- Персы разрешили иудеям поселиться в Дербенте, чтобы город был многолюднее, ведь чем больше жителей, тем больше защитников, - вмешался в разговор Микаэль.
Недовольный Ишбан умолк, потому что рядом прошмыгнул соглядатай, окинул их оценивающим взглядом, запоминающе скользнул цепкими глазами по чернобородому даргу. Ишбан сделал вид, что внимательно вслушивается, ожидая решения филаншаха. Всем было еще памятно, что две назад Шахрабаз приказал сжечь на костре лега-стеклодува, заявившего здесь, на площади, что персов нужно изгнать из Дербента.
Советники, посовещавшись, что-то сказали правителю, тот в раздумье важно погладил белой рукой с блеснувшим перстнем пышную рыжую бороду. Через некоторое время глашатай зычно прокричал:
- Разрешаем иудеям с этого времени образовать в Дербенте сословие торговцев и менял, выделив в это сословие наиболее даровитых и состоятельных. Устав сословия должен предусмотреть, что принявшие устав должны иметь имущества не менее, чем на сто серебряных дирхем. Земля же тех, кто выделился, может быть передана в общинное пользование остальных ессеев!
Иудеи, пришедшие на площадь, одобрительно закачали головами, как бы в изумлении перед необычной мудростью решения правителя.
Из ближних рядов толпы вырвался старик, таща за руку молодого с изумленным лицом парня. Вторая рука парня, обмотанная тряпьем, торчала в повязке, свисающей с тощей шеи.
Старик, остановившись перед ступеньками, громко закричал:
- Я Маршед-Григор, свободный человек, а это мой сын - каменщик. Я отдал его на строительство поперечной стены персу Махадию, и тот обещал платить сыну два с половиной ше [самая мелкая денежная единица] серебра за полный проработанный день от восхода до заката солнца. Но в первый же день случилось несчастье: сын упал с подмостей на землю и сломал себе руку. Махадий не заплатил за увечье, сославшись на то, что он упал по собственной неосторожности. Я обвиняю Махадия в том, что на подмости перс дал гнилые брусья. Мой сын остался калекой, а у него семья - четверо детей...
- Маршед-Григор, где твои свидетели? - спросил глашатай. Из толпы вышли два человека, выжидательно остановились поодаль.
- Свидетели, поклянитесь святыми для вас именами, что вы скажете правду! - потребовал глашатай.
- Клянемся святым именем Иисуса, что мы скажем правду! перекрестились свидетели в сторону видневшейся в распахнутых воротах часовни христиан. - Дело было так, господин: сын Маршед-Григора шел по подмостям и оперся случайно о заградительный брус. Тот подломился, и сын Маршеда упал на землю.
- Почему подломился брус? - спросил глашатай.
- Он был гнилой.
- Много ли в заграждении подобных брусьев?
- Все они с какими-либо изъянами.
- Кто еще падал с подмостей, кроме сына Маршед-Григора?
- Больше никто, господин. Мы знали, что брусья слабые...
- Почему же вы не предупредили нового человека?
Свидетели растерянно переглянулись. Один из них сказал:
- Мы просто забыли, господин...
- Отойдите и ждите решения. Пусть явится подрядчик Махадий.
От нарядно одетых знатных горожан, стоящих возле досок с законами, отделился высокий человек в шелковом, подпоясанном кушаком халате, остановился, заранее принимая скорбный вид. За ним вышли два свидетеля. Поклявшись говорить правду, Махадий сказал:
- Закон велит ограждать подмости, если стена поднята на высоту более четырех локтей. Я это делаю, хоть и иду на неслыханные расходы, ибо лес очень и очень дорог, его мне доставляют с гор. Устройство подмостей мне обходится дороже, чем кладка стен, но я честно выполняю требования закона. Господин! Я жалуюсь на свободных! Муздвары ленивы и беспечны. Они требуют отдыха, хорошей еды да еще платы, да к тому же мне приходится содержать надсмотрщиков! Рабы обходятся гораздо дешевле, они послушны, трудолюбивы и осторожны. Муздвары же пьют виноградное вино, а захмелев, бегают по подмостям, словно по мощеной улице! Где это видано! Они пользуются моей добротой, думая, что она безгранична! О господин! Я отказываюсь от подряда на строительство поперечной стены, ибо несу большие убытки, да к тому же меня обвиняют в беспечности! О Агуро-Мазда, ты все слышишь! Я отказываюсь от подряда!
- Махадий! - проревел глашатай. - Не делай этого!
Из толпы знатных горожан послышались выкрики:
- Махадий! Во имя Ахуро-Мазды, не приостанавливай работы!
- Разве ты хочешь, чтобы хазары захватили Дербент?
- Пусть гнев богов падет на головы этих муздваров!
- Разве справедливо, чтобы хозяин терпел убытки по вине беспечных муздваров?
Лицо тощего старика жалко скривилось, он вытирал рукавом рубахи пот, обильно выступивший на морщинистом лице. Парень, съежившись, уставился в землю, боясь поднять глаза. Но уже другие выкрики послышались из толпы простолюдинов:
- Знатные совсем обнаглели! Они хотят, чтобы свободные работали на них даром!
- Пес Махадий хитрит!
- Эй, Шахрабаз Урнайр, не верь Махадию!
- Он лжет, не боясь гнева Агуро-Мазды!
Правитель Дербента, подняв тяжелые веки, что-то гневно сказал глашатаю. Тотчас резко и звонко пропела труба глашатая, призывая людей к молчанию.
- Ах, как люди суетны, - вздохнул возле Мариона мудрец. - Какая Махадию выгода в том, что он скупится заплатить калеке, хотя он может заплатить тысячам... без особенного ущерба для себя.
- Он боится, что, уступив сейчас, будет уступать и впредь, - заметил Микаэль, - этого боятся все знатные.
- Но разве дальновидно, если народ, потеряв веру в правителей, впадет в отчаяние. Ах, если бы Шахрабаз выслушал меня!..
- Зато ты, Хармас, имеешь сейчас прекрасную возможность выслушать Шахрабаза и убедиться... Впрочем, Хармас, я, кажется, понял, в чем твоя ошибка: ты искренне веришь в то, что людей заботит будущее!
- Но разве не потому крепка вера в загробное блаженство и воздаяние за грехи?
- Ты забыл, Хармас, об искуплении грехов! Каждый человек уже в настоящем может очистить свое будущее. Таким образом, предполагается, что будущее всегда чисто. Так зачем о нем тревожиться?
Хармас опустил седую голову, размышляя над сказанным. В это время опять требовательно пропела труба. На площади наступила тишина.
- Что скажут свидетели подрядчика Махадия? - спросил глашатай. Один из свидетелей, надушенный, с завитыми русыми кудрями, женственно-нарумяненный, кокетливо сведя к переносице тонкие выщипанные брови и изящно поправляя волосы, томно сказал:
- Ах, мы прогуливались по дороге, прогуливались по дороге, когда случилось это... ужасное... ах, мы подошли и увидели... Ах, человека, лежащего в неудобной позе...
- Видели ли вы сломанный брус? - зычно спросил глашатай.
- Ах, ах, что такое - брус? - обратился белолицый ко второму свидетелю, широкоплечему мужчине с грубыми чертами лица.
- Нет, Персик не видел бруса, он поспешил отвернуться, его сердце не выдерживает ужасных зрелищ... Видел брус я, - грубо и хрипло проговорил тот. - И должен сказать, что брус сломался не оттого, что был гнилой, а потому, что на него неосторожно навалились, излишне неосторожно...
Опять пропела труба, призывая к тишине, и глашатай спросил:
- Маршед-Григор, ты согласен с тем, что твой сын поступил неосторожно?
- Да, но ведь...
- Разве ограждения существуют для того, чтобы на них опирались?
- Нет... - ответил, понурившись, старик.
- Маршед-Григор, твой свидетель сказал, что ограждение было с изъянами, но тем не менее никто, кроме твоего сына, не падал с подмостей. Таким образом, твой сын получил увечье не по вине Махадия, а по собственной неосмотрительности, поэтому справедливость требует отказать тебе, Маршед-Григор, в иске. Кто еще желает обратиться за справедливостью?
Вышел рослый бородатый человек, сказал:
- Мое поле справа от южных ворот, рядом с полем старосты горшечников Ашурпалома. Две весны назад я нанялся в охрану каравана, идущего на реку Итиль, и прошлой весной не смог вернуться в Дербент: слишком долог оказался путь. Поэтому я поле не засеял. Ашурпалом распахал межу и мое поле присоединил к своему. Теперь он утверждает, что это его земля.
- Кто внес плату за поле в прошлом году? - спросил глашатай.
- Плату внес Ашурпалом. Я не мог внести ее, потому что находился далеко отсюда...
- Хозяином поля считается тот, кто заплатил за него в казну.
- Я согласен, что урожай этого года снимет Ашурпалом. Но несправедливо будет, если моя земля останется за ним. Я много лет вносил за нее плату. У меня есть свидетели...
- Когда суть дела очевидна, свидетели не нужны, - возразил глашатай. - Напоминаю всем горожанам, что в Дербенте нет собственности на землю! Говорю: поле принадлежит тому, кто последним внес за него подать!
Нарядно одетые горожане заулыбались, одобрительно закивали, кто-то выкрикнул:
- О мудрый, ты прав! Если живущие в нижнем городе будут засевать поля по желанию: захотел, не захотел - разве это не грозит славному Дербенту голодом? А кто будет кормить воинов крепости? Давно бы надо закрепить землю за рачительными хозяевами!
Возле него тотчас подхватили:
- Да, да! Какая верная мысль!
- Мы согласны даже вносить еще большую подать!
- Рассуди, осиянный!
- Какая громадная польза будет Дербенту!
Филаншах важно выслушал выкрики, поднял правую руку с блеснувшим золотым перстнем, прося подождать, наклонившись к советникам, заговорил с ними.
В толпе простолюдинов изумленно молчали. Только чей-то одинокий глас спросил, ни к кому не обращаясь:
- Да что же это делается?
Шахрабаз, выслушав советников, повернулся к площади. Глашатай прокричал:
- И ты прав, раис огородников, и вы все, беспокоящиеся о благе Дербента, правы! Тебе же, бросающему свое поле, - глашатай указал на бородатого, - я говорю: обратись к раису огородников, и пусть он решит, кому впредь будет принадлежать земля, что справа от южных ворот.
- Но раис огородников - родич Ашурпалома! - гневно закричал истец. Разве не ясно, что он решит в пользу родича!
- У нас нет сомнений относительно мудрости раисов, и мы не повторяем дважды! - проревел глашатай.
Среди простолюдинов все громче слышался ропот. Возле Мариона коренастый рыжеволосый кузнец громко сказал:
- Теперь, выходит, нам не у кого искать защиты.
Ему горько ответили:
- Бедняки должны работать, а не искать справедливости.
Рыжеволосый кузнец продолжил:
- Начальник охраны южных ворот отнял у моего соседа Загала жену, а когда тот обратился с жалобой к шихвану, стражи порядка избили его, сейчас он лежит дома! Да будь они прокляты, эти власть имущие! Пусть про...
Кузнец не договорил. Возле него как будто из-под земли вырос юркий человечек и вцепился в него глазами. Будто холодный ветер пробежал по толпе. Можно уже не сомневаться, что сегодня ночью к рыжеволосому явятся стражи порядка. Но к счастью для него, в нескольких шагах кто-то, воздев руки к небу, громко возопил:
- Под сенью многострадального Иисуса Христа мы все невольно пребываем, ибо безгранична милость его к страждущим и долготерпелив он с грешными! Но сказано им же: легче верблюд пролезет в игольное ушко, чем богатый попадет в царствие Божие!..
Соглядатай, раздвигая острыми плечами людей, метнулся к проповеднику - жилистому лохматому человеку, у которого на едва прикрытой истлевшей рубахой костлявой груди висел медный тяжелый крест. Проповедник схватил крест, высоко воздев, кричал:
- Верую в царство небесное! Верую! Не силой, а единственно кротостью, не хитроумием, но простодушием враги ваши победимы будут, ибо сказал Агнец, любимый Иисус-назареянин: не будете детьми, не войдете в царствие Божие! Сходитесь, страждущие, в лоно Церкви Христовой, утешены будете! Истинна вера наша, ибо великие милости являет бедным, обиженным, скорбным, мятущимся, вдовам и сиротам! Сыне Божий, восславляю кротость Твою, да ниспошли ее на овцы свои, уподобь их агнцам...
Сильно и грубо расталкивая людей, к христианину спешили два стража порядка, готовясь схватить возмутителя спокойствия. Но соглядатай предостерегающе показал: не трогать проповедника, вновь метнулся к рыжеволосому. Но тот исчез. Стражи вопросительно переглянулись, недоумевая. Они не знали, что вчера поздно вечером филаншах, вызвав урванкара - начальствующего над соглядатаями, велел всячески ограждать христиан от нападок иноверцев.
Ишбан и Маджуд вытолкнули из толпы кузнеца, посоветовали впредь не попадаться на глаза стражам порядка, вернулись к Мариону, который, слушая Суд Справедливости, все больше загорался гневом.
Теперь перед ступеньками стоял невероятно худой, в оборванной грязной одежде человек, на землисто-серое лицо его космами свисали седые волосы. Этот человек уже несколько месяцев сидел в зиндане за то, что осмелился ударить шихвана. На лице его застыло выражение покорности и отчаяния. Напрягаясь, он простуженно-слабым голосом говорил:
- ...Раис Ашурпалом объявил мне, что сам будет покупать мои горшки и кувшины, и стал забирать все, что я изготовил. Раньше я всегда выручал за год работы два дирхема - так платили приезжие купцы. Этих денег мне хватало, чтобы покупать себе пропитание и что нужно из одежды. Поле я содержать не могу, потому что целыми днями занят изготовлением горшков, жена у меня больна, детей всемогущий Уркацилла не послал. В конце года раис уплатил мне только один дирхем, объяснив, что цены на горшки и кувшины упали. Я справился у купца из Ширвана, так ли это. Он мне сказал, что цены остались прежними. Тогда я пошел к шихвану, а там уже были Ашурпалом и Обадий. Я рассказал Уррумчи в присутствии Обадия, что Ашурпалом обманул меня, и призвал Обадия быть свидетелем. Уррумчи закричал, что обманываю я, а не Ашурпалом, который заплатил как раз два серебряных дирхема. Господин, свидетелей при выдаче денег не было. Тогда я сказал, что шихван и раис сговорились. Уррумчи ударил меня плеткой. В гневе я ударил Уррумчи. Они же - все трое - накинулись на меня и избили. Свидетелей избиения я выставить не могу.
- Кто же удостоверит правдивость твоих слов? - спросил глашатай. Истец молчал. Он едва держался на ногах от слабости.
- Пусть выйдет Ашурпалом! - возгласил глашатай.
Высокий грузный человек, умильно улыбаясь, подобострастно поклонился филаншаху. Вышли свидетели - надменный Уррумчи в лохматой шапке, поигрывая треххвостой плеткой, и пухлый Обадий с заискивающей улыбкой.
- Именем пресветлого Агуро-Мазды клянемся говорить правду! поклялись свидетели Ашурпалома.
- Скажи нам, Ашурпалом, сколько ты заплатил горшечнику за товар?
- Два серебряных дирхема, господин. То, что я заплатил именно эту сумму, могут засвидетельствовать Обадий и Уррумчи.
- Дело было так, о пресветлый, мудростью уподобленный богам, - начал Обадий, - этот нехороший человек, как только вошел в дом благородного раиса, с криком: \"Проклятый обманщик, я убью тебя!\" - кинулся на Ашурпалома и начал избивать. Мы с Уррумчи, желая его успокоить, удержали, но он, как буйвол, охваченный бешенством, накинулся на нас и ударил меня, а потом благородного Уррумчи. Втроем с величайшим трудом нам удалось связать его. Вот тогда-то у него из-за пазухи выпал остро отточенный нож и выкатились два серебряных дирхема...
- Почему же, Ашурпалом, ты не сообщил нам в первый раз, что этот негодяй ударил Уррумчи и Обадия? - нахмурившись, спросил филаншах.
- Чтобы не усугублять его вину, - скромно отозвался раис.
- Тебе жалко негодяя? - удивленно и гневно спросил Шахрабаз. - Знай, что благородство по отношению к низким людям развращает их! - и, повернувшись к глашатаю, что-то негромко сказал.
- Горшечник Виста, - прокричал глашатай, - кто может подтвердить твои слова?
- Кроме Уррумчи и Обадия - никто. Но они говорят неправду. Раис заплатил мне один дирхем, а шихван первым ударил меня...
- Твой бог Уркацилла накажет тебя за ложь! - жалобно воскликнул Обадий. - Ты вымогал деньги у честнейшего человека и ударил невинного! По твоим глазам вижу я, что ты и сейчас готов всех нас растерзать! Но слава Агуро-Мазде, давшему несравненную мудрость правителю нашему, который не допустит неправедного...
Филаншах поднял руку, прерывая Обадия. Глашатай выкрикнул:
- Как же я могу поверить тебе одному, горшечник Виста? Подумай: поверив тебе, я должен обвинить во лжи трех знатнейших жителей города, честность коих неоднократно подтверждалась делами на благо Дербента!
- Но они же говорят неправду! - отчаянно закричал изможденный горшечник. - Я не могу это доказать, но они говорят неправду!
- Справедливо: верить большинству! - торжественно провозгласил глашатай. - Твоя вина доказана. Завтра тебе отрубят руку, которой ты совершил насилие! Уведите его!
Два стража подскочили к горшечнику, явно красуясь своей силой, схватили и потащили к крепости. Когда горшечника вели мимо толпы простолюдинов, он, подняв голову, страдальчески спросил:
- Есть среди вас хоть один дарг? Обо мне некому будет вспомнить. Моя жена умерла. Я Виста, сын брадобрея Вишу...
Кровь бросилась в голову Мариону, и он, не помня себя, рванулся вперед. Пусть оправдываются все предчувствия! Пусть рухнет все и разлетится вдребезги! Не хочется жить, когда на твоих глазах совершается чудовищное: отказываются от богов, лгут, совершают насилие! Не хочется жить, когда торжествует злоба, а подлость смеется тебе в лицо!
Мариона никто не удерживал. Люди впереди поспешно расступились. В несколько огромных прыжков он настиг стражей, схватил за отвороты кафтанов, мелькнули испуганные лица. Это были те самые стражи, что пытались отнять несколько дней назад у женщины-гелы барана. Марион в бешенстве расшвырял их. Мрачный сутулый страж отлетел под ноги простолюдинов, круглолицый толстяк, отброшенный на середину площади, подкатился к возвышению правителя. Шахрабаз гневно вскочил. От возвышения к Мариону ринулись воины охраны, выставив копья, на ходу вытаскивая мечи, обегая завывающего от боли толстяка, у которого оказалась сломана нога. Марион выхватил свой меч, описал над головой огромный сверкающий круг. Пусть сбегутся сюда хоть все воины Персии! Были сотни боев! В степи, в горах, под стенами Дербента - где только не гниют разрубленные этим мечом враги! Но ни единый удар не был нанесен безвинному и беззащитному! Марион ждал. Почему так медленно подходят к нему воины? Ну же, скорей! На душе было просторно и легко. Вспыхнувший привычный азарт предстоящего боя вытеснил все тревоги, овладел напрягшимся телом. Сейчас зазвенят по камням отрубленные наконечники копий, затрещат щиты, загромоздятся тела на унавоженных камнях площади! Много тел! Последний бой Мариона! О нем долго будут помнить в Дербенте! И вдруг в это короткое мгновение вспомнилось, что леги, ушедшие в горы, называли себя уже не легами, а лезгами. Значит, этот бой - последний бой лега!
Но схватки не произошло. Искра единения мгновенно пробегает по толпе, рокочущей от гнева, если появляется предводитель, толпа, дотоле разрозненная, в таком случае превращается как бы в одного человека. Марион, сам того не подозревая, возглавил толпу. Рядом с ним встали Ишбан, Маджуд, Микаэль. Даже Мудрец, на время отвлеченный от своих дум, рассеянно поднял с земли камень. А за их спинами замерли в настороженном ожидании шагнувшие к Мариону горшечники, кузнецы, стеклодувы, каменщики, огородники, брадобреи, даже оружейники. Стражи порядка в нерешительности приостановились. Шахрабаз Урнайр тяжело опустился в кресло, не заметив протянутую лекарем Иехудой пилюлю. Тишина нависла над площадью. Слышно было лишь тяжелое дыхание множества людей, позвякивание удил и всхрапы лошадей персов, готовых по мановению руки Шахрабаза ринуться на албан. Но правитель оставался неподвижен. Вцепившись в серебряные подлокотники кресла, вытянув шею, побагровев, рыжебородый старик медлил, впившись взглядом в Мариона. Случались на его памяти скоротечные бунты. И он, не задумываясь, бросал на толпу стражей, воинов, конницу: пехоту - все, что было под рукой. Но сейчас? Дербент может остаться беззащитным. А сочтут ли Турксанф и Ираклий за заслугу сдачу беззащитного города? Нет, бунта нельзя допустить. Шахрабаз откинулся в кресле, перевел дыхание, взял с дрожащей руки Иехуды подслащенную взбадривающую пилюлю, проглотил. Над ним склонился, ожидая приказа, араб Мансур.
- Не сейчас, вечером. Ты понял? - негромко сказал Шахрабаз.
Требовательно, протяжно пропела труба глашатая, а потом и он хрипло проревел:
- Люди! Суд Справедливости закончен! Внемлите и передайте другим: все помыслы и заботы правителя единственно о благе народа - его благополучии и спокойствии. В доказательство неиссякаемой доброты нашей отменяется наказание горшечника Висту! Стража! Отпустите горшечника и вложите мечи ваши в ножны! Внемлите, люди: скорбью о неправедных деяниях людей переполнено сердце справедливейшего, но разум его не озлоблен и не горит местью! Люди, с миром и верой расходитесь по домам. Надежда на величайшее единение правителя и народа ведает всеми его помыслами!..
18. ПЯТЬ ДИНАРИЕВ
Ах, какие наступили душные мрачные вечера. По ночам густо падали звезды, а как-то раз черный купол неба стремительно прочертила огненная полоса, словно падал горящий факел, рассыпая искры, и долго огненный след висел над Дербентом.
А сегодня еще с полудня небо закрыли тяжелые низкие тучи, не оставив просвета. Ни одна травинка, ни один листочек не шевелились в горячем душном воздухе долины, когда Геро гнал отару в город. Если бы не блеяние и топот множества овец, можно было бы подумать, что все вокруг вымерло.
Воин, стоявший на страже возле распахнутых ворот, разомлев от духоты, лениво взглянул на юношу и тут же сонно закрыл глаза, по смуглому лицу его стекала из-под шлема струйка пота. Геро прошел мимо, осуждающе сдвинув брови. Несколько воинов караула, расположившись на траве возле башни, беспечно играли в кости, шумно переругиваясь между собой. Шлемы и копья небрежно валялись в траве. Караульщики даже не взглянули на пропылившую мимо блеющую отару. Южные ворота закрывались только на ночь, и охрана здесь томилась бездельем. Геро подумал, что отец никогда бы не позволил подобной вольности: бросить копье или меч, снять на посту пластинчатый панцирь.
Во дворе Обадия мальчику пришлось задержаться. Возвратившись с торговой площади, где состоялся Суд Справедливости, чем-то раздосадованный перекупщик, грозно сопя, долго пересчитывал овец и ворчал, что овцы слишком тощи.
Возвращаясь домой, Геро всегда проходил возле неглубокого длинного водоема, в котором горожане поили скот, коней. Еще издали мальчик увидел возле водоема нескольких оживленно и громко разговаривающих нарядно одетых подростков. Дальше вдоль улицы тянулись каменные ограды, над ними свешивались пахучие ветви, ниже, на спуске к поперечной стене, дымились две огромные ямы, в которых гасили известь. Возле ям несколько взлохмаченных муздваров, одетых лишь в короткие холщовые штаны, помешивали жидкую известь длинными деревянными шестами. Из ям вырывались ядовито-зеленые клубы пара, окутывая белых от известковой пыли, тощих муздваров. Слева от гасильных ям на площадке стояли повозки, запряженные волами. Крупные грузные волы задумчиво жевали жвачку, опустив круторогие головы. Десяток рабов суетились возле повозок, стаскивая длинные белые камни. Поодаль стоял здоровенный чернобородый Дах-Гада, хмуро наблюдая за разгрузкой. Геро, приближаясь, увидел, как Дах-Гада, гневно выкрикнув бранное слово, тяжело шагнул к ближней повозке, в его толстой волосатой руке мелькнул длинный бич. Болезненный вскрик прорезал вечереющий воздух, и один из полуголых рабов скорчился от боли. Надсмотрщик опять взмахнул кнутом, крик повторился. Привезенные каменные заготовки были дороги. Неимоверного труда стоило вырубить их железными клиньями и молотами в скале прокаленной от зноя каменоломни и привезти в город на четверке, а то и на шестерке могучих волов. Из этих заготовок мастера-уста вырубали ровные бруски, из которых складывали стены храмов, башен или же вытачивали из них фигурные карнизы украшения.
Геро прибавил шаг, напряг зрение, пытаясь разглядеть, кого бьет Дах-Гада? Неужели Рогая? Дах-Гада зол и жесток, для него раб - низкое презренное существо, отец говорил, что этот надсмотрщик бьет рабов не потому, что заготовки дороги, а от сладострастного желания издеваться над людьми. Иногда отец скрепя сердце относил подарки Дах-Гаде, чтобы тот был благосклонен к Рогаю. Геро гневно сжал кулаки. Но Рогая, кажется, среди рабов, разгружающих повозки, нет. Где же он? Или его куда-нибудь отправили?
В это время нарядные подростки возле водоема громко расхохотались. Они тоже глядели в сторону площадки, и один из них крикливо произнес:
- Так им и надо, вонючим!
Второй - высокий, в голубом кафтанчике - похвастался:
- У меня теперь есть собственный раб, и я его каждый день бью по щекам, даже если он и не провинился! Он крутит головой и мычит! Очень забавно! Мне всегда смешно это видеть, ха-ха!..
Первый подросток перебил хвастуна:
- И у меня есть собственный раб! Иногда заставляю его нарочно бегать по двору, а сам щелкаю бичом и кричу: скорей, скорей! Он устанет, упадет на землю и плачет! Ха-ха! Мне тоже смешно!..
Геро, проходя мимо беспечно веселящихся хвастунов, замедлил шаги, сердито оглядел детей знатных. Разве хорошо гордиться тем, что судьба оказалась благосклонна к ним? Рабство - это несчастье, а будущее - скрыто во мраке, и неизвестно, что ожидает всех впереди. Но каким же нужно быть самому жалким существом, чтобы мучить человека единственно ради удовольствия видеть, как человеку больно!
- Эй, ты что на меня уставился, пастух? - зло и визгливо прокричал высокий подросток в голубом кафтанчике.
У Геро перехватило дыхание. К нему никто еще не обращался таким угрожающим голосом. Он остановился, гордо выпрямившись, напомнил:
- Я Геро, сын Мариона!
Этим было сказано все: и то, что прадед Мариона - великий воин, и что отец Геро прославлен не только в городе, но и далеко за пределами его, и то, что недавно Геро в честной схватке убил огромного волка, а потому уже достоин уважения.
Подростки пошептались, хихикая, поглядывая на босого пастушонка, потом тот, высокий, выставив ногу в мягком сапожке, надменно выпятив подбородок, презрительно-насмешливо сказал:
- Эй! Вонючий овечий пастух! Ты - сын самого трусливого воина в Дербенте! Геро - сын труса! - И, наслаждаясь безнаказанностью, пренебрежительно сплюнув, повторил: - Сын труса, сын труса!
Геро не поверил собственным ушам. Он еще ни разу не сталкивался с детьми знатных, они не замечали его, и он избегал их. Но эти негодяи настолько чувствуют себя безнаказанными, что не боятся оскорблять свободного человека - прославленного воина, отца Геро! От обиды перехватило дыхание, но Геро быстро овладел собой. Он спокойно снял с плеча лук и колчан, повесил на ветку, нависшую над улицей, положил на траву под забором козью шкуру. Ну, что ж, Геро сейчас посмотрит, кто из них - он или эти нарядные негодяи - больше достойны уважения. Отец, если узнает о драке, не скажет сыну, что тот поступил плохо. Ведь Геро дрался за честь отца, за честь лега, защищал достоинство свободного человека, за всех, кого унижали эти хвастливые негодяи, и - только уж в самую последнюю очередь - за себя.
Подростки с удивлением смотрели на приближающегося к ним овечьего пастуха. Они недоумевали, он что - хочет с ними драться? Но ведь их четверо. И потом, каждый из них старше и наверняка сильнее. Однако он смел, этот жалкий мальчишка из нищего магала! Его надо проучить!
Геро с тайной радостью отметил, что он совсем не боится этих надменных хвастунов и идет к ним совершенно спокойно, то есть \"не потерял головы\". Отец говорил, обучая сына искусству воина, что сохранить в момент опасности хладнокровие - значит победить.
Он не успел пройти и половины расстояния, что отделяло его от подростков, как те, не выдержав, одновременно бросились на него. Сначала они бежали, толкаясь, мешая друг другу, потом вперед вырвался высокий, торопясь обрушиться на смельчака, чтобы потом было чем похвастаться.
Геро повернулся и побежал. Ага, он удирает! Подростки помчались быстрее, растянувшись длинной цепочкой.
Геро, отбежав, оглянулся. Первым к нему, задыхаясь, приближался высокий. Дождавшись его, Геро плашмя упал. Подросток, споткнувшись, со всего разбега ударился о каменистую дорогу, взвыл от боли и испуга. Второго хвастуна Геро, перекатившись, подцепил ногой, резко рванул. Тот упал, будто подрубленный. Не медля, Геро вскочил и снизу вверх, вкладывая в удар тяжесть тела, стукнул третьего в подбородок. Тот, лязгнув зубами, взмахивая руками, мыча, опрокинулся, из глаз его брызнули слезы. Четвертый повернулся и, завопив от испуга, бросился наутек. Геро погнался за ним, не обратив внимания, что сзади послышался частый лошадиный топот. Догнав беглеца на перекрестке, Геро прыжком взлетел над ним, повернулся в воздухе, шершавой, затвердевшей пяткой резко ударил подростка в спину, упал на руки, вскочил. Подросток исступленно вопил, закрыв лицо руками, лежа у каменной ограды.
Около Геро послышался топот копыт, храп лошади. Удар плетью невольно ожег плечо. Мальчик стремительно повернулся, сжавшись для прыжка, увидел желтоглазого дворецкого Мансура на вороном жеребце. Мансур вновь занес плеть, но, заметив напряженный пристальный взгляд мальчика, опустил плеть и молча показал ею: \"Иди!\"
Возле длинного водоема толпилось много всадников. Кони, фыркая, тянулись к воде. Чуть в стороне от остальных, на белоснежном жеребце, нетерпеливо перебирающем сухими сильными ногами, восседал бородатый человек в малиновом плаще. Возле него стояли, всхлипывая, вытирая слезы рукавами кафтанов, побитые Геро подростки.
Мансур подвел Геро к филаншаху, и тот уставился на него тяжелым недобрым, напоминающем волчий, взглядом. Лицо старика было смугло, морщинисто, а борода огненно-рыжая.
- Это ты затеял драку? - сурово спросил филаншах.
- Нет, господин. Это была не драка. Они оскорбили моего отца, и я наказал их.
- Ты один - четырех? - удивился старик, сдерживая нетерпеливо ходившего под ним жеребца.
- Даже если бы их было больше!
Смелый ответ удивил филаншаха, он склонился с высокого седла, рассматривая кудрявого запыленного смельчака, потом, чем-то пораженный, обернулся к свите, произнес несколько слов на персидском языке. Один из всадников подъехал, всмотрелся в лицо мальчика, утвердительно кивнув, что-то ответил. Правитель Дербента спросил ласково:
- Как звать твоего отца, юноша?
Геро, как всегда, гордо ответил:
- Марион! Я сын Мариона!
Странное выражение, похожее на умиленную гримасу, промелькнуло на пергаментно-смуглом лице старика, он опять отрывисто, негромко спросил что-то у подобострастно склонившегося к нему всадника. Тот ответил. Старик, раздумывая, медленно погладил свою рыжую бороду и, обратившись к все еще всхлипывающим подросткам, сердито велел им идти по домам. Те, спотыкаясь и оглядываясь, побрели прочь. Геро даже не повернул к ним головы. Он их достаточно наказал, теперь они сами испытали, что такое боль и унижение. Никто не упрекнет Геро, что он поступил несправедливо, а разве за справедливый поступок наказывают? Геро смело смотрел прямо в глаза филаншаху, и тот, раздумывая, поглядывал на него с ласковой гримасой. Потом правитель Дербента сказал несколько слов всаднику. Тот поспешно, откинув полы плаща, достал из штанов кошелек, вынул пять золотых монет и, угодливо улыбаясь, протянул их Геро. Это были не серебряные дирхемы, а настоящие золотые динарии! Несколько лет назад один золотой динарий спас жизнь Геро и Витилии. За два же динария можно было купить всю отару, что пас мальчик. Он непонимающе посмотрел на филаншаха. Тот ласково кивнул и сказал:
- Бери, храбрец, отдай отцу. Скажи: правитель Дербента дарит тебе за величайшие заслуги перед городом. Еще скажи... впрочем, скоро он узнает все сам.
Геро, оторопев, попятился, спрятав руки за спину, отрицательно покачал головой. Нет, он не возьмет! Тут что-то не так. Зачем филаншах дарит отцу такую огромную сумму - целое богатство! Тем более что он объявил всему городу о наказании Мариона. А может быть, он узнал, что отец не виноват, и хочет загладить свою вину? Или что-то произошло на Суде Справедливости?
- Ты знаешь счет? - спросил филаншах.
- Да, знаю. Меня научил славянин Микаэль.
- Кроме пяти золотых монет, что ты отнесешь отцу, я увеличиваю ему ежегодное содержание еще на одну треть. Возьми монеты и беги домой. У такого храбреца их никто не отнимет!
Всадник, склонившись с седла, насильно всунул в руку Геро монеты, закрыл ему ладонь, повернул его спиной к себе и легонько подтолкнул.
Возле известковых ям валялись лопаты, шесты с налипшими кусками извести. Муздравы стояли на коленях, приветствуя правителя. Рабы на площадке тоже стояли на коленях, но уткнув головы в руки. Дах-Гада в распахнутом халате возвышался над ними, посматривая на идущего от водоема Геро. Он видел, что тот разговаривал с правителем Дербента, и недоумевал, откуда сыну простолюдина такая честь, но не решался спросить, чувствуя в молчании Геро скрытую неприязнь. Когда Шахрабаз отъехал в сторону крепости, надсмотрщик, щелкнув кнутом, взревел:
- Встать, лентяи!
Рабы поспешно поднимались, торопились, склонив головы к повозкам. Дах-Гада вслед хлопал бичом, кричал, не зная на ком сорвать злость:
- Я вас всех сегодня лишу вечерней пищи! Вы чуть было не раскололи камень!
Рогая среди рабов не было.
Совсем стемнело, когда Геро отворил калитку родного дома. Дворик привычно освещался пылавшим очагом, и, как всегда, поджидая сына, хлопотала возле очага мать. Отец, обнаженный по пояс и, как показалось мальчику, озабоченный, точил на камне, лежащем возле очага, свой меч, комариное \"вз-вз\" сопровождало правку стального жала. Отец даже не посмотрел на вбежавшего сына. Сейчас Геро его обрадует! Вот - целое богатство зажато в ладони! Они сейчас пойдут и выкупят Рогая! Потом они наполнят сундук приданным для Витилии, купят матери новое покрывало, много меда. О сколько счастливых мгновений заключено в пяти золотых! Мальчик, положив оружие в свой тайник в развилке ветвей платана, прыгая на одной ноге, подскочил к отцу. Сейчас он его обрадует! Помешала сестра. Она бело-розовым вихрем вырвалась из дверей дома, видимо давно поджидая брата, розовый платок сполз на плечи, просторное белое платье не скрывало гибких движений молодого тела, глаза блестели под черными кудрями.
- Геро, Геро! - крикнула она, задыхаясь от нетерпения и хохоча от избытка жизни. - Ой, я забыла тебе утром рассказать, что встретила вчера филаншаха, когда ходила за водой! Он на меня так странно смотрел! Даже коня остановил и глазами провожал... Вот так. - И привстав на цыпочки, вытягивая стройную шейку, она, с трудом сдерживая смех, показала, как смотрел вслед ей филаншах. - Это было так смешно! Он похож был на бородатого грифа! Ха-ха-ха! А у меня еще одна новость, только плохая: Рогая посадили в зиндан. Он нечаянно уронил камень на ногу Дах-Гаде... уже печально добавила Витилия, легко переходя от одного настроения к другому. Легкомысленная, она не подозревала, что первая новость отнюдь не лучше второй. Смутная тревога забрезжила в душе Геро. Обычай запрещал молодым женщинам, а тем более - девушкам, посещать многолюдные места, общаться с чужими, и потому Геро понял, что то, над чем смеялась сестра, совсем не так уж забавно. Вспомнился сверлящий волчий взгляд старика. Золотые динарии в руке неимоверно потяжелели. Геро невольно оглянулся на отца: слышал ли он? И увидел, что отец медленно поднимается, широкое лицо его густо заливает румянец гнева. И мать застыла возле очага. Но неужели все так страшно?
Отец хриплым прерывистым голосом спросил:
- Почему же... почему, Витилия, ты не рассказала ни мне, ни матери, что вчера встретила филаншаха?..
- Я об этом как-то забыла... - сестра растерянно посмотрела на брата, - вспомнила, когда пришел Геро... А что, отец, разве это так страшно?
Геро с надеждой смотрел на отца и, хоть испытывал сейчас жгучую тревогу, невольно любовался им. Выпуклая грудь Мариона была столь широка, что на ней бы, пожалуй, мог улечься волк. Широко расставленные узловатые от мышц руки напоминали стволы деревьев, впалый живот казался бугристым от крупных мускулов, напрягающихся при каждом бурном вздохе. Отец спасет их, оградит от любой опасности. Нет в городе человека, столь же могучего, как он! Не так давно, на многолюдной торговой площади, отец одним рывком повалил, схватив за рога, сорвавшегося с привязи огромного быка. Марион прошептал:
- Нет, нет, он не посмеет... не посмеет.
- Отец! - громко позвал Геро и, когда тот повернулся к нему, показал на разжатой ладони пять тускло блеснувших желтых монет. - Мне только что дал их филаншах. Он сказал, чтобы ты сегодня ждал гостей, - и, не выдержав, отчаянно закричал: - Я не знал, отец! Я не знал!
- Мы сейчас же уходим в горы! - голос отца прогремел, как в минуты опасности. - Геро! Сынок, как можно быстрее беги к Южным воротам! Скажи, если еще не закрыли, чтобы подождали, если закрыли - пусть откроют! Скажи: просит Марион! Мать! Витилия! Немедленно собирайся! Геро! Беги! Мы идем следом!
Ах, какой это был необыкновенно душный вечер! Пот заливал лицо, грудь, и нельзя было, не обжигаясь, глубоко вдохнуть горячий воздух. Геро несся по переулкам, разбрызгивая черные лужи, скользя по глине, ушибаясь босыми ногами о торчащие камни, которых сейчас особенно много оказалось на пути. Над морем рассеялись облака, и там, в расширяющих голубоватых просветах, медленно вставала над городом багровая, словно раскаленная, огромная луна.
19. НЕ НАДО МСТИТЬ
Геро не добежал до Южных ворот. Оставался всего лишь один переулок, как вдруг внизу, там, где был дом, послышались крики людей, яростно залаяли собаки. Геро, тяжело дыша, остановился, прислушался. В его проулке невнятно, зло кричали люди, позванивали сбруей, фыркали лошади. Отчаянно пронзительно закричала мать, и, перекрывая голоса людей, раздался громовой голос отца:
- Назад, дети шакалов! Назад!
И тут же лязгнула сталь. Удары повторились и больше не прекращались. Возле дома шла рубка. Жалобно закричала и смолкла Витилия. Опять вскрикнула мать. Мальчику послышалось, что она позвала:
- Геро! Геро!
И сразу же раздался предсмертный вопль. Геро повернул к дому. Скорей! Там отец бьется с ночными хищниками - стражами!
Опять замелькали темные хижины, заборы... Перед глазами висела огромная кроваво-красная луна. Местами узкие проулки были черны, как сажа, местами сумеречно-розовы. Возле дома Мариона кричали, плакали женщины, лязгала сталь о сталь. В соседних дворах хлопали калитки, слышались недоуменно-тревожные голоса.
Переулок возле дома оказался полон народа. Геро, лихорадочно пробираясь между людьми, слышал:
- Араб Мансур пришел с евнухами забрать Витилию...
- О, Уркацилла, что делается, ты всевидящ!
- Араб пришел не за Витилией, в доме Мариона обнаружили много золота.
- Какое золото?
- Говорят, его хотели подкупить, чтобы он открыл ворота хазарам!..
- О, Уркацилла! Неужели?
- Да, да, но все обнаружилось!..
Десяток воинов-персов с обнаженными мечами перегородили переулок, не пускали людей. Один из персов, грузный, в тускло отсвечивающем шлеме, в кольчуге, угрожающе говорил:
- Вам идти дома... спать... вам идти спать.
Геро, проскользнув меж людей, с разбега нырнул под брюхо жеребца перса. Перс попытался нанести колющий удар, но в том месте, где только что был мальчишка, оказался камень ограды, и меч ткнулся в него. Геро вдоль забора проскочил в распахнутую калитку.
Отец защищал вход в дом. Десяток стражей порядка окружили его, но не приближались. Громадный меч отца описывал сверкающие круги. Один из стражей выбежал вперед, меч его столкнулся с мечом Мариона и, зазвенев, отлетел. Стражи поспешно прикрылись бронзовыми круглыми щитами, выставили копья. Из дверей доносились жалобные вопли Витилии и причитания матери. Два трупа валялись возле ног Мариона, один возле догорающего очага, другой лежал возле ограды, широко раскинув руки, словно споткнувшись на бегу. Какой-то воин, отчаянно ругаясь по персидски, кружил около платана, придерживая перерубленную в кисти руку. В конце двора, освещенного розовым лунным светом, столпились несколько евнухов в длинных, похожих на женские платья, одеяниях. Все это Геро охватил с одного взгляда и сразу же понял, откуда грозит отцу наибольшая опасность.
Посредине двора стоял высокий Мансур в пластинчатом панцире и повелительно кричал толпящимся возле Мариона стражам, чтобы те разошлись. В руках араба был лук с наложенной на тетиву стрелой. Мансур выжидал, чтобы в кучке стражей образовался просвет. Марион был обнажен по пояс, и у него не было щита. Геро отчаянно закричал и бросился к арабу, пытаясь отвлечь его внимание.
- Геро! - проревел отец. - Уходи... в горы... Беги!.. Потом... отомстишь!..
Впервые в жизни Геро не послушался отца. Стражи порядка поспешно пятились от Мариона, расступаясь, и араб поднял лук. Геро в прыжке успел схватить руку Мансура, изо всей силы дернул, пытаясь выбить оружие. Стрела сорвалась с тетивы, ушла вверх. Араб зарычал, отступил шага на два. Геро, падая, охватил ноги араба, и тот упал, прикрываясь луком от неизвестно откуда свалившегося на него человека. Теперь только бы добраться до горла! Но мешал жесткий воротник, закрывающий жилистую шею Мансура. Кто-то ударил Геро по голове. Еще один страшный удар. Юношу отодрали от араба. Последнее, что увидел он тускнеющим взором: страж порядка, пригнувшись, подкрадывался по крыше хижины к дверям, которые защищал отец.
Геро очнулся на рассвете от холода. Он лежал на голой земле в каменном сарае. Онемели руки и ноги, туго связанные прочной веревкой. В щели двери, в крохотное оконце пробивался тусклый утренний свет. Что с отцом? Увезли ли Витилию? Геро перекатился на живот, упираясь ногами в землю, подполз к стене, сложенной из бутового камня, где на высоте локтя торчало несколько острых выступов. Попробовать подняться и перетереть веревку.
Но возле сарая послышались тяжелые шаги. Повозились у двери, и она распахнулась. Вошел мрачный страж порядка, наклонился над мальчиком, разрезал ножом веревку на ногах, хмуро велел подняться. От стража резко пахло вонючим потом, мокрой запревшей шерстью. Он накинул на шею Геро петлю веревки, затянул петлю, вывел из сарая.
В нескольких шагах от сарая к ореховому дереву была привязана лошадь. В раскидистой кроне его возились и вовсю гомонили птицы, радуясь наступающему погожему дню, а под деревом трава была мокрой от влаги, упавшей с листьев. Внизу, за плоскими крышами нижнего города, расстилалось синее море, и там, наверное, сейчас в сумеречной глубине проснулся в хижине, сплетенной из водорослей, зеленоволосый пастух и смотрит в окно, ожидая когда пробьются сквозь синеватую толщу воды солнечные лучи. Скоро он выгонит свое стадо из рыб, поднимется и будет поджидать Геро, чтобы помахать ему рукой.
Воин грубо подтолкнул Геро к лошади, сел на нее и погнал ее вверх по каменистой дороге, туда, где над зелеными кронами деревьев вздымались на холме желтые стены и башни крепости.
Чтобы не задохнуться в петле, юноше приходилось бежать. Иногда страж, весело оскалясь, пускал лошадь рысью, Геро падал, волочился по острым камням, раздиравшим кожу на ногах, животе, петля затягивалась. Геро задыхался, мерк в глазах утренний свет, вместо него возникал оглушительно звенящий кроваво-красный туман. Позабавившись, страж ослаблял веревку, придерживал лошадь. И так израненного, полузадохшегося втащил в крепость. Когда-то Геро мечтал полюбоваться здесь разноцветными стеклами во дворце филаншаха.
Страж протащил Геро по каменистой дороге мимо длинных приземистых казарм, где жили персы-воины гарнизона, мимо конюшен и складов, под цветущими акациями, к вершине холма и дальше к воротам, выходящим в ущелье. Здесь, в углу, образованном южной и западной стенами, чернела выжженная кострами площадка. На ней сейчас суетилось несколько рабов, торопливо поднося охапки хвороста, укладывая его вокруг влажно блестевшего свежего столба, вкопанного в центре площадки. На обнажившихся от земли, растрескавшихся и почернелых камнях местами серел жирный пепел, валялись остатки несгоревшего хвороста.
Геро тоскливо осмотрелся. Зачем его сюда притащили? Почему здесь хлопочут рабы? Страж подвел Геро к арабу Мансуру, который наблюдал за работой. Мансур злобно глянул на него и отвернулся, хлестнув плеткой по голенищу сапога. В памяти вспыхнул вчерашний вечер. Жаром ненависти облило душу. Вот он, в двух шагах - враг! Геро рванулся к арабу. Тот попятился. Натянувшаяся веревка отбросила мальчика назад, опрокинула на спину. Геро вскочил, страж опять опрокинул его, ударил сапогом.
Снизу по дороге, по которой страж тащил Геро от главных ворот, послышалось позвякивание оружия, топот ног. Из-за дымчато-белых акаций показались воины-персы. Между ними, на две головы возвышаясь, шел Марион со связанными за спиной руками. Широкая грудь его была выпачкана землей и почерневшей кровью. На лице запеклись кровоподтеки. Его тоже вели на веревке. Шел он спокойный, угрюмый, чуть откинувшись, и было видно, с каким трудом приходилось вести его персам. Они шумно сопели, ругались. По краям дороги следовала охрана с обнаженными мечами. Не менее двадцати человек сопровождало богатыря-лега. Геро, увидев отца, радостно вскрикнул. Марион вздрогнул, поднял голову, остановился, лицо его исказилось болью. Он не ожидал увидеть здесь сына, рванулся к нему. Четверо передних, ведшие его, поспешно отскочили, и Геро увидел, что сзади отца держали на веревке еще четверо воинов. Мариона вели на растяжках, как ведут на бойню быка. Геро опять закричал, бросился к отцу. Страж, злобно рванув веревку, свалил его на землю.
- Геро! - прогремел спокойный голос отца. - Геро, помни о матери и Витилии!
Только теперь мальчик понял, зачем рабы укладывают кучей хворост. Он глубоко вздохнул, поднимаясь с земли. Отец перед смертью не увидит слез и отчаяния сына. Отец перед смертью увидит сына мужчиной. Персы остриями мечей подтолкнули Мариона к хворосту. Подбежали два раба, торопливо принялись привязывать Мариона к столбу. Он сверху неотрывно смотрел на сына, ободряюще улыбаясь. Тело мальчика трясла дрожь, как при холоде, но и он улыбался в ответ спекшимися губами, ободряя отца, ведь он не знал того, что знал Марион, и делал то, что мог.
Снизу по дороге раздался конский топот. В сопровождении нескольких воинов-персов на белоснежном жеребце подъехал филаншах. Всадники остановились поодаль. И тотчас за спиной Шахрабаза возник лекарь Иехуда.
Рабы торопливо отбежали. Шахрабаз осмотрел площадку, приготовления, кивнул Мансуру. Тот, наклонившись, поднял плошку с горящим фитилем, поднес огонь к хворосту. Вспыхнули сухие ветки. Затрещало, задымилось. Задрожал над торопливо разрастающимся пламенем теплый воздух. И тогда голос Мариона прогремел сверху:
- Геро, запомни мой последний наказ: не надо мстить!
Но мальчик уже не слышал. Голова его бессильно повисла, и он рухнул на землю.
20. БОГИ МОГУТ ТОЛЬКО ПРИСУТСТВОВАТЬ
На берегу бесконечного темно-синего моря сидел человек в ветхом плаще и задумчиво чертил палочкой на песке знаки - песок, медленно струясь, засыпал их.
На площадке в крепости разгорался костер, и мечущиеся, жаркие язычки пламени уже касались босых ног Мариона. Возле площадки лежал мальчик.
Маджуд, Ишбан, Микаэль метались по переулкам нижнего города, собирая людей, и те выходили из домов и шли за ними. Мудрец Хармас брел за людьми, раздумывая, не уйти ли ему опять в пещеру, ибо он понял, что ничего не понял.
Протоспафарий Кирилл в плаще монаха с накинутым на голову глубоким капюшоном в сопровождении своих молчаливых спутников и охраны из воинов гаргар удалялся от Дербента, стремясь как можно скорее достичь побережья Понта. Он был удовлетворен своей миссией.
Талмид-хахам общины нудеев, собрав в своем доме в верхнем городе наиболее даровитых сородичей, обсуждал с ними устав сословия торговцев и менял. И все, в том числе и талмид-хахам, были оживлены и радостны.
Хазарин Рогай сидел на остатках гнилой соломы в сырой вонючей яме, и вокруг него во мраке вздыхали и шевелились люди. Здесь уже даже не разговаривали.
Перекупщик Обадий, окруженный некормлеными и непоенными овцами, жалобно вздымал к небу руки в своем дворе, проклиная неявившегося пастушонка, чувствуя себя несправедливо обиженным, ибо искренне верил в свою праведность.
\"Благородный албан\", надсмотрщик Дах-Гада, оглушительно хлопал бичом, подгоняя рабов на разгрузочной площадке, и он бы удивился, если бы ему сказали, что он жесток, ибо в жестокости заключалась его работа и наслаждение.
Много подростков, детей знатных, собралось сейчас возле водоема, договариваясь, как бы отомстить проклятому вонючему пастуху. Они жаждали мести.
Предводитель берсил Урсулларх в опустевшем становище точил меч, с нетерпением поджидая конницу великого кагана Турксанфа, раздувая ноздри в предвкушении радостей похода и обильной добычи. А что еще может быть целью жизни настоящего воина?
Тучный багроволицый хозяин караван-сарая, беспрестанно вытирая полой халата обильный пот, озираясь, прислушиваясь и отдуваясь, в полутемном углу сарая закапывал кувшинчик с драгоценностями. Хозяин с великой любовью и охотой приносил жертвы Агуро-Мазде, но не был уверен в ответной признательности, а потому на всякий случай берегся.
...Человек в плаще, сидевший на берегу моря, поднялся с камня и пошел через цветущую поляну в город, и ноги его не приминали зеленую траву там, где он ступал.
Геро пошевелился, со стоном начал приподниматься, опираясь о землю связанными онемевшими руками.
И тотчас из-за спины Шахрабаза выступил лекарь Иехуду и прошептал:
- Господин, щенка Мариона тоже не мешало бы бросить в костер. Нам будет спокойнее.
У Иехуды были свои интересы, и он ревниво оберегал их, радуясь, если они исполнялись, в подобных крохотных радостях заключалось удовольствие его жизни.
Огромным кроваво-красным глазом поднялось над холмом солнце. Взметнулся на вершине порыв ветра, пронес над площадкой запахи освеженных ночной росой цветов, молодых трав, смешав в одно и горечь полыни и сладость акации. Марион умирал без единого звука, единственный раз разжал он губы, чтобы сказать:
- О, Украцилла, к тебе иду!
И, очнувшись без единого возгласа, окаменев, наблюдал за смертью отца сын.
Филаншах мрачно раздумывал, поглаживая рыжую бороду. Ночью в нижнем городе было неспокойно. Неизвестные люди избили несколько стражей порядка, и те все ушли в верхний город. Внизу, в тесных переулках метались огни множества факелов, слышался гул толпы. Соглядатай поздно ночью донес, что славянин Микаэль, дарги - Маджуд, Ишбан подговаривают людей идти в крепость, чтобы освободить Мариона. Начальник гарнизона крепости Гаврат вывел персов на восточную стену. Персы разъярены. В ночной схватке с Марионом погибло пять воинов-персов и трое тяжело ранены. Гаврат поклялся отомстить албанам. И что совсем омрачило Шахрабаза - ночью лишила себя жизни юная красавица Витилия. Будь ты проклята, жизнь правителя! Вместо безмерного восхищения, вместо робкой благодарности, вместо трепетной уступчивости, вместо всего того, что воспламеняет кровь, пробуждая страсть, на правителя бросаются с кинжалом. Неслыханно! Святотатственно! Нет, боги явно не всемогущи!.. Четыре бога не могли остановить руку Витилии! Откуда у бедняков такая дикая гордость? О небо, он только хотел приласкать дикарку, забившуюся в угол, обрадовать ее, сообщив, что она впредь будет жить в роскошных палатах, каждое ее желание будет незамедлительно выполняться. Евнухи за филаншахом несли роскошное платье, золотую цепочку, гранатовые бусы. Разве этого не достаточно для нищей албанки, чтобы забыть убогую хижину? Да, Шахрабаз Урнайр нетерпелив, потому что явственно ощущает, как день за днем слабеет тело, из жил вытекает сила, и только поэтому он не мог ждать пока дикарка привыкнет к нему. Но из своего угла Витилия прыгнула навстречу ему подобно разъяренной дикой кошке. Одному богу известно, как в руке у него очутился маленький кинжал. Шахрабаз содрогнулся сейчас, вспомнив ее прыжок.
Если бы не Мансур, она бы вспорола правителю Дербента живот, ведь на нем не было кольчуги. Вот хороший урок на будущее: идешь к незнакомой красавице, надевай кольчугу! Да, несомненно, щенок Мариона гораздо опасней своей сестры. Надо навсегда искоренить дух этой семейки в Дербенте. Но убийство сына Мариона окончательно озлобит простолюдинов. Да и пристало ли правителю Дербента, потомку царей воевать с детьми? Но бросить его в зиндан необходимо. На всякий случай.
А Геро смотрел и смотрел, не чувствуя, как из закушенной губы струйкой бежит кровь. Сгорая, трещал хворост. Бездымным беззвучным факелом горел Марион. И только когда вспыхнули волосы, голова отца упала на обугленную грудь. Геро упал на землю, судорожно рыдая. Он уже не видел, как над догорающим костром поднялось голубоватое облачко и, медленно плывя в утренних воздушных потоках, растворилось в вышине над холмом, где обильно цвели акации.
А когда филаншах подъехал к своему дворцу, услышал он доносящийся из темного отверстия сводчатого тоннеля беспорядочный гул множества голосов. К нему поспешно подошли одетые в кольчуги Гаврат и приземистый, смуглолицый начальник охраны главных ворот перс Герд. Угрюмый Гаврат сказал, недобро блеснув глазами:
- Воистину, сегодня день \"исполнения желаний\"! Агуро-Мазда видит: я не хотел ссор, но души убитых собратьев взывают к мщению. Толпа простолюдинов поднялась из нижнего города к воротам крепости. Ты слышишь, филаншах, крики этих безумцев? Они требуют освободить Мариона! Мои воины готовы! - Гаврат показал рукой в тяжелой боевой рукавице на восточную стену, где возле каждого забрала стояли персы с луками в руках. - Прикажи, и я сокрушу эту жалкую толпу черни! Они долго будут помнить этот день!
- Да, да, ты прав, Гаврат, - устало отозвался Шахрабаз, - надо напомнить черни, кто здесь может требовать... - И вдруг, приподнявшись на стременах, побагровев, исступленно закричал: - Да, ты прав, Гарат! Эту подлую чернь побить стрелами, залить горящей смолой! Приказываю, Гаврат: всех воинов посадить на коней! Немедленно! Эй, Герд, открыть ворота! Я сам приму участие...
Филаншах с налившимися кровью глазами, с искаженными от бешенства лицом выхватил меч, толкнул коленями жеребца, посылая его к воротам. Сейчас он сам будет рубить! О, как он их всех ненавидит!
Но трясущийся от испуга лекарь Иехуда, проявив неожиданную прыть и смелость, схватил за уздцы белоснежного жеребца правителя, сказал побелевшими губами, заикаясь:
- Господин! Господин! Опомнитесь! Нельзя так волноваться: это небезопасно для вашего здоровья! Опомнитесь! От подобных волнений у вас может разлиться желчь! Что будет с нами, если мы лишимся правителя?
\"Если я умру, тебя тотчас казнят!\" - этих слов филаншаха Иехуду не мог забыть даже во сне.
Шахрабаз остыл. Посидел молча, с закрытыми глазами. Поправил растрепавшуюся рыжую бороду, протянул руку к лекарю, проглотил пилюлю, сказал персу Герду:
- Тем, кто собрался у ворот, объяви: Марион - изменник. Его подкупили хазары. Скажи так: все вы, достославные, знаете, что на днях пришел караван из Семендера. Вожатый этого каравана вчера вечером передал Мариону пять золотых динариев. За эти деньги Марион согласился открыть кагану Турксанфу северные ворота, когда он подойдет с конницей к Дербенту... Мы вынуждены были казнить и вожатого и, предателя...
21. ГОНЕЦ
Еще два раза после описанных событий вечерами над морем появлялась багровая закатная луна, но в этот вечер луна не поднялась, и теплые сумерки, окутав землю, незаметно перешли в ночь. В темном небе запылали летние звезды, и горели они подобно факелам, осыпающим искры. И самая яркая, пушистая, зеленая звезда блистала над северными воротами, где неторопливо прохаживался воин караула. Доносился из степи неумолчный звон цикад, в затихшем городе изредка сонно взлаивала собака. Внизу, в дворике башни, на теплой земле дремлют воины ночной охраны.
Караульному тоже хочется спать, глаза сами закрываются, он не выдерживает искушения, прислонившись к зубцу стены, задремывает, опираясь на копье, но, заслышав внизу негромкий кашель, испуганно вскидывает голову и поспешно отходит от зубца. Вдруг Уррумчи взбрело в голову проверить, как несет службу ночной караул? Если начальник обнаружит кого-либо спящим, провинившемуся не миновать зиндана. Эта мысль тревожит воина больше, чем возможное нашествие хазар. Ближняя опасность кажется страшней, чем дальняя.
Да и много уже прошло времени после того, как разнесся по городу слух о скором нападении хазар, и опасность уже начала забываться, потому что люди не могут долго пребывать в тревоге. Текущие горести всегда болезненнее предстоящих.
Ночь без сна тянется нестерпимо долго. Изредка с невидимой вершины холма, словно бы с неба, доносится приглушенный расстоянием крик: \"Слу-шай!\" - и сразу же после раздаются гулкие удары копья о бронзу щита. Крики и звон подхватывают впереди на стене верхнего города. В свой срок воин над северными воротами тоже зычно кричит, обернувшись к морю, и ударяет тупым концом копья в свой щит. Развлеченный, он трет жестким рукавом кафтана лицо, чтобы окончательно отогнать сон, появляется бодрость, и мысли уже не расплываются... Воин смотрит в сторону нижнего города, вспоминает Мариона, думает: мог ли могучий Марион стать предателем? Два дня назад, когда толпа людей из нижнего города поднялась к крепости, потребовать освобождения Мариона, филаншах один, без свиты и охраны, вышел к людям. Раньше он появлялся на горячем белоснежном скакуне, стройный, в блистающем шлеме, с развевающейся огненно-рыжей бородой властитель, уподобленный богу, а тут вдруг предстал перед оторопевшей толпой пешим, без шлема, и люди увидели, что Шахрабаз лыс, сутул и стар. С глубокой печалью на морщинистом лице, скорбью в голосе Шахрабаз Урнайр сказал, что он отказывается управлять городом, кишащим изменниками, что отныне Дербент опозорен, ибо в нем живут предатели и защитники предателей, что этой ночью ему приснился вещий сон: явился ему великий Уркацилла-громовержец, бог был разгневан, из десницы его били громыхающие ослепительные молнии, и сказал Уркацилла, что великие беды ожидают Дербент за грехи людей, живущих в нем. \"Молитесь, люди! - воззвал Шахрабаз. Молитесь Уркацилле, чтобы он смилостивился, и пусть в сердцах ваших затеплится надежда, но не бойтесь высшего суда, ибо судить вас будет не человек, но Бог!\" И люди растерялись, умолкли, поверив сказанному. Напрасно Маджуд, Ишбан, Микаэль метались среди них, крича, что филаншах лжет, что Уркацилла на весенних молениях \"ацу\" проявил зримую народом благосклонность к Мариону. И тогда вышел из толпы маленький юркий человечек в войлочном колпаке и в присутствии двух свидетелей - стражей порядка, поклявшихся говорить правду, показал пять золотых динариев, якобы отобранных у Мариона.
\"Пять золотых - огромное богатство! Если бы я прослужил еще много-много лет, и если бы мой сын прослужил столько же, и если бы мы не ели, не пили, тогда бы смогли скопить только половину этих денег, - думает караульный, поеживаясь от ночной свежести. - Я простой человек, и Марион был простолюдином, нам трудно жить и не на что надеяться... Я бы не устоял против такого соблазна, да простит Уркацилла мне грех! Хоть Марион был хорошим человеком и могучим воином, но пять динариев - огромное богатство! Мне сейчас хочется спать, и я с трудом преодолеваю искушение... но пять золотых динариев!.. Разве нельзя замолить один большой грех последующей праведной жизнью? Ведь стоит только перейти в христианство... Разве не мог Марион тайно это сделать, чтобы молитвами искупить вину?\"
Вот уже ручка громадного звездного ковша на великой небесной равнине опустилась и краем уперлась в черные силуэты гор. Там, где должно взойти солнце, побледнело небо. Пахнуло из степи сыроватой прохладой. Воин опять поежился - кольчуга холодила сквозь рубаху - и насторожился, обернувшись в сторону слабо различимой в темноте дороги. Далеко, возле приречной рощи мелькнуло что-то красное и тут же пропало за поворотом. Неужели отблеск факела? О, Уркацилла, сохрани наши надежды! Воин бросился к узкой бойнице, втиснул в нее голову, с трудом уняв волнение, прислушался, вгляделся. И уловил отдаленный глухой топот коня. Кто-то мчался к городу. Топот коня стал отчетливее. Теперь не оставалось сомнений: по дороге скакал гонец вестник.
Караульный воин бросился к высокому зубцу, за которым как за укрытием мерцал в глиняной плошке огонек. Схватил стоящий рядом длинный шест с обмотанной поверху паклей, смоченной нефтью, поднес к плошке. Пакля вспыхнула. Воин замахал горящим шестом, подавая сигнал тревоги. Сигнал заметили в крепости, там тоже вспыхнул и заметался над башней огонь. Внизу, в ночном спящем городе, отчаянно залились собаки. Возле воротной башни послышались тревожные восклицания. Топот стремительно приближался к воротам. Уже по всей северной стене красными птицами метались сигнальные огни. Стражник, оставив на стене щит и копье, скатился по крутым ступенькам. На освещенной чадными факелами площадке уже суетились воины охраны. Караульный махнул рукой: открыть ворота! Лязгнули огромные засовы, заскрипели, распахиваясь, створки. Гонец не стал ждать, пока они распахнутся, влетел в узкую щель, поднял храпящую лошадь на дыбы. В тусклом дымном свете вестник и конь его показались черными. Блеснуло потом склонившееся над гривой коня лицо, бешено сверкнули глаза, оскалился в крике черный рот:
- Хазары! Хазары!
И тотчас захлопнулись створки ворот, вновь лязгнули железные засовы. И только тогда, опомнившись, караульный воин облился холодным потом, вспомнив, что в спешке забыл проверить: не подкрадываются ли к городу конные отряды коварных хазар. Он воровато оглянулся. К счастью, никто не заметил его оплошности.
22. БЕССИЛИЕ
Взошло солнце. Протянулась к нему по морю широкая искрящаяся дорога. В долине истаивал сгустившийся за ночь туман, оседая росой на каждую травинку, и в лучах солнца степь засверкала мириадами бриллиантов. По-утреннему звонко пели птицы, порхая с куста на куст, осыпая с них жемчуга и агаты. А под самой северной стеной мирно хлопотала в зеленой путанице трав семейка рыжеватых хомячков, сопя и недовольно вздыхая, когда с куста на нее сыпались холодные искры, посвистывая, гонялись за кузнечиками детеныши, а в отдалении от них, на бугре, оберегая семью, поднявшись на задние лапки, стоял старый хомяк, зорко поглядывающий то на пару орлов-могильников, описывающих круги в голубом поднебесье, то на стену, где сейчас было непривычно для его памяти тревожно-шумно. Рыжий хомяк встретил уже свою пятую весну, у него в закромах на глубине четырех локтей хранились еще не съеденные зимние запасы семян, зерен, жучков, кузнечиков, и семье его утром вполне можно было бы не выходить наружу, а закусить у себя дома тем, что осталось, но хомяк почувствовал необъяснимую тревогу и, проснувшись там, в норе, озабоченно подполз к хомячихе, они старательно обнюхались, молчаливо посоветовавшись, и после этого старик выгнал все семейство на поверхность, не разрешив трогать зимних запасов. И сейчас он стоял, вопросительно мигая и нюхая воздух, стараясь понять, откуда же исходит все усиливающееся чувство опасности.
...По всей северной стороне толпились воины охраны, а вместе с ними все мужчины города из числа свободных. Слышались голоса, бренчало оружие. Но кроме воинов только уста-оружейники стояли в полных доспехах и вооружении. Теперь им предстояло испытать крепость собственноручно изготовленных кольчуг, мечей. Остальные - кто что раздобыл. Филаншах не велел открывать городские склады. И все сейчас, тревожно переговариваясь, смотрели на север.
Там, от моря до гор, насплошь перекрывая долину клубясь, подобно валу, движется к городу чудовищное облако пыли. Оно еще далеко, но поднялось уже выше гор. В этом беззвучно, неотвратимо приближающемся, непроницаемо сером вале исчезает зеленая степь, словно ползшее чудовище заглатывает пространство.
Некоторые на стене не выдерживают страшного зрелища, закрывают в страхе глаза, иные плачут в бессилии. Неотвратимая беда надвигается на город, словно огромная туча саранчи обрушилась на цветущую долину, подгребая под собой все живое.
Чернобородый Ишбан потрясает кулаком, гневно кричит, схватившись за рукоять меча. Широкогрудый Маджид по привычке озирается - должно быть, ищет Мариона - но, опомнившись, горестно качает головой. Мудрец Хармас в неумелых слабых руках держит копье, и, забыв где он, опустив лобастую голову, разговаривает сам с собой.
- Я установил, - привычно бормочет мудрец, старательно придерживая двумя руками тяжелое копье, - я установил, что вражда проистекает из неодинаковости положений народов и тщеславных помыслов правителей, - вот две причины постоянных разногласий. Но не означает ли это, что войны можно будет устранить только тогда, когда народы будут находится в равном положении и иметь одного правителя? Если это так, то до благополучного разрешения вопроса еще очень и очень далеко, по крайней мере, это надо обдумать. Но я твердо знаю уже сейчас, что можно избежать многочисленных бед и вредных последствий войн, если договориться о правилах ведения сражений и перемещения войск. Полезность договора всем очевидна. Зачем, например, победителям вытаптывать поля, если эти поля впоследствии будут кормить самих же победителей? Тонкость этого договора заключается в том, что никто не начинает войну, не имея надежды выиграть ее! Если я знаю, что сосед сильнее - я при всем желании не решусь напасть на него, но нападу, если уверен в обратном. Но коль скоро надежда выиграть сражение присутствует у обеих сторон, то они же легко могут согласится не причинять вреда полям, жилищам, мирным людям. Ах, об этом я хотел поговорить с филаншахом, но он не стал меня слушать! Можно также договориться о том, чтобы отказаться от оружия, губительного как для тех, так и для других, например, отказаться от боевого лука, который, к сожалению, слишком скорострелен!..
Бормоча, мудрец не расслышал, как рядом с ним горько рассмеялся седобородый Микаэль. Тощий Шакрух в войлочном колпаке, в войлочных, простеганных вдвое доспехах, с огромным ржавым мечом без ножен, недоуменно оглянулся на славянина. Тот прошептал:
- Взгляни на мудреца! Хармас как всегда прав! Но самое ужасное в том, что он, как и мы все, бессилен что либо предпринять...
- Почему же мы бессильны? Разве мы не сможем защищаться? - спросил Шакрух, обеими руками опираясь на свой, явно принадлежавший ранее какому-то богатырю, ржавый меч.
- Защищаться мы будем и дорого продадим свои жизни, дело не в этом, а в том, что, обладай я сейчас оружием настолько мощным, что лук против него оказался бы детской игрушкой, я по праву справедливости, не задумываясь пустил бы его в ход, чтобы уничтожить, испепелить противника! То же самое сделали бы и хазары, чтобы выйти победителями - по праву сильного!..
А в нижнем городе в крохотных двориках мечутся женщины, вынося из хижин скудный скарб свой; плачут дети, прижимаясь в страхе к матерям, тоскливо мычат коровы, блеют овцы: скот сегодня никто не выгнал пастись в степь. Рабы поспешно достраивают поперечную стену, из кузнечной мастерской привезли огромные створки железных ворот, скоро ворота отделят нижний город от верхнего. А серое чудовище неотвратимо приближается к городу.
Горе, горе!..
На угловой северной башне крепости стоит филаншах в малиновом плаще, сверкает на солнце его серебряный пояс, ветер развевает рыжую бороду. Позади блистают доспехами телохранители. Филаншах словно парит над городом, подобно огненному грифу, высматривающему добычу. Он тоже вглядывается туда, где движутся хазары. Турксанф не обманул: такое огромное войско еще не подступало к Дербенту. А в это время в Иберии, на берегу Понта уже высаживаются с кораблей пехотные фемы [фема - крупное войсковое соединение, около десяти тысяч человек; также обозначение области в Византийской империи] императора Ираклия. Со временем расстановка сил полностью прояснится. А пока надо выждать. Если персы окажутся сильны, Шахрабаз стойкой защитой Дербента докажет свою преданность, если окажется силен Турксанф, Шахрабаз Урнайр найдет способ сдать город и крепость. С башни было видно, как из верхнего города по дороге к крепости потянулись повозки, запряженные конями, волами, нагруженные узлами, сундуками.
- Послать гонца в Ширван, - не оборачиваясь, отрывисто бросил Шахрабаз.
Из крепости, навстречу торопливо поднимающемуся на холм шествию, выехали три всадника - гонец с охраной - у переднего на поднятой пике трепетал красный треугольный флажок. Слуги торопливо сворачивали лошадей на обочины. Всадники промчались вниз, сбив двух не успевших увернуться овец, потом исчезли за садами.
И в это же время в нижнем городе на пороге своего домика сидела мать Геро, поседевшая в одну ночь. Растрепанная и обезумевшая, она сидит, вперив неподвижный взгляд в давно угасший летний очаг, ничего не слыша и не видя. Плетень вокруг домика повален, лавки опрокинуты, валяются черепки разбитых горшков и кувшинов, двери в дом сорваны. А матери все кажется, что она, молодая, раскрасневшаяся, хлопочет возле ярко пылающего очага, поджидая сына, и вечер уютен и тепел, листва платана над головой непроницаемо черна, и прямо перед глазами горит зеленая звезда, звезда охранительница ее дома, горит и горит перед глазами, словно зеленая игла, воткнутая в зрачки.
Передовые отряды хазар подойдут к городу только к вечеру. Шахрабаз спустился с башни. Везде, на всем протяжении видимой части стен, суетились сотни воинов, сновали рабы под присмотром бдительных надсмотрщиков. Если наружная часть стен и башен обрывалась на глубину сорока и более локтей, то внутренняя выступала над вершиной холма не более чем на два-три локтя, что создавало дополнительные преимущества для осажденных: легче доставлялись на стены боеприпасы, можно было незамедлительно укрывать раненых, быстро маневрировать на опасных участках.
При появлении Шахрабаза еще грознее закричали охрипшие надсмотрщики, захлопали длинными кнутами, подгоняя рабов, заторопились и воины. Десятки рабов подтаскивали к стенам огромные черные котлы, для разогрева смолы, другие укрепляли опоры, подносили дрова. Воины тащили из складов и укладывали на стенах связанные пучками метательные дротики, втаскивали на башни огромные круглые камни. Такой камень в два, а то и в три веса крупного мужчины, сброшенный со стены на крутой склон, пробьет заметную брешь в рядах осаждающих. Вдоль северной стороны стояли \"журавли\" устройства, представляющих собой два соединенных вместе бревна пятидесяти локтей длины, установленных наклонно на крепких распорках и укрепленных на прочном поворотнике из дубовых толстых плах. На поворотнике сколочен барабан с двумя рукоятями, с барабана через вершину \"журавля\" пропущен толстый пеньковый канат с железным крюком на конце. За этот крюк цепляли котлы с кипящей смолой и выливали ее на головы осаждающим. На крюке можно было поднять бревно и, поворачивая \"журавль\", сметать со стены осадные лестницы вместе с вражескими воинами.
Шахрабаз в сопровождении свиты и телохранителей медленно шел вдоль северной стены и все - воины, надсмотрщики, рабы - видели, что он сейчас охвачен теми же заботами, что и они: как можно лучше подготовиться к обороне. Он приостанавливался возле котлов, проверяя, достаточно ли дров, наблюдал за работой \"журавля\", когда десятка два воинов, натужась, разворачивали поворотник, поднимали и опускали барабаном крюк, замедлил шаги возле подземного водохранилища, послушал шум падающей воды, что-то сказал советникам, и те, старательно показывая перед филаншахом свою хозяйственность, стали суетливо и озабоченно заглядывать в отверстия, откуда берут воду, проверяя уровень ее в хранилище. Шахрабаз задумчиво поглядел на горы, поднимающиеся сразу за ущельем. Водоводы скрыты в земле, в потайных расселинах. Родники, питающие водой город и крепость, находятся в пещерах, а входы в пещеры завалены камнями и напоминают обрушившиеся от землетрясения скалы. Хазары в прошлый раз пытались отыскать источники, но пробродили по горам напрасно.