покинул, профессор почувствовал себя опустошенным, ноги неприятно отяжелели и дрожали, однако спокойно сидеть он не мог. Стал ходить по лаборатории, поглаживая свою аппаратуру, прошел по всему дому, по саду. Обычно, когда к нему приходили люди, он не чаял, как поскорее от них избавиться. Сейчас же ему казалось, что дом слишком велик и сад тоже слишком велик и, в сущности, чертовски пуст. Он попытался было позвонить жене, ассистентам, но никого не удалось вызвать к телефону. Собственно, этого и следовало ожидать. Он был бы рад поговорить хотя бы с одним из тех господ в котелках, но, как назло, их сегодня не было видно.

– Да брось ты, Ширл. Белла дороже золота и тверже кремня. Она ровно то, что нам нужно. Знаю, о чем ты думаешь, но Долли все поймет, как только ее увидит. А если нет, то к черту. Белла стоит десяток таких, как Долли. – Но тут Линда ткнула Беллу в бок и сказала ей: – На самом деле, она голова и стоит десять тысяч таких, как ты!

Наконец он разыскал своего старого лабораторного служителя. Тот уже двадцать лет работал у профессора Б., и профессор знал о нем все: и состав его крови, и состояние почек и сердца. Но сегодня он впервые поинтересовался мыслями старика. Он спросил, что тот думает о боге и потустороннем мире. Оказалось, лабораторный служитель придает этому большое значение.

Наконец Ширли смогла вымолвить хоть что-то:

- Я человек, созданный для веры, - сказал он о себе.

– Тебе влетит за это, Линда.

Профессору Б. понравились эти слова, он нашел их откровенными и разумными. Он сидел на террасе, ведущей вниз, в сад, беспокойство прошло. \"Наверно, приятно было бы еще разок пройтись по улицам, - подумал он, - но ведь тотчас появятся эти котелки\", - а сейчас ему не хотелось их видеть, и он остался на месте. Он думал о людях, которые в последнее время были возле него - о жене, об ассистентах, - и был доволен ими. Он был согласен с ними во всем. Даже с диктатором он был согласен. Человек поступает так, как вынуждают его обстоятельства. Вот только, пожалуй, лишним было это желание диктатора утвердиться еще и с его, профессора, помощью.

– У Беллы не меньше прав на деньги Долли, чем у нас с тобой. Она заслужила хоть немного удачи… и она вдова, как и мы. Долли это оценит.

В тот же вечер, прежде чем вернулась жена, прежде чем профессору удалось переговорить со своими ассистентами, он заболел. Утренние газеты сообщили о серьезной болезни, дневные - об очень серьезной, а к следующему утру, так и не дождавшись возвращения жены, профессор Б. скончался. Диктатор посетил больного и ежечасно справлялся о его состоянии.

Ширли замотала головой, не желая слушать пьяный бред подруги, и в этот момент раздался лай Вулфа. Все три девушки посмотрели в сторону входа, потом Ширли метнулась на кухню, потащив за собой Беллу.

– Сама с ней объясняйся, – бросила Ширли Линде. – Это твоя затея.

Погребение великого ученого государство взяло на свой счет и провело эту церемонию с большой пышностью.

Линда сжала голову ладонями, прогоняя головную боль.

Две недели спустя страна праздновала десятую годовщину со дня прихода диктатора к власти. Это был день великой славы, враги диктатора ненавидели его особенно крепкой и обоснованной ненавистью, поскольку у них не оставалось более никаких надежд добиться своей цели. А многие из них ненавидели его лишь за то, что теперь уже окончательно потеряли право стать его приверженцами, ибо он вынужден был прекратить доступ в ряды своих приверженцев: уж очень много их набралось, о большем количестве он не в состоянии был бы заботиться.

В помещение ворвалась Долли, спустила Вулфа на пол и ринулась к Линде.

– В чем дело? – встревоженно спросила она. – Ты в порядке? Что случилось?

Раньше диктатор любил такие высокоторжественные дни, они поддерживали его, утверждали его веру в себя. Теперь же он испытывал лишь легкое нетерпение, торжества стали для него только политическим средством, они ничего не говорили его душе. Самыми приятными для него были недолгие минуты досуга после обеда, когда он мог распоряжаться собой. Часть этого времени он занимался гимнастикой со своим тренером, затем, после массажа, лежал один в маленькой, прохладной комнате, в которой стояли лишь кушетка, письменный стол да кресло и порог которой никто не смел переступить, за исключением секретаря.

Когда Линда подняла голову и Долли почуяла водочный перегар, ее тревога моментально сменилась гневом.

Он лежал на кушетке, утомленный, в приятной истоме, расслабившись живой человек, в котором не было ничего бронзового. До него приглушенно доносились команды офицеров, выстраивавших свои подразделения на большой площади для принесения присяги.

– Ты пьяна, Линда! – вскипела Долли. – Ты собрала нас среди ночи, потому что у тебя закончилась водка?

Через двадцать две минуты он будет стоять на балконе и произнесет речь, он не знает точно, о чем именно, но знает, что скажет правильно, и весь мир у громкоговорителей будет слушать его, затаив дыхание.

Ширли наблюдала за ними из открытой двери кухни. Она никогда еще не видела Долли в таком неприбранном виде. Без макияжа, с немытыми волосами, утомленная до такой степени, что ввалились щеки. Впервые на памяти Ширли Долли выглядела пожилой женщиной… пожалуй, даже старше Одри. Хотя, с другой стороны, Долли и правда годилась девушке в матери.

Он встал. В купальном халате подошел к столу. Здесь, в ящике, закрытом на ключ, лежали сувениры, маленькие пустячки, лишь для него одного имеющие значение. Несколько писем, смятая пулей пуговица мундира, старая фотография. Он любил эти реликвии, с удовольствием перебирал их, чувствовал себя сильнее, когда физически ощущал связь со своим прошлым.

– Ничего я не пьяна. Ну, выпила немного, кто ж спорит, но я не пьяна.

Он достал ключ, открыл ящик стола, вынул лежащий в нем ключ, открыл второй ящик и затем из последнего выдвижного ящика взял запечатанный конверт, вот уж четырнадцать дней лежавший здесь. Он хорошо знал, что в нем; вероятно, лишь из-за этого конверта он и подошел к столу.

Тем не менее алкоголя в ней было достаточно, чтобы не замечать, до какой степени разъярена Долли. Со своего места Ширли видела, как вздулись на шее их босса вены. Но ни Долли, ни Линда не успели больше ничего сказать, потому что из-за спины Ширли вышла Белла.

Несколько минут он держал в руке конверт с формулами покойного профессора. Затем взял ножницы. Интересно узнать, что же в конверте. Польза и мудрость, - на этот счет существуют кое-какие теории. Покойный профессор Б. знал кое-что об этом, он сам намекал диктатору. Наверное, покойного профессора можно было бы заставить рассказать об этом побольше. Диктатор был неглупый человек, и профессор не считал его бездарным. Историческая необходимость наложила на него, диктатора, бремя власти, а власть делает глупее. Не будь он человеком власти, возможно, он стал бы великим человеком.

Высокий рост и статная фигура гостьи не смутили Долли. Белла улыбнулась и двинулась к женщине с протянутой для пожатия рукой. Ширли вспомнила, как вела себя Долли во время их последней ссоры с Линдой – тогда, отвешивая подруге пощечину, больше всего она напоминала родителя, наказывающего ребенка. Теперь Долли выглядела еще жестче, в ней проявились почти мужские черты, как будто эта ситуация потребовала от нее каких-то необычных качеств. Когда Долли наконец заговорила, голос у нее был низким и хриплым. Она оглядела Беллу с ног до головы, а затем снова посмотрела на Линду:

Снизу доносился шум толпы. Ему следует одеться, через четырнадцать минут нужно выступить с речью. Конечно, его речь станет только хуже, если он будет знать результат анализа. Диктатор отложил ножницы, не вскрыв конверта. Разорвал конверт и его содержимое на мелкие куски.

– Кто это, черт возьми?!

Благодаря водке Линда чувствовала себя всемогущей. Она спокойно представила новенькую:

Он прошел через большой зал приемов на балкон. Произнес речь.

– Это Белла.

ВЕРНЫЙ ПЕТЕР

– Что она здесь делает? – Долли из последних сил сдерживала бешеную ярость.

Маршал был очень, очень стар. Его ратные подвиги прославлялись во всех хрестоматиях, тысячи улиц и площадей и множество городов носили его имя, он был личностью исторической. Но вот уже восемь лет он жил в тиши своего поместья, недосягаемый для политических дрязг.

– Она хочет вступить в нашу команду. Вы сказали, что нам нужен четвертый участник, поэтому я ей все рассказала, и она…

И случилось так, что над отечеством нависла грозная опасность, и среди тех, кто был помоложе, среди шестидесяти- и семидесятилетних, не нашлось человека, чья популярность была бы столь велика, чтобы спасти страну от гибели и анархии. Тогда обратились к маршалу, умоляя его взять кормило власти в свои испытанные, негнущиеся стариковские руки. Отечество предстало перед маршалом в образе трех почтенных мужей и уверило, что понимает, как велика жертва, которой от него ждут. Но она необходима, эта жертва: страна пропала, если маршал не защитит ее.

– Что именно ты ей рассказала?

С трудом встав с ящика, Линда продолжала:

Старец стоял перед ними, как ожившее изваяние. В нем совсем было угасли страсти. Он больше никого не любил, немногих ненавидел и всех презирал. Для него уже не существовало обычных радостей жизни. Но все еще трепетало в нем сладостное ощущение власти, памятное с той поры, когда он в последний раз держал в руках бразды правления (то было восемь лет назад). Становишься крепче, моложе, сильнее, когда сознаешь, что от росчерка твоего пера зависят судьбы сотен тысяч людей.