Федор срывал с себя шапку и чертил над лицом мужика таинственные знаки.

— Наоми, передай контроль ОТО сержанту.

— Ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь, что хочу я сотворити над телом раба…— Он подталкивал ногой отчитываемого и кричал:— Имя?

— Контроль ОТО передан. Командуй, Бобби.

Кто— либо из дружинников или толпы называл первое приходившее на ум имя. Тогда Ртищев продолжал:

— Контроль принят, — ответила Бобби.

— Тело Маерено, печень тезе. Звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную, а в моей чаше вода от загарного студенца.

Двое дружинников прыгали на живот «пьяного» и, жестоко колотя себя в грудь, подхватывали рыкающими голосами:

На экран Авасаралы валился мерцающий поток входящих. Она принялась разбирать их. «Кеннеди» объявлял командование Соутера незаконным. Старший офицер «Тритона» докладывал, что капитан отстранен от должности, и запрашивал у Соутера приказаний. Марсианский истребитель «Хаос Яни» добивался от Авасаралы разъяснений, в которые из земных кораблей позволительно стрелять.

— Месяц ты красный, сойди в мою клеть, а в моей клети ни дна, ни покрышки! Солнышко ты привольное, взойди на мой двор, а на моем дворе ни людей, ни зверей!

Она вывела на свой экран тактическую схему. Рой кораблей, обведенных красными и зелеными кружками, тоненькие серебряные нити, обозначавшие линии огня ОТО или курсы торпед.

Ртищев взмахивал рукой, и вся толпа тянула проникновенно за ним:

— Мы красные или зеленые? — спросила Авасарала. — Не разберу в этой херне, кто есть кто.

— Звезды, уймите раба от вина; месяц, отврати раба от вина; солнышко, усмири раба от вина.

После короткого молчания постельничий поднимал высоко руку и властно изрекал, изгоняя зеленого змия:

— Марс красный, Земля зеленая, — сказала Наоми.

— Слово мое крепко. Аминь.

— А которые из Земли наши?

Дружинники уносили «спасенного» в приют, разделенный, по. совету приходского попа, на три части: для хмельных, протрезвившихся и исправившихся.

— Это и надо выяснить, — буркнул Холден, и тут одна из зеленых точек пропала с экрана. — Алекс?

Ровно в полдень, Федор, строгий и полный сознания важности творимого дела, являлся в приют. За ним, навьюченный книгами из священного писания, выкидывая ногами кренделя и строя уморительные рожи, двигался приютский староста, исцеленный по убеждению постельничего от «пагубного пристрастия к зеленому змию».

— «Дарий» снял предохранители своих ОТО и теперь поливает огнем всех, кто попал в зону обстрела. И… зараза!

— Смердит! — брезгливо дергал носом постельничий.

Кресло Авасаралы снова накренилось, потом словно вздыбилось под ней, втиснув тело в гель так, что трудно было поднять руку. Туча врагов, друзей и колеблющихся на тактической схеме чуть сдвинулась, две золотые точки выросли, а цифры расстояния рядом с ними быстро пошли вниз.

Староста бросал книги на стол и, растворив окно, злобно плевался.

— Мадам помощник кого-то там, — обратился к ней Холден, — вы бы ответили хоть на некоторые запросы.

— Ироды не нашего Бога! Колико раз наказывал я вам подпущать благодетелю нашему вольного духу.

Кишки у нее словно кто-то выжимал снизу вверх, как пасту из тюбика. На языке вкус соли смешивался с желчью. Пот, пробивший Авасаралу, был вызван не жарой, а тошнотой. К тому времени как она заставила руки дотянуться до панели связи, две золотые точки исчезли.

Ртищев восхищенно взглядывал на старосту и садился за стол.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

— Спасибо, Бобби, — сказал Алекс. — Я поднимусь немного, попробую прикрыться марсианами.

— Аминь! — отвечали «протрезвившиеся».

Авасарала занялась вызовами. В разгаре боя ей только и оставалось, что налаживать связь и разговаривать. То самое, чем она занималась всю жизнь. В этом было нечто успокаивающее. «Гринвиль» принял командование Соутера. «Танака» не отвечал. «Дайсон» открыл связь, но в динамике слышались только голоса шумно переругивающихся мужчин. Бедлам.

Начинался урок.

Староста стоял на коленях, лицом к слушателям, и, колотясь время от времени об пол лбом, пришептывал:

Она увидела сообщение от Соутера и открыла его. В нем обнаружился новый код распознавания «друг-враг», который Авасарала машинально обновила. Большая часть зеленых точек на экране перекрасились в белый цвет.

— Во!… Вот так премудрости… А и да нашинские, православные!

— Спасибо, — сказал Холден.

Наконец, перекрестившись в последний раз, Ртищев закрывал книгу и бессильно запрокидывал голову.

— Прониклись ли, люди?

Авасарала проглотила просившееся на язык «на здоровье». Противорвотная инъекция, похоже, до нее не дошла. А ей очень, очень не хотелось бы наблевать в шлем. Одна из шести остававшихся зеленых точек погасла, а другая вдруг вспыхнула белым.

— Прониклись!

Староста, зайдя за спину господаря, подмигивал кому-либо из товарищей. Лица призреваемых заметно оживлялись. К столу подползал посол.

— Ого, прямо в спину, — прокомментировал Алекс. — Крутовато.

— Благодетель, — произносил он с расстановкою, — дозволь ударить челом.

На панели Авасаралы снова высветился личный код Соутера, и она ткнула в «принять» одновременно с толчком «Роси».

— Восстань, сиротина, ибо токмо пред Господом вместно на коленях стоять человекам, — отвечал Ртищев.

Челобитчик всхлипывал и протягивал к нему руки.

«…немедленная сдача флагмана „Кинг“ и адмирала Августе Нгайена, — говорил Соутер. Копна его седых волос стояла дыбом: воспользовалась низкой тягой, чтобы развернуться павлиньим хвостом. Улыбка была острее ножа. — Любое судно, отказывающееся признавать законность моих приказов, исключается из условий амнистии. У вас тридцать секунд от сего момента».

— Не восстану, покель не смилуешься над нами!

— А коли Божье дело, уважу, — милостиво изрекал постельничий.

С экрана почти исчезли золотистые и серебряные нити. Корабли меняли позиции, двигаясь каждый по своему сложному вектору. Зеленые точки на глазах становились белыми. Все, кроме одной.

Призреваемые срывались с мест, точно подхваченные ураганом.

— Не дури, Нгайен, — процедила Авасарала, — все кончено.

— Неужли ж не Божье, коли без похмелья не миновать помереть нам без малого!

Ртищев возмущенно поднимался и отступал ближе к двери.

Долгую минуту в рубке было тихо, и напряжение стало почти непереносимым. Его разбил голос Наоми:

— Так-то вы прониклись глаголом Божьим?

Староста припадал к его руке и с чувством восклицал:

— Новые объекты на высокой скорости. Ого, много!

— Благодетель!… Ты ли, кладезь премудрости, не разумеешь, что пьяному без похмелья тверезым не быть? Токмо по чарке единой, задави ее брюхо ежовое!… Чтоб добежал бес из души христианской, яко бежит от лица Господа ненавидящий имя его… Токмо по чарке, брюхо ежовое!

— А не дашь, — перебивая друг друга, кричали людишки, — в Москва-реку бросимся, утопнем! На тебя смертный грех перекинем.

— Где? — рявкнул Холден.

Перепуганный угрозами, Федор устремлял взгляд на иконы.

— Нешто по единой чарке на смерда?

— С поверхности.

И сурово поднимал к небу руку:

— Даете ли обетование в остатний раз ныне пить и закаяться до скончания живота?

Авасарала ничего не предпринимала: тактическая схема сама сменила масштаб, сдвинувшись так, что кучка точек-кораблей — красных, белых и одной вызывающе зеленой — теперь занимала меньше четверти экрана, а по нижнему краю пролегла изогнутая кривая поверхности спутника. Оттуда тянулась плотная дорожка из сотен желтых линий.

— Даем, благодетель!

Пошептавшись со старостой, постельничий удрученно качал головой.

— Подсчет, — приказал Холден. — Мне нужен подсчет.

— Быть по сему. По единой отпустится вам.

— Двести девятнадцать. Нет, постой. Двести тридцать.

Так происходило изо дня в день до тех пор, пока однажды, подожженный перепившимися призреваемыми, приют не сгорел до основания.

— Что за чертовщина? — удивился Алекс. — Торпеды?

ГЛАВА VIII

— Нет, — ответила Бобби, — это монстры. Они выпустили на нас монстров.

Марфа почти не вставала с постели. Она осунулась, постарела, постоянно брюзжала. Федор боялся показаться ей на глаза и держался так, чтобы присутствие его не было заметно в хоромах. Только в большие праздники он брал на себя смелость приглашать в гости кое-кого из близких своих друзей и униженно упрашивал жену поддержать заведенный «иноземный порядок» и показаться гостям.

Марфа неохотно вставала и, набелившись, ненадолго выходила в трапезную.

Авасарала открыла широковещательный канал. Вероятно, прическа у нее выглядела еще хуже, чем у Соутера, но ей сейчас было не до тщеславия. Хорошо, что удалось заговорить, не показав страха и не сблевав.

Тень улыбки, малейшее оживление Марфы — наполняло истосковавшееся по ласке сердце Ртищева глубокой радостью и надеждою. Он готов был расцеловать гостей, сумевших вывести из оцепенения его жену. Но зато всякое неосторожное слово приводило его в бешенство. Он резко останавливал каждого, чьи шутки и болтовня действовали, по его мнению, раздражающе на Марфу. С людьми же, осмелившимися сказать ей открыто грубость, он порывал навсегда.

— Говорит Авасарала. Залп, который вы сейчас наблюдаете, — это новое протомолекулярное оружие, незаконно использованное как провоцирующий удар против Марса. Надо сбить эту мудотень с неба. Всем к оружию.

Так случилось с раскольничьим попом Логгином. Несмотря на различные взгляды на веру, Федор относился к Логгину с большим уважением и старался поддерживать с ним дружбу. На ехидные насмешки друзей он гордо отвечал, что «всяк, кто исповедует Иисуса Христа, приходится ему братом», и ссылался на государыню, поминавшую в своих молитвах ревнителей старины.

Встретив однажды Логгина на улице, постельничий зазвал его к себе, чтобы на досуге побеседовать о делах веры. Марфа, узнав о приходе раскольника, пожелала выйти к нему.

— С флагмана запрашивают передачу управления, — предупредила Наоми. — Подчиниться?

До появления жены Ртищев был ласков с попом, почти во всем с ним соглашался и даже попросил «изъять дух недугующий в сердце рабы Божьей Марфы». Поп говорил с ним так же дружелюбно, ласково, но когда Марфа, почтительно склонившись, вошла в трапезную и сложила на груди руки в ожидании благословения, Логгин, схватив вдруг шапку, попятился к двери.

— Нету тебе благословения моего!… Гораздо ты набелена… И лика не видно!

— Черта с два! — отозвался Алекс.

Федор вспылил, подскочив к гостю, брызнул ему слюною в лицо.

— Нет, но запрос проследи, — сказал Холден. — Я не отдам управление своим кораблем чужому наводящему компьютеру, но он способен помочь нам в расчетах.

— Ты, протопоп, белила хулишь, а без них и образа не творятся!

Логгин легким пинком далеко от себя отшвырнул постельничего.

— «Кинг» разгоняется, — сообщил Алекс. — Думаю, решил уносить ноги.

— Пшел прочь, Никоново охвостье!… Недостоин ты про образа поминать.

Ртищев ринулся к нему, все опрокидывая на своем пути и вереща:

Желтый стебель залпа с Ио стал распускаться: из него под разными углами вырывались отдельные нити. Одни завивались штопором, другие изламывались жучиными ножками. Каждая из этих нитей угрожала смертью Марсу, а компьютер оценивал их ускорения в десять, пятнадцать, двадцать g. Ничто человеческое не выдержало бы двадцати g. Ничего человеческого там и не было.

— Раскольник!… Ворог церкви Христовой!… Вор!

Но протопоп не слышал его — гордо запрокинув голову, постукивая тяжелым посохом, он уже ушел со двора. Марфа с уничтожающей усмешкою поглядела на мужа.

Золотистые вспышки отделились от кораблей и поплыли навстречу залпу Ио. Числовые данные противоречили неторопливому движению на экране. Плазменные торпеды взяли полный разгон, и все же на то, чтобы добраться до желтого стебля, у них ушли долгие секунды. Авасарала видела, как взорвалась первая, видела, как колонна протомолекулярных монстров разбилась на дюжину ручейков. Они уклонялись.

— А кого еще удосужишься мне на потеху доставить?

— Часть направляется к нам, кэп, — сказал Алекс. — Не думаю, чтобы их приспособили сверлить корабельную обшивку, но я чертовски уверен, что они попытаются.

Федор вобрал голову в плечи и прижался к стене. Марфа вышла из трапезной, изо всех сил хлопнув дверью.

— Идем туда, сделаем, что сумеем. Нельзя допустить, чтобы эти… о, куда это они?

Тогда, прокравшись в сени, Федор приказал дворецкому немедленно снарядить холопов в погоню за Логгином.

Людишки, вооруженные дрекольем, выстроились на дворе. Постельничий принял на себя командование и, пылая жаждой отмщения, пошел на врага. Однако дойдя, до ближайшего переулка, он неожиданно изменил план действий и, распустив рать, помчался с челобитного к патриарху.

— Сбрасывают тягу, — пояснила Наоми. — И на радаре погасли. Должно быть, корпуса поглощают луч.

* * *

— У нас есть расчеты их курсов? Можно предвидеть, куда они движутся?

Собрав на Арбатской площади огромную толпу, Логгин и другие раскольничьи пророки произносили страстные проповеди, призывая народ к борьбе с никонианами.

Уже смеркалось, когда Логгин, благословив народ, зашагал на покой в ближайшую часовенку.

Тактический экран замигал. Светлячки. Монстры показывались и исчезали, разлетаясь в видимом беспорядке, но полоса их курсов неуклонно разворачивалась конусом.

В глухом переулке его вдруг окружили монахи и, связав, поволокли в застенок.

— Сучье дело! — проговорил Алекс. — Бобби?

Сам патриарх чинил допрос протопопу. Присутствовавший тут же Федор, ехидно скаля зубы, тыкал в лицо Логгину кистью, смоченною белилами:

— Накось, отведай радости бабьей… Попотчуйся!

— Несколько целей зацепила. Подойди на дальность действия ОТО.

Никон с улыбкой удерживал постельничего и продолжал допрос.

— Держитесь, ребятки, — велел Алекс, — сейчас поскачем.

Узник упрямо молчал.

— Опамятуйся, протопоп! — в последний раз предложил патриарх. — Все отпущу тебе и пожалую великими милостями, ежели отречешься от ереси.

«Роси» резко дернулся, Авасаралу втиснуло спиной в кресло. Ритмичная дрожь, очевидно, отражала судороги ее мышц, затем выстрелы ОТО, затем снова мышечные спазмы. Объединенные силы Земли и Марса на дисплее рассредоточились, преследуя почти невидимого врага. Перегрузки наваливались толчками, неожиданно наклоняя амортизатор то в одну, то в другую сторону. Авасарала попыталась закрыть глаза, но так стало еще хуже.

Логгин гневно воскликнул в ответ:

— А не имат власти двурожный зверь судити христиан православных!

— Хмм.

— В железа его! — бешено затрясся Никон. — В яму его, христопродавца!

— Что, Наоми? — спросил Холден. — Что «хм»?

* * *

Со всех концов страны приходили на Москву печальные донесения. На Украине волновались казаки, шведы и поляки продолжали наступление, а внутри страны все жарче разгорались огни мятежей.

— «Кинг» как-то странно действует. Высокая активность маневровых двигателей и… о!

Вольница Корепина выросла в войско, соединилась с другими ватагами и сеяла смерть среди помещиков и царевых людей.

— Что «о», Наоми? Говори словами!

На борьбу с мятежниками выступила сильная рать рейтаров. Рейтары никого не щадили, сжигали на пути своем деревни, села, нивы и пастбища.

— Его продырявили, — объяснила Наоми. — Один из монстров его пробил.

У нижегородских лесов они соединились в один стан и вступили в бой с главными силами вольницы.

— Говорил же, они это могут, — сказал Алекс. — Не хотелось бы мне сейчас оказаться там. А все же хорошо, что не пострадали порядочные люди.

Враги безжалостно уничтожали друг друга. Горели леса. Объятые пламенем люди теряли рассудок, сгорали заживо, но не сдавались. Трупы заполонили дороги, отравив воздух удушливым смрадом. Запах мертвечины пропитал одежды, тела и души живых.

— Поддайтесь на милость царя, — предлагали рейтары, сходясь лицом к лицу с отрядами мятежников.

— Команда за действия адмирала не отвечает, — вскинулась Бобби. — Они, может, даже не знают, что Соутер принял командование. Надо им помочь.

— Краше смерть, чем лютый глаз и неволя у царевых и никоновых воров! — ревела ватага и бросалась в смертную схватку.

— Никак, — возразил Холден. — Они нас расстреляют.

Однако рейтары были вооружены с ног до головы; каждый день прибывали к ним на подмогу новые силы и у них было много обозов с прокормом. Под конец полуголодные ватаги не устояли, откатились глубже, в лесные трущобы. На Москву поскакали гонцы с вестью о «славной победе над воровскими людишками».

— Не могли бы вы все на фиг заткнуться, — попросила Авасарала, — и прекратите дергать проклятую посудину. Просто держите курс и помолчите две минуты.

После трехдневного отдыха Савинка собрал сход.

Она послала запрос на связь. Ответа не было пять минут. Десять. Ей так и не ответили, пока на «Кинг» не включился аварийный маяк. Сразу за ним пришел сигнал по открытому каналу:

Извещенные людьми из вольницы, сюда пришли окольными путями выборные от посадских, торговых и черных людишек, от городских простолюдинов, от крестьян, ремесленников и холопов.

— Как будем жить? — спросил Корепин, низко кланяясь.

— Говорит адмирал Нгайен с линкора ООН «Агата Кинг». Я готов сдаться флоту ООН на условии немедленной эвакуации. Повторяю: готов сдаться флоту ООН на условии немедленной эвакуации.

— Краше в берлоге с гладу подохнуть, нежели отдаться на милость цареву и треклятых людишек его, — отвечали ему. — Ведомы нам царские милости!

Соутер отозвался на той же частоте:

До поздней ночи не унимался лес в страстных спорах людей, пока наконец не было решено вести дальше борьбу против «рогов антихриста» Алексея и Никона.

— Это «Окимбо». Ваше положение?

Распустив сход, Савинка ушел отдохнуть в свою берлогу.

— Возможно, подверглись биологической атаке, — сказал Нгайен. Голос звучал натужно и пронзительно, словно его душили. Несколько зеленых точек на экране уже двигались к белой.

В берлоге под грудою листьев было тепло и уютно, как в сеннике. Савинка с наслаждением потянулся и, подложив под щеку руку, дремотно закрыл глаза.

— Держитесь, «Кинг», — сказал Соутер. — Мы идем к вам.

— Никак крадется кто? — приподнял вдруг голову товарищ Корепина Каплаух.

— Спи, — ответил атаман. — То не ворог, а ветер по лесу крадется.

— Черта с два! — процедила Авасарала и выругалась, выходя на открытый канал. — Черта с два! Это Авасарала. Я объявляю карантин и запрещаю стыковку с «Агатой Кинг». Запрещаю стыковку, прием и передачу материалов или персонала. Любой корабль, нарушивший изоляцию, тоже попадает под карантин.

Каплаух примолк. Хмурая мгла нависала все безрадостней и печальней. Сквозь вершины деревьев точно волчьи зрачки глядели звезды… Но вот, как стонущий звук оборванной струны, долетел до берлоги чей-то вздох. Товарищи встрепенулись и сели, прислушиваясь. Вздохи росли, множились, уже можно было разобрать слова кручинной песни.

— Должно, огненное крещение готовится, — догадался Каплаух.

Две белые точки отвернули в сторону. Три продолжали движение. Она снова вышла в эфир:

До слуха отчетливо донеслось:

— Никто, кроме меня, не помнит Эрос? Что, по-вашему, творится на «Агате Кинг»? Не приближаться!

И учили жить в суете и вражде.И прямое смирение отринули.И за то на них Господь Бог разгневался:Положил их в напасти великие,Попустил на них скорби великие,И срамные позоры немерные…

Последняя белая точка изменила курс. К тому времени как Нгайен ответил, Авасарала забыла о своем запросе. Выглядел адмирал дерьмово. Она подозревала, что выглядит не лучше. И задумалась, многие ли войны кончались вот так: два измученных, сдерживающих рвоту человека пялятся друг на друга посреди пылающего мира.

Стройная волна хора мягко прокатилась по лесу.

Безживотие злое, супостатные находы,Злую немерную наготу и босоту,И бесконечную нищету и недостатки последние.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Нгайен. — Я сдаюсь. Мне конец. Почему мои люди должны умирать по вашей прихоти?

— Пойдем, брателко? — спросил Каплаух.

— Это не прихоть, — ответила Авасарала. — Мы не можем помочь. Протомолекула вырвалась на свободу. Ваши хитрые программы контроля не работают. Вы заражены.

Савинка мотнул головой.

— Тяжко мне там… Не по мысли.

— Это не доказано, — возразил он, но его тон сказал ей все.

Однако он выполз из берлоги и поплелся с товарищем на голоса.

— Это происходит, не так ли? — спросила Авасарала. — Подключите внутренние камеры. Покажите нам.

Вдалеке вспыхнул костер.

— Так и есть!… Быть крещению, — подтвердил свою догадку Каплаух и ускорил шаги.

— Не собираюсь.

Песня стихала, приникала к земле, таяла:

Авасарала сникла. Так и есть.

Все смиряючи нас наказуяИ приводя нас в спасенный путь.Тако рождение человеческое от отца и от матери.

— Жаль, — сказала она. — О, как жаль!

На середине просторной поляны, у костра, стоял старик. Его белая, подернутая багровыми отблесками пламени, борода касалась ввалившегося живота, землистые космы волос на голове рассыпались по узеньким плечам.

Нгайен на миллиметр поднял бровь. Сжал в ниточку бескровные губы. Ей померещились слезы в его глазах, но, возможно, это был просто дефект съемки.

Коленопреклоненная толпа, окончив песню, поклонилась до земли старцу.

— Благослови!

— Вы должны включить код отзыва, — сказала Авасарала и, не дождавшись ответа, добавила: — Нельзя делать из протомолекулы оружие. Мы не понимаем, что она такое. Мы не способны ее контролировать. Вы только что приговорили Марс к смерти. Вас я спасти не могу, не могу. Но включите код отзыва, помогите мне спасти их.

Старик отставил два пальца, трясущейся рукой перекрестил воздух и, не спеша, снял с себя епанчу.

— Братие! — заговорил он чуть слышно. — Ныне радуюсь я и веселюсь, ибо сподобил меня Господь силою некрушимою приять истинное крещение огнем и тем очиститься от мерзопакостных следов Алексеева царства.

Мгновение словно замерло. Авасарала ощущала на себе внимание Холдена и Наоми, как тепло, исходящее от решетки обогревателя. Нгайен покачал головой, губы его кривились, он вел разговор с самим собой.

Толпа испустила молитвенный вздох. Раздевшийся донага старик подошел вплотную к костру.

— Нгайен, — позвала Авасарала, — что происходит? Что там у вас? На корабле?

— Простите Христа ради, православные христианы! — поклонился старик. — А сподобит Бог, буду по втором неоскверняемом крещении огнем молитвенником вашим перед алтарем Бога живого.

— Вытащите меня отсюда, и я включу отзыв, — сказал он. — Можете бросить в кутузку до конца жизни, мне все равно. Но вытащите с этого корабля.

Воздев к небу руки, он нырнул в багряные волны огня.

Притаившийся лес сотрясся от страшного крика и воплей. В дальних кустах залилась испуганным лаем лиса. Ломая сучья, с воем скрылись в трущобах ошалевшие волки.

Авасарала хотела склониться к экрану, но добилась только того, что амортизатор сдвинулся на шарнирах. Она искала слов, которые вернули бы его, объяснили бы, что он был плохим, злым и умирает от собственного оружия, но еще может кое-что исправить. Она смотрела на озлобленное, маленькое, близорукое, испуганное существо и думала, как вернуть ему обычное человеческое достоинство.

— Нас не остави!… Молись за нас Господу! — билась о землю толпа. — Заступи перед Господом!

— Уйдем! — хватаясь за плечи Каплауха, шепнул Савинка.

И не придумала.

Пораженный мертвенной бледностью атамана, Каплаух поспешно увлек его в берлогу.

— Этого я не могу, — сказала она.

— Тогда нечего тратить мое время, — ответил Нгайен и прервал связь.

ГЛАВА IX

У Ордын— Нащокина завелось много новых друзей, среди которых особенно выделялся дьячий сын Артамон Сергеевич Матвеев, сумевший в короткое время собрать вокруг себя целый кружок знатных людей.

Авасарала откинулась на спину, закрыла глаза ладонями.

Матвеев часто устраивал вечера, на которых гости оживленно беседовали о преобразовании Руси. На один из таких вечеров вместе с Нащокиным приехал и Ртищев.

— С этого линкора идут жуть какие странные данные, — сказал Алекс. — Наоми, ты видишь?

Афанасий Лаврентьевич вошел в дом, как давнишний знакомый и свой человек. Жена Матвеева, шотландка Гамильтон тотчас пригласила гостей в богатый, по-европейски убранный, терем.

Нащокин, заметив, что хозяин то и дело переглядывается с женой, не вытерпел, спросил:

— Прости. Дай мне секундочку.

— Не новые ль вести?

— Что у тебя, Алекс? — спросил Холден.

— А почитай что и новые, — таинственно ухмыльнулся Матвеев и перевел разговор на другое.

Вскоре из сеней донеслись громкие голоса и смех.

— Активность реактора упала. Сильнейший всплеск внутреннего излучения корабля. Как будто они замкнули реактор на воздуховоды.

— Князь Никита пожаловал! — воскликнула хозяйка, торопясь навстречу гостям. За ней вышли в сени и мужчины.

— Вредно для здоровья, — заметил Амос.

— Управителю Посольского приказа и царской большой печати и государственных великих дел оберегателю, Афанасию свет Лаврентьевичу, с низким поклоном многая лета! — рявкнул Романов и полез лобызаться с хозяином.

Позади Никиты Ивановича, широко расставив ноги, оглушительно чихал и сморкался в кулак Борис Иванович Морозов.

В рубке снова установилось молчание. Авасарала потянулась включить связь с Соутером, но удержала руку. Все равно не представляла, что говорить. По внутренней связи послышался сонный, невнятный голос. Она не сразу узнала Пракса, и ему пришлось повторить дважды, прежде чем удалось разобрать слова:

— И сыну дьячему, думному дворянину Артамону Матвееву со хозяйкой слава и в делах преуспеяние, — подхватил он вслед за князем.

— Инкубатор, — сказал Пракс. — Они превратили корабль в инкубатор. Как на Эросе.

Матвеев густо покраснел, с трудом подавив обиду, поклонился боярину:

— Они знали, как это делается? — спросила Бобби.

— Родом не кичимся, да нам много и не надобно. Был бы умишко. Для нас он куда как сподручней кровей родовитых.

Гости вошли в терем. Пересыпая речь прибаутками, Романов объявил, что придумал для кружка важное дело. Заинтересованные слушатели почтительно умолкли и уставились на князя.

— Очевидно, да, — ответила ей Наоми.

— Имам ли мы свое злато и сребро? — начал Никита Иванович.

— Придется расплавить эту дрянь, — сказала Бобби. — У нас хватит на это огневой мощи?

Морозов добродушно улыбнулся.

— Кто и не имат, а ты по государе, первый богатей во всей Руси.

Авасарала снова открыла глаза. Попыталась пробиться сквозь огромную, как океан, печаль. Где-то за ней должна была найтись надежда. Надежда оставалась даже у Пандоры.

Никита Иванович шутливо отмахнулся от него:

— Словеса-то у тебя густые найдутся в кармане, за то умишко твой завсегда на татарском аркане!

Ее мысли выразил Холден:

И с нарочитой важностью прибавил:

— Даже если бы удалось, Марс это не спасет.

— А племянник мой, государь Алексей Михайлович всея Руси еще молвит: «Делу время, а потехе час». По то я и тешусь, что ни час то по часу!…

Хозяева и гости закатились смехом.

— Может, перебьем всех? — сказал Алекс. — То есть этих штуковин до черта и больше, но, может быть… может быть, сумеем?

— А в сребре по какой пригоде у нас недочет? — снова начал князь Никита и ударил по столу кулаком:— А по той пригоде, что из чужих земель добра того сдожидаемся, свое же ногами топчем!

— Трудно определить, когда они перешли на баллистический курс, — сказала Бобби. — Если мы упустим хоть одного и он доберется до Марса…

Постельничий не вытерпел и вмешался в разговор.

— Добро сказываешь, князь Никита Иванович. Ни во век сребра медью не подменить… И то великая смута пошла серед людишек; сотворили-де медных денег, а сребро, что ни день, бежит от той меди, рукой не достанешь.

Все долго, с большим интересом обсуждали слова Романова, пока наконец не решили тут же написать грамоту, чтобы подать ее на утверждение государю.

Все выскальзывало из рук. Ей уже почти удалось предотвратить катастрофу, а теперь вот приходилось смотреть, как все летит из рук. Но они еще не проиграли. Должен найтись способ. Что-то еще можно сделать.

Вооружившись лебяжьим пером, Артамон Сергеевич, пыхтя, склонился над бумагою.

Она переслала Соутеру запись последнего разговора с Нгайеном. Может, он что-нибудь надумает. Может, у него найдется тайный способ получить коды. Может, великое братство по оружию сумеет вернуть Нгайену что-то человеческое.

…А еще ведомо нам, холопам и сиротам твоим, государь, про Канинский Нос да Югорский Шар; а и сверх того и на Урале, а и еще в Кузнецке, да в Красноярске, да в Томском краю многое множество в земли сребра того схоронено… А и бьем тебе челом, царь-государь, на той земли рудознатцев отослать. А и обыщется сребро, великие корысти от того будут тебе, государь…



Кто— то тревожно постучался в дверь. Матвеев оторвался от бумаги.

Через десять минут от «Кинг» отделилась спасательная капсула. Соутер не пытался с нею связаться: просто сбил. Рубка стала похожа на зал с гробом покойника.

— Кому там не терпится?

В дверях показалось испуганное лицо дворецкого.

— Ну ладно, — заговорил Холден. — Давайте по порядку. Вы спускайтесь на базу. Если Мэй там, надо ее вытаскивать.

— Гонец прискакал!… Царь-де к тебе жалует.

— Я пойду, — вызвался Амос. — И дока надо взять, как же без него?

Лицо Матвеева покрылось смертельной бледностью. В первое мгновение он так растерялся, что даже не мог встать с лавки.

— Встречай! — улыбнулся Нащокин и подтолкнул хозяина в спину.

— Согласен, — кивнул Холден. — Значит, вы, ребята, сажаете «Роси».

Артамон Сергеевич ошалело вскочил, со всех ног бросился на улицу.

Алексей не раз уже наезжал к Матвееву, как наезжал запросто к другим любимцам своим, но дьячий сын никак не мог освоиться с этим и всегда при встрече «высокого гостя» волновался, робел и чувствовал себя, как приговоренный к смерти, за которым пришли палачи.

— «Мы, ребята»? — повторила Наоми.

Незаметно пробравшаяся в терем воспитанница Матвеева, Наташа, забилась за спинку дивана, вытаращенными глазенками, точно мышонок, впервые увидевший свет из темной норки своей, следила за суматохой. Алексей едва войдя в терем, увидел ее.

— Я на шлюпке доберусь до линкора, — пояснил Холден. — В его центральном компьютере должны быть коды отзыва.

— Попалась, проказница! — шагнул он к дивану и с нарочитой строгостью наклонился к пылающему личику девочки. — Ох, уж эти Нарышкины мне!… Куда ни кинься, всюду в Нарышкиных ткнешься!

— Вы? — спросила Авасарала.

Он небольно подергал Наташу за непокорный вихорок. Девочка рванулась и юркнула к двери. Ее подхватил на руки Никита Иванович.