Братья Дайирин. Ресс и Дэго. Мои доверенные лица в Изнаре и Грасс‑Анхо. Верные и честные люди, которые зарекомендовали себя с наилучшей стороны и готовы порвать за меня любого врага. Не только потому, что я плачу им деньги и они надеются на получение земель в моём графстве, где они смогут осесть на постоянной основе, но и по причине того, что я являюсь супругом их единокровной сестры, а родня для них — это святое, точно так же, как и для меня.
— От так его, так его! — покряхтывал на полке Патлюк, охаживая веником красное, глянцево блестевшее тело. — Это по-нашему, по-солдатски! Лезь сюда, Юрка!
Все это перешептывание показалось отцу и дочери оскорбительным. Отец не сомневался, что в тихом смехе таится насмешка над его невинной дочерью. Нахмурившись, он взял в одну руку костыль, другую протянул дочери и заковылял по проходу.
Далее — капитан Ишка Линтер. Командир дружинников и бывалый вояка, который занимается тем, что он хорошо умеет, то есть командует людьми, следит за оборонительными стенами и башнями жилища Ройхо и готовит новобранцев. Пока капитан всего лишь комендант замка и, наверное, таковым и останется. А водить воинов в походы буду я и молодой, а оттого и более резкий лейтенант Бор Богуч, который хорошо показал себя в бою против ваирских пиратов. Вызвав в памяти лица этих двух людей, я спросил себя: а можно ли им доверять? И ответ пришел мгновенно. Да. Эти люди не предадут. Они доказали свою преданность делами, и на них можно положиться, разумеется до определённого предела. Потому что, если на них надавят семьёй, они меня сдадут. Но Линтер одинок, а родня Богуча проживает в Таш‑Кемете, и, значит, беспокоиться не о чем.
— А у вас, у меня и тут тропики, дышать нечем.
— Ничего не поделаешь, папочка, — сказала дочь. — Некоторые люди не имеют понятия о манерах.
Следующий — начальник СБ Бала Керн. Фанат своего дела, который присматривает за Умесами и постоянно ожидает с их стороны подвоха и из приближенных ко двору герцога Гая Куэхо‑Кавейра источников поставляет мне некоторую информацию. Очень нужный для меня человек. Но он сам себе на уме, и до конца ему доверять нельзя. Впрочем, точно так же, как и Юрэ Сховеку. Это два сапога пара, оба в прошлом тайные стражники, которые в первую очередь всегда думают о собственном выживании. И что творится в их мозгах, я могу только догадываться, а вот полностью просчитать этих людей пока не получается, слишком они многогранные личности. Но пока я им нужен, в первую очередь Сховеку, и повода сомневаться в честности «рыцарей плаща и кинжала» нет. И мне остаётся надеяться на то, что оба разом они меня не предадут, и наше взаимовыгодное сосуществование продолжится в прежнем ключе. От меня — деньги и прикрытие, от них — ценные сведения и обеспечение безопасности семьи Ройхо на дальних подступах.
— Хватит, Патлюк, ей-богу хватит, — попросил майор Захаров, лежавший лицом вниз на широкой скамье.
— Похоже, чем-то недовольны, — прокомментировал их уход любитель ручек, глядя на точные, почти автоматические движения костыля. Он откупорил зеленый флакончик, сделал небольшой глоток и отставил флакон в сторону. Любовно проведя рукой по ручкам, сосед, только что вливший в себя лекарство, начал свой рассказ.
Вроде бы все! Самых близких людей в голове переворошил. Сделал выводы, ни про кого ничего плохого не подумал. А значит, можно переходить к следующему вопросу. Моим ближайшим планам, которых не так уж и много, но они отнимут немало времени и сил.
Блаженно улыбаясь, шевелил пальцами ног. К нахлестанной спине прилипли мелкие березовые листочки, темные, будто из старой бронзы.
— Я начал работать адвокатом — это была моя первая и самая любимая работа — очень давно, а именно в год объявления независимости.
Во‑первых, следует отправить в «Крестич» брата Айнура, который уже семнадцатого числа сего месяца с документами в руках должен находиться перед воротами военного лицея. Интересно, он выдержит обучение или нет? Точно не знаю. Но если Айнур переживёт физический и психологический гнёт первого курса, то доучится и станет хорошим офицером. И я надеюсь, что после этого он плечом к плечу встанет рядом со мной. Может, возглавит разведку, которая станет отслеживать передвижения северян и ваирских моряков, или вплотную возьмётся за боевую подготовку дружины. Но это всё будет лишь в том случае, если какой‑нибудь профессиональный психолог вроде капитана Нитры не забьёт его мозги пропагандой, и он не решит отправиться на войну, которой ни конца, ни края не видно. Сплошные «если», а как сложится на самом деле, можно только предполагать и стараться направлять события в нужное мне русло.
— Значит, расписались оба?! До точки дошли! — скалился наверху Патлюк, тряся свалявшимся чубом. — Будете знать наших! У нас в селе меня только дьячок по этому делу одолеть мог. Старый дьявол, колесом согнулся, мослы мхом обросли, а париться на весь уезд первым был.
Манек быстро подсчитал в уме: «С 1947 по 1975 год — двадцать восемь лет. Огромный адвокатский опыт».
Во‑вторых, после отправки Айнура мы с женой совершим небольшое путешествие в столицу нашей родины блистательный Грасс‑Анхо, где пройдут торжества по случаю свадьбы императора Марка Четвёртого и Ингрид Каним. Мы будем в свите нашего герцога Гая и, подобно всем дворянам из старых семей, станем отмечать знаменательное событие в Старом дворце. И если для Каисс это развлечение, то для меня все праздничные мероприятия в столице — это дополнительная головная боль и беспокойство, потому что враги не дремлют и могут ударить в спину. Впрочем, в поездке имеются и хорошие стороны, так как можно будет лично сбыть камушки, добытые в «Ульбаре», и навестить своих добрых знакомых — баронессу Кристину Ивэр, Вирана Альеру и Нунца Эхарта.
— Но через два года я сменил работу. Я не мог изо дня в день выступать в зале суда. Слишком большое напряжение для такого застенчивого человека, как я. Дожидаясь утра, я лежал в постели, дрожа и обливаясь потом. Я нуждался в работе, где был бы предоставлен сам себе. Где мог бы работать in camera.
В‑третьих, по возвращении из столицы начнётся поход на север к руднику вблизи горы Юххо. Со мной пойдут четыре десятка дружинников, оборотень Рольф и Эри Верек со всеми своими зельями, свитками и артефактами. Путь будет нелёгкий, маршрут сложный, по непогоде и через опустошённые разведчиками нанхасов земли, где наверняка есть нечисть, в основном живые мертвецы. Но отряд у меня хороший, опытные воины мне доверяют, и полагаю, что у нас всё получится так, как задумано. Мы прогуляемся по пустошам, посмотрим на белоголовых, если они там, проверим тайник с золотом древних имперцев и вернёмся назад.
— Иди-ка ты мне спину потри, — размякшим голосом попросил Захаров. — А хорошо-то как, а? Как сто грехов с себя смыл.
— Фотографом?
Вот такие у меня основные планы на осень. А помимо них есть множество вспомогательных. Это увеличение дружины, как кеметцами, так и иными людьми герцогства Куэхо‑Кавейр. Поездка по своим землям и к отрогам Аста‑Малаш, где на железном руднике находятся крестьяне из моего графства. Обустройство на новом месте рода гунхат. Ну и прочие дела…
— После такого дела самый раз стопку пропустить. Две стопки, — поправился Патлюк. — Да с малосольным огурчиком.
Я встал из‑за стола, потянулся и посмотрел в окно. Начинался шторм. Ветер усилился, на стекло упали первые крупные дождевые капли. Пора спуститься вниз и пообедать, а затем прочесть пришедшие за две недели письма и на некоторые из них ответить.
— Это латынь. Означает — «один», «без свидетелей». — Сосед с грустным видом поскреб ручки, словно хотел облегчить им зуд. — Глупая привычка вставлять латинские фразы вместо хороших английских выражений идет как раз из адвокатуры. Короче говоря, в поисках уединения я стал работать корректором в «Таймс оф Индия».
Отвернувшись от окна, я пересёк кабинет и подошёл к двери. И только я хотел взяться за ручку, как дверь открылась. Машинально я отступил на шаг и взялся за рукоять ирута — сработала привычка остерегаться неожиданностей. Но передо мной стоял недавно ставший кастеляном замка Рамиро Бокре. Он тяжело дышал, видимо, бежал по лестнице, и я спросил его:
— Не-е-ет, капитан, после баньки пивка полезно. Холодного, жигулевского.
— Почему не стучишься?
«Как может чтение корректуры испортить связки», — удивился Манек. Но он уже дважды перебивал рассказчика, оба раза некстати. Лучше уж молчать и слушать.
— Извините, господин граф, торопился! — выдохнул он.
— Хозяйка сказала, что сразу, обедом кормить будет. — Бесстужев намыленной мочалкой тер худые, по-мальчишески длинные руки. — Не знаю, как насчет пива, а квасом угостит.
— Что‑то срочное?
— У них никогда не было корректора лучше. Мне давали читать самые сложные и важные статьи: редакционные, из зала суда, нормативные акты, биржевые новости. Статьи известных политиков — до того скучные, что глаза закрывались — так тянуло спать. А сонливость — главный враг корректоров, разрушивший не одну карьеру.
— Так точно! Вы отдавали приказ сразу же известить вас о появлении кого‑то, кто назовётся Арьяном или их человеком. И я сразу же поспешил к вам. Перед воротами замка стоит человек, который назвался баронетом Роберто Арьяном! Откуда появился, непонятно. Охрана говорит, что никого не было. А тут — раз! И на дороге человек.
— Слушай, ты хоть рассчитайся с ней, — беспокойно приподнялся майор. — И кормит она нас, и мытье это затеяла.
— Один?
Но для меня сложностей вообще не было. Буквы проплывали перед моими глазами, строчка за строчкой, спеша влиться в океан новостей. Иногда я ощущал себя Верховным адмиралом печатного флота. Через несколько месяцев меня перевели в старшие корректоры.
— Да.
— С ней рассчитаешься, — хмыкнул Бесстужев. — Не берет деньги. Сама, говорит, солдатка, и мой где-то горе мыкает… Сена мы ей накосим. Ну, Мухов, сержант мой, печку ей поправляет…
— А как выглядит?
Мой сон наладился, ночной пот прекратился. Двадцать четыре года я работал на одном месте. Я был счастлив в своем королевстве — стол, стул и настольная лампа. Что еще нужно?
— Полненький и низенький, лет двадцати, может, чуть старше. Одет в охотничью одежду и плащ. Оружия нет, даже ножа, по крайней мере так дружинники говорят.
— Печку, сено, — передразнил Патлюк. — Да на кой ляд ей печка эта, она за красивые твои глаза и клуню опорожнит, и что хочешь сделает. Баба молодая, кровь горячая. Вчера вечером спрашивает меня: а чего-то лейтенант ваш такой конфузный… Она ему, значит, в горнице у себя постелила, а он в сарай к ребятам ушел. Тут, брат, не сеном пахнет… Только не пойму я, Юрка, почему на тебя бабы заглядываются?
— И чего хочет этот самый человек?
— Ничего, — сказал Манек.
— К вам просится.
— Душа у него прозрачная, — сказал Захаров. — А женщины не чета нам, умеют в человеке свежесть чувствовать, чистоту.
— Скажи дружинникам, чтобы впустили его. А перед этим обыскали. Аккуратно и без хамства, всё же дворянин.
— Вот именно. Но королевства не существуют вечно — даже такие маленькие. И вот однажды это случилось.
— Это они могут — всякую чистоту загрязнить, — заметил Патлюк.
Бокре было развернулся, но снова посмотрел на меня:
— Что?
— Оставьте, — взмолился Бесстужев, — ну, ей-богу, больше не о чем говорить вам, что ли?
— А куда его вести? В кабинет?
— Чудак-рыбак! — хохотнул Патлюк. — На отдыхе только об этом и потолковать. Ты вот везучий, тебе бабьи крепостя без боя сдаются, потому ты и равнодушный такой. А я вот как ни петушусь, и чищусь, и бреюсь, и прическу шик-блеск отрастил, а бабы и ухом не ведут.
— Несчастье. Я читал редакционную статью о члене Ассамблеи штата, сделавшем состояние на проекте борьбы с засухой. И вдруг глаза мои зачесались, выступили слезы. Не озаботившись этим серьезно, я потер глаза, осушил слезы и возобновил работу. Но почти сразу глаза снова стали влажными. Я вновь их вытер. Но слезотечение не прекращалось. И дело шло не об одной-двух каплях, слезы лились рекой.
— Нет. В обеденный зал.
— Это потому, что у тебя сердце затвердело, — опять пояснил Захаров. — Устав, служба и никакой лирики нет. К тому же чувствуют, что ты женатый и многодетный…
Вскоре меня окружили обеспокоенные коллеги. Набившись в мое маленькое отгороженное пространство, они утешали меня, думая, что я расстроен. Конечно, говорили они, любой не выдержит, если будет день за днем читать о плачевном состоянии страны, о коррупции, национальных катастрофах, экономическом кризисе. Вот и меня одолели слезы боли и отчаяния.
— Понял!
— Так уж и чувствуют? — усомнился Патлюк.
Бывший сержант отправился выполнять приказ, я спустился за ним. Уведомил жену, что у нас гость, вместе с ней уселся во главе стола и мысленно усмехнулся. Наконец‑то троюродный дядя Юрген Арьян начал суетиться и прислал не абы кого, а своего старшего сына и наследника Роберто, с которым, между прочим, прежний Уркварт Ройхо был очень дружен. И потому про молодого баронета я кое‑что знал. Когда‑то он был добродушным и весёлым толстяком, а каков Роберто сейчас, этого я не знаю. Но в любом случае доверять ему не хочу. Хватит! Квентин Ройхо в своё время доверился его отцу и за это поплатился своей буйной головой и жизнью супруги. Я себе такой участи не хочу, а потому — предельное внимание.
Все было, разумеется, совсем не так. Моя профессиональная деятельность никогда не зависела от эмоций. Учтите, я не говорю, что корректор должен быть бессердечным. Не отрицаю: мне часто было тяжело, когда я читал о бедности, кастовом насилии, бесчувствии правительства, чиновничьем чванстве, жестокости полиции. Уверен, многие из нас испытывают подобные чувства, и эмоциональный всплеск — в порядке вещей. Но как сказал мой любимый поэт: «от долгой жертвенности каменеет сердце»
[81].
Роберто Арьян появился одновременно с Эри Вереком и Дэго Дайирином, которые вошли в обеденный зал из внутреннего коридора. Мой дальний родственник, полный приземистый молодой человек, остановился в дверях. Он посмотрел на Каисс, на двух шевалье, в одном из которых, если судить по мантии, безошибочно угадывался маг школы «Торнадо», и сосредоточился на мне. Глаза в глаза. Полное спокойствие, как с моей стороны, так и с его. Молчаливое изучение оппонента, обработка информации и построение тактики предстоящего серьёзного разговора. Так продолжается около минуты, до тех пор, пока одновременно мы не отводим наши взгляды в сторону. Отметив, что братец силён и не такой уж тюфяк, как про него некогда говорил Ангус Койн, я указал рукой на свободное место слева от себя и сказал:
В баньке было полутемно. Свет проникал через узенькое, продолговатое оконце, вырубленное в бревенчатой стене; стекло густо покрывала копоть. Юрий смотрел в оконце, и ему представлялось, что сейчас совсем не лето, а зима, на улице лежит снег и нет никакой войны. Просто попали они на постой в деревню, решили помыться после дальней дороги.
— Здравствуй, Роберто! Присаживайся, пообедаешь с нами.
— Кто это?
— Здравствуйте, господа! — баронет слегка поклонился, скинул с плеч свой серый дорожный плащ, который, что характерно, не успел испачкаться и сильно промокнуть под дождём, что значит, он переоделся где‑то в ближайшем лесу, и добавил: — С радостью приму ваше предложение!
Не верилось, что вчера утром был бой и в двух шагах от Юрия упал красноармеец; осколок снаряда, как бритвой, срезал ему затылок. Все это отодвинулось в туманное и, казалось, далекое прошлое.
Их полк, вместе с другими разрозненными частями, медленно отходил через Полесье вдоль единственной в этих местах железной дороги Брест — Мозырь.
Арьян сел на указанное ему место, и вокруг стола засуетились служанки. На столе появились первые и вторые блюда, десерт и вино. Но присутствие постороннего, по отношению к которому я был холоден, скомкало обед. И если обычно все присутствующие весело перешучивались и обсуждали какие‑то мелочи, ведь нам, молодым, есть о чём поговорить, то в этот раз поглощение пищи прошло почти в полной тишине, и уже через пятнадцать минут стол покинули все, кроме меня и Роберто. Жена отговорилась тем, что необходимо что‑то проверить на кухне. Погружённый в себя Верек ушёл молча, а Дэго направился к дружинникам.
Бойцы разрушали за собой мосты и железнодорожное полотно, это задерживало немцев; вслед за полком двигались только их легкие передовые отряды, наскоки которых удавалось отражать без особых трудов. Но постоянное напряжение, жара, бессонные ночи и частые налеты авиации вымотали красноармейцев. И только вчера они, наконец, прошли в районе Пинска через боевые порядки 75-й стрелковой дивизии, занявшей здесь оборону. Полк получил долгожданный отдых. Красноармейцы стирали гимнастерки и портянки, купались в ручье, отмывая черную, прикипевшую грязь. Захаров, Патлюк и Бесстужев остановились в одном дворе. Утром проснулись поздно. Возле каждого лежала стопкой выстиранная и отутюженная форма, чистые трусы, майки и подворотнички. Это старшина Черновод расстарался за ночь вместе с хозяйкой. Едва позавтракали — и мыться.
В помещении воцарилась недобрая тишина. Я ждал первого слова посланца, и наконец Роберто отодвинул от себя тарелку с недоеденной курицей, вытер руки салфеткой и спросил:
— А где Трори, Айнур и девочки?
— Йейтс. И я думаю, что иногда нормальные реакции надо подавлять, чтобы двигаться дальше.
Банились часа полтора. Не спешили уходить: как только наденешь форму, снова наплывут заботы, снова присосется к сердцу ноющая тревога.
— Они в Центральной балине, который некогда подпалил твой отец, — с сарказмом ответил я.
Дальний родственник тяжело вздохнул и сказал:
— Даже не знаю, — возразил Манек. — Может, лучше реагировать непосредственно, а не прятать эмоции в себе? Если все в стране возмутятся и открыто проявят недовольство, возможно, это поможет изменить положение, и полицейские станут вести себя как положено.
— Понимаю, ты ненавидишь нас. Но отец не имел другого выхода. Только через предательство он смог спасти своих детей. — С моей стороны — молчание. Все слова Роберто — ни о чём. Он знает мои мысли, а я имею представление о том, что он скажет, и жду конкретных слов. И вот, спустя пару минут, высказав мне своё соболезнование по поводу гибели родителей, Арьян произносит главные слова во всём разговоре, которые являются прологом к обсуждению дела, ради которого он и прибыл: — Отец прислал меня за векселем, который оказался в твоих руках.
В глазах мужчины зажегся вызов, он предчувствовал сладость спора.
— Он сильно ему нужен?
Майор Захаров был в полку самым старшим не только по званию, но и по возрасту. С взятыми на себя обязанностями командира он справлялся без затруднений. К тому же полк, понесший потери, оставшийся без артиллерии и обозов, был сейчас меньше полностью укомплектованного батальона.
— Теоретически я мог бы согласиться с вами. Однако на практике это может привести к началу еще большей катастрофы. Вообразите себе шестьсот миллионов разгневанных, вопящих, рыдающих людей. Все в стране — в том числе летчики, машинисты, водители автобусов и трамваев — все утрачивают над собой контроль. Это же настоящая трагедия! Падают самолеты, сходят с рельсов поезда, тонут суда, терпят аварии автобусы, грузовики и автомобили. Хаос. Полный хаос.
— Да. — Роберто коротко кивнул. — Эти деньги принадлежат не нам. Наши люди всего лишь курьеры, а мы были гарантом того, что вексель будет передан тому, кому полагается.
Захаров имел привычку делать все основательно, не спеша. Мозги у него тяжелые, как жернова, работали медленно, зато все, что попадало в них, размалывали в порошок, добирались до самой сути. И теперь, чем дальше отодвигался в глубь страны фронт, тем неотвязней вставал перед ним один и тот же вопрос: почему?
Мужчина остановился, дав воображению Манека время представить в деталях разгулявшуюся анархию.
— Вы были или пока остаётесь гарантом? — уточнил я.
Помедлив, Роберто снова кивнул:
Вначале Захарову казалось, что отступление происходит из-за досадных неудач: не успели сообщить о начале войны, не подвезли патроны, в Бресте отрезан был штаб их дивизии. Но постепенно майор убеждался, что дело тут не в случайностях, что где-то допущены крупные просчеты и исправлять их, как водится, придется солдатской кровью. Он тревожился, как человек, который знает, что болен, но не может понять, какова его болезнь и как ее лечить.
— И хочу напомнить: ученые еще не исследовали последствия массовой истерии и массовых самоубийств в подобных обстоятельствах. Даже на нашем субконтинентальном уровне. Если даже взмах крыльев бабочки может внести возмущение в атмосферу, которое будет ощущаться на половине земного шара, только представьте, что будет в нашем случае. Бури? Циклоны? Гигантские приливы? А как поведет себя Земля, не ответит ли из сочувствия землетрясениями? Не начнутся ли извержения вулканов? И что будет с реками? Наполненные слезами двенадцати сотен миллионов глаз, не выйдут ли они из берегов и не затопят ли все вокруг?
— Всё ещё остаёмся.
На лицах командиров и красноармейцев майор видел немой вопрос: в чем дело? Когда это кончится? Но Захаров не мог, не знал, чем рассеять недоумение подчиненных. И в конце концов это не его обязанность раздражением думал он. Этим должен был заниматься новый комиссар полка, старший политрук Горицвет. Но Горицвет все прихварывал. Сперва у него болела нога, а последние дни жаловался на зубы, полоскал рот шалфеем и говорил с трудом. Захаров подозревал, что Горицвет не столько болен, сколько растерян. Он не получал руководящих указаний, не знал, как вести работу, и предпочитал помалкивать, чтобы не ошибиться.
— И когда этот вексель должен оказаться у получателя?
Мужчина отпил еще глоточек из зеленого флакона.
— Максимум через три недели. Недавно на острове Дацке открылась представительская контора банка «Братья Фишинер», и в ней отец должен обналичить вексель, а деньги передать другому лицу.
Да, Горицвет был сейчас не помощник…
— Нет, это слишком опасно. Лучше вести себя как обычно. — Он закрыл флакон и утер губы. — Но вернемся к моему рассказу. Я сидел над дневной порцией корректуры, а из моих глаз обильно лились слезы. Я не мог разобрать ни одного слова. Эти дисциплинированные колонки текста словно взбесились, буквы качались и падали, растворяясь в море бушующей бумаги.
— Тогда в чём проблема? — Мои губы сами собой искривились недоброй усмешкой. — С вас двадцать пять процентов от указанной в этом финансовом документе суммы, и можешь его забрать. Таково моё деловое предложение. А личные вопросы мы решим с твоим отцом позже, когда я до него доберусь.
В горячке первого боя Захаров выдвинул на должность комбата капитана Патлюка. Был Патлюк неплохим командиром, исполнительным, дисциплинированным, умел сойтись с красноармейцами. Но отступление быстро меняло характер бравого капитана, до сих пор свято верившего в непогрешимость начальства. Поражение выбило его из колеи. Жена капитана с двумя детьми, сама на восьмом месяце беременности, за неделю до войны уехала к родичам на Черниговщину, а теперь фронт быстро отодвигался в том направлении; не было гарантии, что немцы не доберутся до родного села Патлюка. Капитан нервничал.
Он провел рукой по глазам, словно оживляя в памяти тот роковой день, а затем нежно, успокаивающим движением погладил чехол с ручками, как будто тех тоже взволновало воскрешение в памяти печальных событий. Манек воспользовался паузой, чтобы вставить несколько слов и удостовериться, что рассказ будет продолжен.
— То есть ты хочешь получить двадцать пять тысяч иллиров?
К Бесстужеву Захаров относился с добродушной насмешливостью. Ему нравился этот молодой, румяный и очень серьезный лейтенант, нравилась его привычка шевелить бровями во время раздумья. «Устами младенца глаголет истина», — шутил Захаров, советуясь с лейтенантом, но к мнению Бесстужева прислушивался. Это Бесстужев посоветовал послать кого-нибудь в Пинск, узнать через коменданта, где сосредоточивается их дивизия или их армия. Захаров откомандировал Патлюка — капитан напористый, сумеет добиться у тыловиков своего…
— Знаете, вы первый корректор, с которым я познакомился. Я думал, что все они скучные люди, но вы говорите так… с таким… так необычно. Почти как поэт.
— Наверное, ты разучился считать, братец. Не двадцать пять тысяч, а двадцать семь тысяч пятьсот монет.
— У нас нет таких денег.
Вскоре после обеда Патлюк подседлал единственную сохранившуюся у артиллеристов лошадь и ускакал.
— Очень в этом сомневаюсь. — Я не спеша налил себе в бокал белого вина и пригубил его. — Я сказал — четверть от суммы в векселе, и это моё последнее слово.
— А почему бы нет? В течение двадцати четырех лет успехи и трагедии нашей страны ускоряли мое дыхание, заставляли пульс радостно биться или содрогаться от боли. За двадцать четыре года чтения корректуры стаи слов влетели в мою голову через окна души. Некоторые задержались и свили там гнезда. Почему я не могу говорить, как поэт, если в моем распоряжении находился богатый язык Содружества, постоянно обновляемый? — Он глубоко вздохнул. — Конечно, это было до того слезного дня, когда все кончилось. Окна захлопнулись. И офтальмолог приговорил меня к бездействию, объявив, что с корректурой надо кончать.
Жаркий день проходил медленно. Солнце словно расплавило воздух, он казался текучим; плыли и колебались в нем вершины деревьев, кольцом окружавших поселок и станцию. Из леса тянуло до приторности густым настоем смолы.
— Но…
Юрий пошел в сад, прилег под яблоней. Едва начал дремать, кто-то приблизился к нему, сел рядом. По легкости шагов, по шуршанию юбки догадался — хозяйка. Не шевельнулся, притворяясь спящим. Она чуть коснулась ладонью его волос, тихо вздохнула. От теплого запаха нагретой кожи, от робкого ласкового прикосновения у Юрия перехватило дыхание, дрогнули веки. Он потянулся, открыл глаза.
— Он не предложил вам поменять очки или еще что-нибудь?
Арьян попытался что‑то сказать, видимо, хотел меня убедить в правдивости своих слов, однако я его прервал:
— Заснул, командир? — У женщины напряженный, ломкий голос.
— Это не помогло бы. У меня аллергия на печатную краску. — Мужчина развел руки жестом отчаяния. — Питавший меня нектар превратился в яд.
— Меня не интересует, где и как вы достанете необходимую мне сумму. Но я уверен, что вы это сделаете, а иначе вас наверняка ожидают серьёзные неприятности. Я прав?
— И что вы сделали?
Сидела она боком, спрятав под широкой юбкой поджатые ноги. У нее было красивое лицо: чистая смуглая кожа, тонкие, но яркие губы, светлые, как прозрачные озерки, глаза. Волосы причесаны гладко, с прямым пробором, собраны сзади пучком. Природа наделила ее хорошим лицом и обидела всем остальным. Она была очень худа, руки и ноги как палки, тонкие и прямые, плечи очень узкие, шея длинная. Грудь едва-едва обрисовывалась под кофточкой. Не верилось, что у нее есть ребенок. Она при Юрии старалась казаться развязной и грубоватой, но это получалось у нее плохо, она сама стеснялась и заставляла Бесстужева смущаться от этого. Юрию было почему-то жаль ее.
— Да! — выдохнул посланец дяди.
— Командир, молока хочешь? — спросила она.
— Что можно сделать при таких обстоятельствах? Принять все как есть и жить дальше. Пожалуйста, запомните, секрет выживания — принять перемены и смириться с новыми обстоятельствами. На этот счет есть цитата: «Все рушится и строится заново, и тот, кто строит новое, весел».
— Вот видишь, я прав, а значит, вы уже всё решили. Так что давай говорить по существу и без слёзных ссылок на то, что вы нищие и несчастные эмигранты. Где и когда я смогу получить свои деньги?
— Спасибо. Потом, если можно.
— Йейтс? — предположил Манек.
Снова тяжёлые вздохи полного молодого мужчины передо мной. Крупная чернявая голова с короткой причёской горестно качается из стороны в сторону, и я слышу ответ:
— Да ты лежи, лежи! — испугалась она, заметив, что он сделал движение, намереваясь подняться. — Что надо — скажи, я принесу. — И, залившись румянцем, предложила вдруг: — Можно, я с тебя сапоги стащу, а?
Корректор кивнул.
— Указанная сумма переведена в изнарское отделение банка Канимов, и её можно получить в любое удобное для тебя время.
— Да вы что?! Что это вы! — Юрий сел от неожиданности. — Да что я, барон какой или рук у меня нету?
— Иной раз даже просчеты можно использовать как ступеньки к успеху. Нужно удерживать хрупкое равновесие между надеждой и отчаянием. — Он помолчал, обдумывая сказанное, и заключил: — Да. В результате все решает равновесие.
— Отлично! Завтра в Изнар отправляется отряд наёмников, и ты поедешь с ними. Верный мне человек получит деньги и вернёт тебе вексель. Устраивает?
— Ну вот, — неестественно засмеялась она, не глядя на него. — Сразу видно, что жена у тебя балованная…
— Нет. Мне необходимо торопиться обратно на острова. Времени мало.
Манек кивнул.
— Ничего не балованная. Просто это нехорошо.
— Ну и что ты предлагаешь?
— А может, и в этом радость… — Она недоговорила, махнула рукой. — Любишь жену-то, а?
— И все же вы, наверное, очень скучаете по своей работе.
— Твой маг может проверить подлинность векселя на имя графа Уркварта Ройхо. И ты передашь в мои руки то, что мне нужно.
Бесстужеву не хотелось с чужой женщиной говорить о Полине. Кивнул на запад:
— Не так чтобы очень, — отклонил сочувствие мужчина. — Не по работе. Большинство газетных материалов — просто мусор. Многое из того, что входило в окна моей души, быстро выходило через вентиляционный люк.
Подумав, я пришёл к выводу, что такой вариант тоже возможен, хотя печати и документы дома Канимов, а тем более их банка подделать можно, было бы желание. И я снова, в который уже раз за время своего пребывания в мире Кама‑Нио, пожалел о том, что здесь нет телефонов, радио и телеграфа. Правда, есть переговорные амулеты, в основном парные, но они являются весьма дорогими и редкими артефактами. А ещё имеются медиумы, но у меня такого человека рядом нет, да и если бы он был, ему было бы проблематично настроиться на неизвестного человека в Изнаре.
— Она там осталась…
— Ладно, давай проверим документ, — сказал я. — Но учти, обманешь, достану. Клянусь!
Манеку показалось, что мужчина противоречит тому, что говорил ранее. Возможно, в корректоре еще жил адвокат, который мог с равным успехом защищать обе стороны.
— Не пугай, я за своё слово крепко держусь. У меня есть честь!
У женщины быстро менялось выражение лица: все ее чувства отражались на нем. Подобрели глаза, и голос стал мягче.
— Посмотрим.
— Несколько приобретенных тогда хороших мыслей я храню по сей день. — Корректор постучал себя сначала по лбу, а потом по пластиковому чехлу. — Никаких глупостей или завихрений в голове, и никаких ручек с высохшими чернилами в кармане.
Я вызвал Эри Верека. Он проверил вексель банка великого герцога Ферро Канима, подтвердил, что печати настоящие, положил бумагу на стол и ушёл. Роберто дождался, пока принесут перехваченный мной документ, осмотрел его, встал и спросил:
— Ты не убивайся, не одна она там… И сюда немец придет скоро. Придет, а? Он тут небыстро двигается, леса его держат…
— Итак, наше дело решено и теперь я могу покинуть твой замок?
Стук костыля в коридоре возвестил о возвращении отца и дочери. Манек и корректор приветствовали пару любезной улыбкой. Но их было нелегко перестроить на дружеские отношения. Проходя к своему месту, отец нацелил костыль на ногу корректора. Если бы тот не поостерегся, инвалид мог бы ее проткнуть.
— Да. — Не вставая, я отсалютовал ему бокалом. — Ты можешь идти. И предупреди тех, кто ждёт тебя за стеной, чтобы не шастали по моей территории, а не то без ушей останутся.
— Не леса, а войска, — обиделся Юрий.
Роберто резко дернул шеей и скривился:
— Простите, — раздосадованно извинился он. — Ничего не поделаешь, когда у тебя одна нога, в мире двуногих постоянно попадаешь в неловкие ситуации.
— Ты изменился, Уркварт. Я помню доброго и благородного юношу, который мечтал о военной службе и верил слову другого дворянина. А теперь передо мной неизвестно кто, то ли бандит с графским гербом, то ли ожесточившийся сердцем кровавый убийца и наживающийся на родственниках вымогатель.
— Придет, проклятый, — сокрушенно покачала она головой. — Старик мой приказывал, чтобы я в крайности отступила. А как отступишь с ребенком?
— Умоляю, не беспокойтесь, — сказал корректор. — Ничего не случилось.
— Всё течёт, всё изменяется, братец, — невольно, словно копируя Роберто, я тоже скривился. — Раньше и ты был простецким парнем, который любил книги и подглядывал за деревенскими девками на реке. А теперь баронет Роберто Арьян — контрабандист, который вместе со своим отцом проживает на территории врагов империи и наверняка способствует им в пиратских налётах на наши земли.
— Что за старик?
Дочь опять принялась за вязание, а ее отец устремил мрачный взгляд в окно, несказанно удивив фермера, который обрабатывал свое поле и случайно заметил эти налитые злобой глаза. Манек с нетерпением ждал продолжения истории корректора.
— Это не так! — вскрикнул молодой Арьян.
— Ну да, ну да. Все вы честные и хорошие, один Уркварт плохой. Иди, Роберто. Никогда больше не возвращайся и скажи своему отцу, что если я поймаю кого‑то из его людей, то не помилую, точно так же, как и самого барона Юргена. Поэтому пусть остерегается и для своих караванов с товаром выбирает новые маршруты. Прощай!
— Да мужик мой. Тридцать семь ему, вот и зову так.
— Значит, теперь вы на пенсии?
— Прощай!
— Эге-ге! — удивился Бесстужев. — Да что же ты за него пошла, вдвое старше?!
Мужчина покачал головой.
Баронет бросил это слово как ругательство, резко, зло. Направился к выходу, накинул плащ, искоса ещё раз посмотрел на меня и вышел. В приоткрывшуюся дверь я увидел, как к нему пристроились два дружинника, которые сопроводят его за ворота. Я снова приподнял бокал и проводил спину дальнего родственника по крови очередным салютом. А когда дверь в обеденный зал закрылась, я взглянул на вексель, где была указана цифра в 27 500 иллиров, допил вино и сам себе сказал:
— Эх, дядя Юрген! Денег нет, денег нет, а чуть надавишь — и оказывается, что они есть. Хм! Что за народ, не дворяне, а жулье сплошное! Контрабандой промышляют, людьми и наркотой торгуют и родственников сдают! А туда же, благородство и честь поминают. Тьфу на вас!
— Не могу себе этого позволить. Нет, к счастью для меня, главный редактор проявил чуткость и предложил мне новую работу.
— А кто бы меня взял? Все ищут покрасивше да в теле. — В голосе ее звучала давняя обида. — Вот и ты тоже, командир, смотреть не хочешь. Спасибо хоть не гонишь — рядом сижу.
— Ну, глупости, — задвигал бровями Юрий. — Хорошая вы.
— А как ваша болезнь горла? — Манек боялся, что эта тема, положившая начало разговору, отошла в сторону.
Глава 18. Империя Оствер. Грасс‑Анхо. 24.09.1405
— Нравлюсь?
— Ее я заработал на новом месте. Благодаря своему положению, главный редактор был на дружеской ноге со многими политиками и помог мне устроиться организатором протестных акций. — Видя недоумение на лице Манека, он объяснил: — Ну, я должен был писать лозунги, нанимать людей в группу поддержки и устраивать митинги или демонстрации для разных политических партий. Поначалу мне показалось, что эта работа несложная.
На рассвете, лишь только первый солнечный луч упал на город, в древнее семейное святилище рода Анхо на территории Старого дворца с разных сторон вошли два человека. Молодой статный брюнет с властным взглядом в белом парадном мундире гвардейского генерала, сам император, который поднялся по ступеням южного входа. А с северного в этот момент, одновременно с ним, в храм направилась дочь великого герцога Ферро Канима, невысокого роста шатенка в пышном светло‑синем платье с полупрозрачной вуалью на голове.
— Я как о человеке, прежде всего.
О том, как проводился венчальный обряд в святилище Анхо, я мог только догадываться. Однако думаю, что всё просто — ритуальная чаша, алтарь, вино и кровь двух людей. Ну и конечно же невидимые и бестелесные духи рода Анхо, которые, проверяя кровь Ингрид Каним, определяют, достойна ли она стать новой императрицей.
— А как на самом деле?
Заполнившие просторную площадь вокруг храма гости — старое остверское дворянство, боевые и придворные генералы, олигархи и магнаты, немногочисленные иностранцы и владетели полунезависимых национальных княжеств — в это время хранили торжественное молчание. Все они, общей численностью от трёх с половиной до четырёх тысяч человек, ждали того момента, когда из святилища выйдет новая императорская чета. Напряжение нарастало. Кто‑то начал кашлять. Другие — тихо переговариваться или переступать с ноги на ногу. А дамы теребить свои драгоценности и рассматривать наряды соседок. Но вот открылись широкие резные двери восточного, так называемого счастливого выхода. И на тёмно‑зелёные мраморные ступени вышли молодожёны. Раз они покинули святилище с этой стороны, значит, всё в порядке и обряд прошёл как положено.
— А я прежде всего женщина. Баба, обыкновенная баба! — почти выкрикнула она. И вдруг спохватилась, виновато угнула голову. — Я ведь про любовь-то только в книгах читала. Ну и решила, что выдумывают все. Нету этой самой любви. Живут просто так люди. Мне вот мужики неприятны, смотрю и думаю, все они на одну колодку… А вот ты уйдешь, по тебе тосковать стану…
— С творческой стороны проблем не было. Писать речи, сочинять лозунги — дело нехитрое. После долгих лет работы корректором я точно знал предпочтения профессиональных политиков — пустая болтовня и непомерное хвастовство. Мой modus operandi
[82] был простым. Я заготовил три листа: Достижения Кандидата (подлинные и вымышленные); Обвинения против Оппонента (в том числе слухи, голословные утверждения, косвенные намеки и открытая ложь); Пустые Обещания (чем невероятнее — тем лучше). Оставалось только собирать разные комбинации из этих трех листов, добавляя немного напыщенности и местного колорита — и вот уже готова новая, свежеиспеченная речь. Заказчики носили меня на руках. — Мужчина улыбнулся при воспоминании о своих успехах.
— Слава!!! — слева от лестницы громко выкрикнул кто‑то из гвардейцев Чёрной Свиты, кажется лейтенант Юнгиз.
— Да с чего же?
— Долгие лета!!! — подхватил второй, справа, лейтенант Бриг Камай‑Веш.
Это был сигнал гостям к тому, что можно радоваться. В воздух взмыли стаи белых голубей и множество цветов. Аристократы, купцы и чиновники разразились громом аплодисментов и приветственными криками. А с башен Старого дворца, с посвистом в небо взвились сотни световых магических шаров самых разных расцветок.
— Трудности начинались на последнем этапе, на улице. Ведь прежде я всегда работал в тишине офиса, и мое горло было нетренированным. А теперь мне приходилось выкрикивать инструкции, орать лозунги, побуждая толпу делать то же самое. Это была terra incognita
[83]. Такая работа оказалась мне не по силам. Слишком большое напряжение для нетренированного горла. Голосовые связки подверглись такому испытанию, что, по мнению докторов, теперь они никогда не восстановятся.
— Не знаю, — искренне вздохнула она. — Меня и в школе чудной считали. Да я и сама чувствую. У людей правильная линия, как впряглись, так и везут. А я все чего-то ищу, все жду чего-то. А чего не знаю. И хорошо это — ждать. Старик говорит: ты, Зойка, скачками живешь… Он, бывало, все в разъезде, а я одна и все думаю… А тебя я сколько раз во сне видела!
Так начиналось это мероприятие. А дальше всё пошло по накатанной за тринадцать столетий колее. Близкие родственники и наиболее влиятельные в империи люди собираются вокруг молодой пары, формируют свадебный кортеж и в открытых колясках начинают кружить по центру Грасс‑Анхо от храма к храму. Остальные, менее богатые и знатные, следуют за ними или до полудня разъезжаются по своим домам и временным пристанищам.
Что же касается меня, то, посмотрев на молодожёнов, один из которых, император, явно не был рад тому, что его окольцевали, я за ними не последовал. Мне не хотелось тратить пять часов на посещение многочисленных храмовых комплексов. Тем более что на сегодня у меня ещё были дела, которые я бы хотел сделать до начала третьей части свадебного мероприятия. И, раскланявшись с Гаем Куэхо‑Кавейром, в свите которого вместе со своим старшим братом оставалась моя жена, мы с ним расстались.
Бесстужев засмеялся:
— Это ужасно, — посочувствовал Манек. — Пусть бы другие вопили и орали. В конце концов их за этим и приглашают, разве не так?
Вместе с приближёнными молодой герцог последовал за свадебным кортежем — всё же родная сестра замуж выходит. А я вместе с Дэго Дайирином, под присмотром тайного стражника Генэка, который был неподалеку и незримо следовал за мной во время всех моих передвижений по столице, направился в герцогский город. Там в госпитале находился один из моих немногочисленных друзей — шевалье Нунц Эхарт, ночью приславший мне записку, в которой он просил о срочной встрече. Зная Нунца, можно было быть уверенным, что по пустякам он меня беспокоить не стал бы, а значит, надо ехать.
— Быть того не может, чтобы именно меня!
— Совершенно верно. Но на прежней работе я привык делать все сам, до последней мелочи, а от такой привычки трудно отвыкнуть. Я не мог доверить наемным работникам такое важное представление. Ведь успех демонстрации измеряется в децибелах. Я чувствовал, что должен показать пример, использовать свой голос на полную катушку, взывать к небесам, проклинать силы зла, воздавать хвалу жертвователям — реветь и возмущаться, кричать и аплодировать, пока не добьюсь победы.
Коляска несла меня по чистым, ухоженным улицам Белого города, которые полнились празднично одетым народом, патрулями солдат, стражников и гвардейцев. А помимо них в толпе шныряли тайные агенты «Имперского союза» и семейства Каним. Люди улыбались и готовились к вечернему пиру. На площади выносились столы и лавки, а рядом с ними ставились продовольственные и питейные палатки. Дома были украшены множеством цветных лент, а над головой была обеспеченная магами‑погодниками из школы «Мир» безоблачная синева небес. Всё как и полагается, будто нет войны, которая бушует на востоке Эранги и юго‑востоке Мистира. Но здесь и сейчас всё должно обстоять именно так. Люди хотели праздника и отдыха, тем более что повод был достойный, и до завтрашнего дня все беды и проблемы для них оставались позади.
— Правда, — сжала она его руку. — Молодой, беленький командир и строгий.
Возбужденный этими воспоминаниями, корректор забыл о предписаниях врача и повысил голос. Выдернув из кармана ручку, он стал размахивать ею, как дирижерской палочкой. Но это симфоническое сопровождение прервал жуткий приступ сухого кашля, сопровождавшийся удушьем.
Однако — это простолюдины, в хорошем смысле этого слова, которые думают только за себя и своих близких, без особой оглядки на мировые события и положение государства в целом. Сегодня жив и здоров, дети сыты, жена или муж рядом, имеется работа, крыша над головой, пара серебряных ниров в тайничке под полом или в матрасе — и этого достаточно. А потому они могут позволить себе некоторое послабление. Впрочем, точно так же, как и подавляющее большинство дворян и богачей, которые прибыли в столицу на свадьбу императора. Этим просто на всё наплевать. Земли подобных людей, как правило, в глубине империи или вблизи столицы. За ними присматривают специально обученные люди и хорошо подготовленные наёмники, а их деньги, если они есть, находятся в солидных банках, которые переживут любой кризис и даже полную оккупацию империи. И жизнь таких людей идёт по проторенному предками пути. Так что они, как и горожане Грасс‑Анхо, тоже могут отдохнуть, попеть песни, потанцевать, хорошенько выпить и закусить, помахать флагами и знамёнами, а после полюбоваться на ночные фейерверки.
— Да я не строгий, — возразил развеселившийся Юрий. Говорить с женщиной было интересно: бесхитростная, открытая, а мысли прыгают, как белка в колесе.
Отец с дочерью испуганно отпрянули на сиденьях в страхе, что могут заразиться.
Другое дело — сам Марк Четвёртый, который уже успел повоевать и осознал, что война — это не героические подвиги и батальные картинки, а пот, кровь, слёзы, дым пожарищ, растерзанные люди, трупные черви и запах гниющего мяса. А тут свадьба, да ещё и не по любви. Какая уж тут радость? Наверное, никакой. Сплошная морока. Помимо молодого государя пребывал в делах и заботах его тесть Ферро Каним и иные великие герцоги. И это понятно. Империя хоть и держится, но шатается и трещит по всем швам. Наши войска умываются кровью и всё дальше отходят от границ. Многие дворяне готовы перейти на сторону противника и не скрывают этого. Торговцы и промышленники требуют мира любой ценой, но не за свой счёт. Магические школы потеряли в боях и сражениях большое количество чародеев. Большинство жрецов живёт в своём иллюзорном мире, им ни до чего нет дела. Вдоль имперских берегов вьются ватаги пиратов. Вражеская агентура наносит один удар за другим. За примером далеко ходить не надо: три дня назад агенты клана Умес подожгли расположенные на окраине столицы огромные склады с обмундированием для имперских полков, которые переформировывались вблизи Грасс‑Анхо. Правда, благодаря отличной работе людей барона Аната Каира диверсантов удалось вычислить и практически сразу силами гвардии обезвредить. Но тридцать тысяч комплектов обмундирования, несколько тысяч комплектов вооружения и немалые запасы продовольствия были уничтожены или оказались погребёнными под золой и угольями, а Чёрная Свита понесла потери. Кстати, во время операции по ликвидации республиканских диверсантов был тяжело ранен шевалье Нунц Эхарт, к которому я направлялся.
— Товарищ лейтенант, — услышал он за спиной насмешливый, торжествующий голос, заставивший его сжаться и покраснеть, будто его застали на месте преступления. Он вскочил. За кустом крыжовника стоял старший политрук Горицвет. — Товарищ лейтенант, вы, конечно, как всегда, ухаживаете за женщинами. Но на этот раз я прерву ваше удовольствие. Немедленно соберите в штаб всех командиров и политруков. Через двадцать минут доложить об исполнении. Все.
— Ничего не поделаешь, папочка, — фыркнула дочь, прикрывая нос и рот сари. — Некоторые не думают об окружающих. И без зазрения совести распространяют инфекцию.
Вот такие дела. Кому радость, а кому заботы. Но это всё про других людей. А если коснуться лично меня, то всё было как‑то неоднозначно. С одной стороны, вроде бы вокруг меня относительно тихо и спокойно. Дела идут, и личная жизнь в норме, в спину никто не толкает, в казне имеется золотой запас, и будущее сулит неплохие перспективы. Однако с другой — и трудностей ожидается немало. Впереди поход в северные пустоши, от которого я решил не отказываться. За ним придёт суровая зима, которая наверняка принесёт военные действия против нанхасов. Дальше — больше. Весна и ваирцы. Лето, налаживание тесных контактов с соседями в горах Аста‑Малаш и обустройство своего графства.
Восстановив дыхание, корректор сказал:
Горицвет удалился. Прямой, высокий, вышагивал подчеркнуто спокойно. Под мышкой держал свернутую в трубку газету. «Откуда его черт принес, — ругался Юрий. — Слона из мухи раздуть — это он всегда сможет… А, пропади он!» — Бесстужев повернулся к женщине, положил руку ей на плечо:
Но это всё потом. А пока решение тактических задач, которые я сам перед собой и поставил. Пять из них за минувшие три недели я решил. Во‑первых, отправил брата Айнура учиться. Судя потому, что из ворот военного лицея он пока не выходил, учебный процесс пошёл, и брат пока держится. Во‑вторых, ещё на полсотни бойцов была увеличена дружина, а это снова расходы, которые при всём моём желании отменить невозможно. В‑третьих, вблизи замка, в лесных чащобах, поставлена крохотная деревушка — всего из четырёх домов, где поселились выжившие члены рода гунхат. В‑четвёртых, получены деньги барона Арьяна. Дядя и его сын не обманули, в изнарском филиале банка великого герцога Канима меня в самом деле ждали двадцать семь тысяч пятьсот иллиров, что характерно, переведённые на моё имя из солидного столичного банка, который принадлежал ТПП. В‑пятых, начинается оснащение моих воинов под единый стандарт. В Изнаре и Тегале размещены заказы на новые кольчуги, шлемы, щиты и кавалерийские арбалеты, и уже через пару недель, как раз к началу похода к горе Юххо, будут получены первые пятьдесят комплектов вооружения. Хотя это новые траты, один весьма качественный комплект стоит порядка двадцати восьми иллиров, я считаю, что дружина графа Ройхо должна выглядеть как регулярное воинское формирование, а не банда хорошо вооружённых разбойников. Мы не ваирцы и не северяне, мы имперцы. И этим всё сказано.
— Вот видите, какой я. Соблазнитель, всегда с женщинами…
— Теперь вы сами все видели и понимаете степень моих страданий. Таков результат моей протестной деятельности. Произошел второй срыв. — Он обхватил руками свою шею. — Можно сказать, я сам перерезал себе глотку.
Однако, как ни посмотри, это мелочи, основные же дела и испытания дальше. Потому что с течением времени всё сделанное понемногу обесценивается и кажется простым, а дела будущие заставляют не расслабляться, постоянно думать и строить планы. Вот и сегодня, несмотря на праздник, я в делах. И если бы не Эхарт, то я бы отправился к одному весьма интересному человеку, выход на которого получил от баронессы Кристины Ивэр. Но сначала — посещение друга, а только после этого гости, благо необходимый мне гражданин живёт неподалеку от госпиталя, и на коляске я доберусь к нему всего за десять минут. Откладывать встречу с этим человеком нельзя, ибо уже завтра я должен вернуться в Изнар и осмотреть полученный от бургомистра Кофта особняк.
Она усмехнулась, покачала головой и сказала спокойно:
Манек из вежливости засмеялся, но корректор не был настроен шутить.
Ну а затем вместе с близкими людьми я отправлюсь на железоделательные рудники, которые ранее принадлежали герцогу Андалу Григу, а теперь числятся за одним весьма авторитетным олигархом из Торгово‑промышленной палаты. Этот имперский промышленник не желает возвращать мне моих крестьян. Мне! Графу Ройхо! Отказал какой‑то там простолюдин с большими денежными суммами и крутой крышей в столице! А ведь я написал ему вежливое письмо. Если бы он хотел всё решить миром, то за людей я расплатился бы деньгами, на которые можно было купить рабов. Но мне отказали, причём достаточно лаконично и как‑то дежурно: мол, ваше предложение меня не интересует, и не беспокойте такую важную персону, как я, подобными мелочами. А жизни трёх тысяч человек — это не мелочь, и просьба графа Ройхо тоже не пустяк, а отказ сотрудничать и решать вопрос с крестьянами — это своего рода пощёчина и оскорбление. И хотя по‑своему Кейц Тангим, так зовут олигарха, прав — рудники взяты им в аренду у прежнего герцога вместе с людьми сроком на пятнадцать лет, и вернёт он их Гаю Куэхо‑Кавейру лишь по истечении указанного в договоре срока, — я затаил на него зло и решу этот вопрос по‑своему.
— Этот человек очень тебя не любит. И очень тебе завидует.
— Может быть. Но поговорить нам он не дал, это факт.
— Опыт кое-чему меня научил, — серьезно произнес он. — Теперь рядом со мной постоянно находится горластый помощник, которому я шепотом передаю инструкции. Я учу его правильной интонации, темпу, ударным и неударным слогам. Затем он от моего лица командует орущим отрядом.
Не хочет по‑хорошему? Да не проблема, будет по‑плохому. Убивать его не стану, он не дворянин, на дуэль не выйдет, и его смерть — это ненужные мне проблемы с ТПП. А вот рудник разгромить, людей увести и списать всё на налёт дикарей с севера — вот это по‑нашему, по‑графски. А то вишь, морда олигархическая! Он думает, что дружба с важными столичными чиновниками прикроет его бизнес на окраине империи? Нет. Тангим ошибается. У нас на северном пограничье за кем сила, тот и прав, это я усвоил твёрдо. А друзья Тангима в Секретариате Верховного Имперского Совета скоро лишатся своих постов. Это я знаю точно, связи и у меня есть, да ещё покруче чем у олигарха. И на фоне такого события, которое сулит промышленнику серьёзные финансовые потери и много суеты, разграбленные рудники на севере сущая мелочь.
Впрочем, эти мысли пока в сторону. Более подробно планы по вызволению и переселению крепостных крестьян Ройхо, которые получат новые документы и свободу, займут меня только после свадьбы императора. А пока я отметился на празднике, и мне пора навестить моего друга, которого я знаю уже пятый год, с того самого момента, когда стал кадетом «Крестича».
— Вечером? — тихо сказала она, спрашивая глазами.
— И у него нет проблем с горлом?
По мосту Две Сестры коляска проехала через реку Ушмай, свернула налево и через сотню метров остановилась на тихой уютной улочке, где в старом пятиэтажном здании, которое было окружено хорошим древним садом, вот уже четыреста шестьдесят лет находится центральный столичный военный госпиталь. Если представить, скольких людей поставили на ноги работающие здесь медики, маги и жрецы, то это будут сотни тысяч воинов, не только офицеры, но и простые имперские солдаты!
— Ну потом, когда освобожусь, — смутился он.
— Да, в целом никаких. В армии он был старшиной. И все же я снабжаю его ментоловыми таблетками для горла. Обычно мы встречаемся с ним на вокзале. В городе всегда есть потребность в тех или иных акциях. В разных группах идет бесконечная агитация — за увеличение продовольственных запасов, за снижение налогов, за рост заработной платы и низкие цены. Пока я лечу горло, мы одновременно занимаемся делами.
Не оглядываясь, пошел к сараю, где отдыхали выделенные от рот связные…
К концу рассказа голос соседа понизился до еле слышного шепота, каким тот общался вчера. И Манек попросил его не напрягать больше связки.
Я покинул коляску, оставил в ней Дэго и прошёл внутрь. В вестибюле, где в связи с военным временем находился десяток имперских солдат из линейного полка и маг, я представился. Краткая проверка документов, команда дежурного офицера — и меня проводили на второй этаж в отдельную палату, где находился Эхарт. Я не узнал его. Ибо мудрено было узнать в лежащем на койке человеке, который с головы до ног, словно мумия, был забинтован, своего друга. Хорошо ещё, что рот и кисти рук Нунца оставались свободными, а значит, он мог разговаривать и писать, а это уже немало.
Командиры и политруки собрались в просторной горнице, с цветами и белыми занавесками на окнах. Стены бревенчатые. На них пожелтевшие от времени фотографии в самодельных рамках. Чисто вымытый пол устлан пестрыми лоскутными дорожками. Майор Захаров предупреждал всех, чтобы вытирали ноги.
— Вы правы, — сказал бывший корректор. — Мне уже давно пора замолчать. Кстати, меня зовут Васантрао Валмик, — и он протянул руку.
Помимо раненого в помещении находилась девушка в тёмно‑коричневом балахоне, видимо послушница Бойры Целительницы. Она подошла ко мне, вполголоса предупредила, что у меня есть всего десять минут, и вышла. Проводив сиделку взглядом, я присел на стул рядом с кроватью и спросил Нунца:
— Как ты, дружище?
— Манек Кохлах, — ответил юноша, пожимая его руку, в то время как отец с дочерью демонстративно отвернулись, не желая быть свидетелями рукопожатия двух столь невоспитанных индивидов.
Многие догадывались, зачем их собрали в штаб. Еще со вчерашнего дня бродили слухи о каком-то важном сообщении. А сегодня Патлюк привез из Пинска последние номера газет.
— Нормально, — просипел Эхарт, помедлил и добавил: — Жрицы говорят, что жить буду и даже смогу снова видеть. Может, не так хорошо, как прежде, но зрение восстановится.
Горицвет оделся по-праздничному. Пострижен и выбрит, пуговицы блестят. На правой щеке — присыпанный пудрой порез. Движения медлительны, голос торжественный.
— А что с тобой?
— Товарищи, я пригласил вас сюда, чтобы довести до вашего сведения радостную новость. Вчера, третьего июля, по радио выступил Иосиф Виссарионович Сталин. Он обратился с горячей речью ко всем нам, ко всему народу. Мы должны в первую очередь глубоко изучить эту речь, ясно и выпукло оценивающую сложившуюся обстановку. Мы должны донести ее до сознания каждого сержанта и каждого красноармейца.
В дороге Манек провел тридцать шесть часов, одежда его пропылилась, резало глаза. Тупо ныл нос, и саднило горло. «Трудно представить, как перенесли дополнительные нагрузки натруженные голосовые связки бедного корректора», — подумал Манек.
— Зажигательная энергокапсула. Взрыв! Вспышка! Роговицу выжгло, и тело сильно обгорело. И если бы не маг рядом со мной, то всё, урна с прахом, вот и весь шевалье Эхарт.
— Ну, завел преамбулу! Читал бы скорей! — нетерпеливо шепнул Юрию сосед, командир третьей роты.
— Прощайте, мистер Валмик! Всего вам доброго! — сказал он, вываливаясь с чемоданом и коробками на перрон.
— Как же ты так? Почему не уберёгся?
Горицвет бросил в его сторону осуждающий взгляд. Он будто нарочно медлил, разжигая нетерпение.
Стоя с грустным видом на платформе и выискивая глазами отставного старшину, Васантрао Валмик не смог прохрипеть в ответ слова прощанья. Он только помахал юноше рукой, которая, опускаясь, погладила на груди ручки.
— Расскажу чуть позже, сначала дело, ради которого я попросил тебя приехать.
Такси, взятое Манеком на вокзале, по дороге к общежитию сделало небольшой крюк из-за несчастного случая. Какого-то старика сбил автобус. В ожидании полиции и скорой помощи кондуктор останавливал проходящие автобусы и пересаживал в них пассажиров.
Юрию было неприятно, что важные, значительные слова Сталина, которые должны объяснить все, развеять тяжелые думы, он услышит от Горицвета. Было неприятно смотреть на его самодовольное, вытянутое лицо, на его крупные, желтые зубы. Вероятно, они у него действительно болели — давно не чистил.
— А это не подождёт? Ты ещё слаб.
— Нет, дело касается тебя. Дай напиться, рядом должна быть кружка. Горло промочу, и поговорим.
— Чтобы перейти улицу, надо быть молодым и проворным, — задумчиво произнес таксист.
Горицвет кашлянул, поверх газеты обвел всех взглядом, остановился на Захарове. Тот кивнул: давай!
Действительно, на тумбочке рядом с кроватью стояла большая глиняная кружка с каким‑то светло‑зелёным травяным настоем. Взяв её, я приложил край ёмкости к опухшим розовым губам Эхарта и наклонил. Голова дёрнулась, часть жидкости влилась в рот, но кое‑что расплескалось и растеклось по бинтам. Шевалье напился, я поставил кружку на место, и Нунц заговорил:
— Да, — согласился Манек.
Начало речи было необычным для Сталина, было проникнуто такой теплотой, что Юрий почувствовал, как у него повлажнели глаза. И подумалось: значит, трудно, значит, действительно стряслось необыкновенное, если Сталин обращается к ним с такими словами.
— Ты знаешь, что диверсанты из Коцки склады с армейским имуществом подожгли?
— Водители автобусов, проклятые мошенники, покупают лицензии, не сдавая экзамены. — Таксист с сердитым видом перестроился в другой ряд, чтобы не терять время. — По ним тюрьма плачет.
Покосился на товарищей: все в напряженном внимании. Только Захаров спокоен. Глаза полузакрыты, склонил на руку голову с растекшейся по волосам сединой — слушает.
— Да. И о том, что шпионов вычислили, а второй взвод Чёрной Свиты их окружил и пытался захватить штаб‑квартиру этих подонков, где ты был ранен, я тоже в курсе.
— Вы правы, — сказал Манек, слушая шофера в пол-уха. Превозмогая усталость, он следил, как за окном кинопленкой разворачивается город. На тротуаре дети кидали камешками во вязавшихся кобеля и суку. Кто-то запустил в собак бутылку, чтобы те разбежались. Такси чуть не сбило метнувшегося под колеса кобеля.
Горицвет читал о том, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения. Но враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы…
— Хорошо. Лишнего объяснять не надо. Да и не важно это всё.
На следующем светофоре полицейские скрутили мужчину, избитого шестью или семью молодыми соседями. Местные жители высыпали на улицу, чтобы увидеть кульминацию драмы.
Капитан Патлюк, прочитавший в Пинске речь три раза и уверившийся в том, что скоро наши двинут вперед и немцам будет крышка, на радостях выпил четвертинку водки и теперь сидел верхом на стуле веселый, хитро щурил блестевшие глаза. Подмигнул Бесстужеву: вот как оно, слышишь!
— А о чём тогда ты хотел поговорить?
Дальше в речи говорилось о том, что в бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Наш отпор врагу крепнет и растет…