Это было очень плохо, Ираклия не радовало даже то, что Теодор назначен полководцем под давлением Сената, и случись провал, виновен будет лишь Сенат. Слишком уж высоки были ставки, чтобы утешаться чужой виной.

А затем пришло второе письмо, на этот раз от наместника Родоса.

«Менас договорился с Амром о купеческом зерне. Вавилон воевать не склонен. Зреет мятеж. Ни Родоса, ни Трои, сам понимаешь, аравитянам не взять, но крови они мне попортят изрядно. Теодор никуда не годен. Прямо сейчас хочет угодить Сенату тем, что приказал обмять молодняк в реальном бою. Я послал ему письмо с просьбой этого не делать, но ответа не получил».

Ираклий прочел письмо один раз, второй, третий… и понял, что проигрывает, прямо сейчас. И когда ему привезли третье письмо, он почти не удивился.

«Троя пала. Передовой отряд во главе с каким-то эфиопом движется вдоль канала. Евреи Элефантины узнали о провале твоего «Экстезиса» и примкнули к аравитянам. Все ждут большой резни. Менас усиленно распространяет слухи, что резню против монофизитов и несторианцев начнешь ты».

— Ну, вот и все… — глянул на очередной раз вышедшую из-за горизонта титаническую комету Ираклий. — Вот и долгожданный Апокалипсис.

Дело было вовсе не в попавшей в руки противника Трое, — эта крепость превосходно годилась для шантажа, но, пока остров Родос принадлежит Византии, никакой прибыли аравитянам принести не могла. Две этих стоящих бок о бок крепости препятствовали одна другой, как два равных по силе быка, тянущих повозку в разные стороны.

Куда как опаснее была попытка аравитян закрыть флот империи в Мекканском море. Ираклий понимал: если она удастся, весь поход к проливу и осада морских крепостей курейшитов потеряет всякий смысл.

Правда, убежала она недалеко. Ей нужно было вернуться, найти Дейдре. Она твердила это себе, даже зная, что это невозможно.

Однако сколь ни парадоксальным это могло показаться, более всего Ираклия тревожил внезапный мятеж евреев. Император знал своего наместника в Элефантине уже не первый год, и, вот незадача: Моисей не ошибался. Никогда.

«Неужели мои дела так плохи?»

Она сделала крюк по мощеным улицам, прячась в тенях, пока не вернулась к месту преступления. Денди и его погибший брат были на месте. Как и Дейдре. Вернулся и патруль Городской стражи, который так спокойно наблюдал за убийством ее возлюбленной. Теперь патрульные допрашивали кучера.

Моисей мог оказаться правым лишь в одном случае: если резни меж христианами империи и впрямь уже не избежать.

* * *

Она следила за ними. Запоминала лица, голоса.

Объяснив главное, Симон приказал отрокам наизусть выучить короткий тайный псалом, выбрал подходящий, не слишком звонкий барабан и сразу же поставил мальчишек в круг.

— Будете идти по кругу — один за другим. Псалом читать беспрерывно и строго в ритм — что бы не случилось. Дыхание не сбивать[58].

Однажды они заплатят. Однажды настанет ее час – ее, и их…

— А что потом? — снова подал голос все тот же неугомонный послушник.

— Часа через три начнутся видения, — не стал скрывать Симон. — Самые разные и у каждого свои. Однако бояться не надо. Надо слушать меня. Если что пойдет не так, я поправлю и помогу.

Сегодня. Этот час – сегодня.

— Мы все угодим в ад… — поджав губы, проронил упрямый отрок.

— Да, — кивнул Симон, — вы все сойдете в ад. Точь-в-точь, как это сделал Спаситель. Если он, конечно, — не выдумка.

Да, это они. Да, она нашла их.

Мальчишки напряженно молчали, и Симон вдруг вспомнил себя — в их возрасте.

— Поймите, нет способа достичь высокого, иначе как превозмочь низкое. Никто не пройдет в Иерусалим, не познав преисподней своей души. Кто не готов, может уходить. Наказания не будет.

Она шагает вперед по мокрым от дождя камням, доносящийся из таверны шум маскирует ее движения. Она тянется за ножом за поясом, а потом…

Послушники молчали.

— Нет? Что ж, начали…

Нога попадает в выбоину на мостовой. Девочка падает, руки и ноги скользят, пока она пытается восстановить равновесие.

Симон ударил в барабан, и мальчишки неуверенно двинулись по кругу, вполголоса повторяя псалом, а в следующий миг барабан запел в строго просчитанном, каноническом ритме, а Симон принял все управление на себя.

— Громче! Головы выше! Плечи распрямить! Пошли, пошли!

Один из мужчин поворачивается к ней и что-то говорит. Его напарники смеются, но она не может разобрать слов из-за шума крови в ушах. Сердце в груди бьется так сильно, будто готово выпрыгнуть наружу.

* * *

Никогда еще Амр не имел столько власти. Стоило ему подписать несколько бумаг, и купцы Вавилона тут же предоставили своих лучших верблюдов. А едва он миновал упавшие из-за тряски гигантские столбы Он Шемса, отмечавшие начало имперских владений, и вошел на склады, перед ним разве что не стелились.

Мужчина отворачивается. Девочка осталась незамеченной – край капюшона закрывает ему периферийное зрение.

— Вот, принц, все документы на зерно империи…

— Я не принц.

Она встает и переводит дыхание. Может быть, сейчас не лучший момент. Может быть, сейчас не лучшая ночь. Их трое против нее одной, а ей нужно быть уверенной в результате.

— А здесь, принц, работники склада. Круглые сутки зерно перекидывают, чтобы ничто из вашей военной добычи не сгорело, чтобы ничто из вашего бесценного имущества не прогоркло.

Она бежит в переулок. Лезет вверх по толстым ржавым трубам, оплетающим стену, без труда поднимается на крышу.

И Амру все чаще казалось, что он для них — просто временщик, варвар-захватчик, весьма удобный, чтобы списать на него все украденное и пропавшее за много лет, — когда все успокоится, а настоящий господин вернется. Что ж, его это не пугало; в отличие от них, Амр чуял, что война, в которую он ввязался, давно уже не грабеж. И ставки в этой войне были высочайшие — по сути, правота или неправота перед Единым.

Пока Аллах открывал перед ним каждую, даже самую неприступную дверь. В первые же сутки Амр отправил в Аравию несколько десятков караванов пшеницы и овса, а уже на второй день к нему пришли землемеры.

А потом видит его.

— Принц, мы шли с твоим полководцем Зубайром вдоль канала несколько часов, — начал самый главный, — и, должен сказать, местами дно канала поднялось, и суда пройти не смогут.

— Почему? — удивился Амр.

Черный капюшон. Черная маска. В руках блестит нож. Он неподвижен, как горгулья, застыв на краю ближайшей крыши в угрожающей, как у той самой горгульи, позе.

— Землетрясение, — развел руками землемер, — земля похожа на ткань: дернуло, и пошли складки. Если ты думаешь отправлять товары из Нила в море Мекканское, надо чистить Траянский канал.

Амр задумался. Прямо сейчас он бы не смог отправить в море ни одного торгового судна. Во-первых, судов просто не было. Во-вторых, доступ из Нила в канал закрывала крепость на острове Родос. А, в-третьих, само Мекканское море было битком набито кораблями врага. Однако Троя уже была у него в руках, а рано или поздно Зубайр возьмет и второй конец Траянского канала.

А потом он прыгает.

— Что нужно, чтобы очистить канал?

— Люди и деньги, — развел руками землемер. — Много людей и много денег.

Один из мужчин смеется, но смех обрывается, когда его горло вскрывают из-за спины. Голова запрокидывается, и горячая кровь брызжет вперед, обливая его спутников. Нападающий отталкивает тело в сторону и переносит внимание на оставшихся двоих.

Амр поднялся со стула бывшего коменданта Трои и подошел к окну. Денег у него не было совсем, но там, внизу под окнами, наполовину в воде лежал упавший во время землетрясения огромный медный идол. Формально поверженный Аллахом языческий истукан был его военной добычей.

У них нет ни шанса.

— Вон того идола в качестве оплаты хватит?

— Колосса Родосского? — переглянулись землемеры. — Даже много будет… Столько меди очень дорого стоит.

Девочка наблюдает, как он принимается за дело. Этот человек – мастер своего дела: все, что она слышит – лишь шепот лезвия и клокотание в перерезанных глотках. Миг спустя на мостовой коченеют три тела, а мужчина вытирает лезвие тряпкой, которую затем бросает на трупы.

Несколько часов подряд аравитяне под градом стрел с Родоса рассекали идола топорами на части, а затем зацепили веревками и так же, частями выволокли на сушу. Амр поговорил с местными скупщиками-евреями, а уже на третий день свободные от работ на все время разлива крестьяне потянулись к Вавилону. Они знали главное: на канале кормят и платят — и неплохо платят.

* * *

Кто он? Откуда?

Кифу остановили в первой же харчевне. Два дюжих монаха, показав условный знак из скрещенных пальцев, молча мотнули головами в сторону крайнего, хорошо накрытого стола, и сразу же перешли к делу.

— Ты же вместе с Симоном приплыл?

Девочка придвигается ближе, наклоняясь над краем крыши. Дануолл полон бандитов, но таких, как он, она еще не видела. Она знакома со смертью на конце клинка, но его владение оружием – это…

— Да, — насторожился Кифа.

— А зачем он в Египет прибыл, знаешь?

Она втягивает воздух. Мужчина оборачивается и смотрит на нее. Лунный свет отражается в круглых глазах-линзах, и она видит, как он дышит, как опускается и поднимается, опускается и поднимается клюв его маски, похожей на консервную банку. Волосы у мужчины темные, а у края маски – шрам.

Кифа покачал головой; это интересовало его не меньше.

— А в чем дело?

А потом…

— Им займешься.

— Но у меня уже есть задание, — глотнул Кифа.

А потом он исчезает.

— Отменили твое задание. Будет, кому заняться. А ты лучше сюда посмотри, — бросил на стол залитые засохшей кровью документы один из братьев. — Это мы с тела Ахилла сняли.

— Ахилла?! Того самого?! — охнул Кифа.

Девочка выпрямляется. Оглядывается. Она одна на крыше, а на мостовой – три мертвеца, хотя она и знает, что они ненадолго остались в одиночестве. Высоко над головой облака пробегают по полной луне, такой яркой, что девочка щурится. Потом отворачивается.

Этого изувеченного грека знали немногие, но именно Ахиллу император доверял не предназначенные для чужих ушей поручения.

— Ты почитай, — пододвинули ему бумаги, и Кифа осторожно взял заскорузлый коричневый листок.

И видит его. Он бежит по крыше на другой стороне улицы. Там нет подворотни, значит, он забрался по отвесной стене здания.

Эта неказистая бумажка давала посланцу императора все мыслимые права. Кифа отложил его в сторону и взял второй. Это была вольная грамота стандартного образца для взятой в бою Елены, проживающей в Александрии, в квартале ткачей, в доме некоего Никифора.

Невозможно?

— И ради этого меня срывают с дела?

— А ты подумай… — тяжело посмотрел ему в глаза один из братьев. — Сам Ираклий дает Ахиллу чрезвычайные полномочия и в самый разгар Собора отсылает самого надежного своего помощника аж в Александрию. Из-за какой-то рабыни…

Да, но только не для человека в маске, она знает это.

— Действительно, бред, — хмыкнул Кифа и замер.

Когда-то… очень давно, действительно давно ему уже доводилось участвовать в тайных поисках некой Елены. Смысла задания он, правда, так и не уловил, поиски вскоре отменили, но Кифа хорошо запомнил, как трясло тогдашнего епископа Римского.

И она хочет знать больше.

— Уж, не та ли самая Елена?.. — начал он.

— Та самая.

Девочка не тратит времени даром – она мчится за ним, огибая улицу, перескакивая с крыши на крышу, ни на минуту не теряя его из виду. Его гибкость и скорость впечатляют, и она ни за что его не догонит. Так его не достать.

Кифа застыл. Он хорошо помнил, что тогда, двадцать восемь лет назад нашедшему Елену агенту — как бы низко не находился он на служебной лестнице — давали епископат.

И тогда девочка принимает решение.

— Господи Боже… — выдохнул он. — А что теперь обещают?

Монахи многозначительно переглянулись.

Она возвращается к переулку. Скатывается по трубам, перебегает улицу – перепрыгнув трех мертвецов – и находит боковой проулок. Вот теперь она отстала, и очень сильно. И все же отказывается сдаваться.

— Все, кроме тиары.

* * *

Она никогда не сдастся.

Уже через полчаса беспрерывной ходьбы по кругу, цвет лиц у мальчишек необратимо изменился, черты лица заострились, а в глазах появился то самое, хорошо узнаваемое сияние. Через час ритмичного чтения одного и того же псалма их начало пошатывать, через два они уже двигались как сомнамбулы, а через три Симон понял, что они, сами того не осознавая, уже вошли в первый круг.

Еще поворот налево, еще переулок, замкнутый складами, – их стены покрыты сложным переплетением стальных лестниц и ступенек. Легкий маршрут. Она лишь надеется, что не опоздала.

— Ярко-красное пламя? Хорошо! Кто-то видит что-либо иное? Может, есть помехи?

— Сажа… — выдохнул один, — много сажи.

Девочка лезет. Стальные платформы звенят под ногами, но вокруг никого, и ей в любом случае плевать.

— Дыши на нее, — приказал Симон, — каждым словом псалма… и пусть она выгорит, как от порыва ветра. И пусть ваша сила, исходящая из Марсова «колеса», что на копчике, станет столь же чиста, как этот огонь!

Мальчишки — не только тот, что сказал о саже — принялись выдыхать слова еще резче, и Симону оставалось лишь поддерживать их движение ритмичным пением барабана.

Она должна его догнать. Должна.

«Скоро начнется оранжевый…»

Понятно, что Фома, жадный, как и все, кто хоть месяц побыл настоятелем, требовал от Симона прохождения всех 12-ти «стен Иерусалима» — строго по расписанным Иоанном Богословом цветам каменей, из которых эти «стены» сложены. Он даже притащил манускрипт с «Апокалипсисом»!

Потому что только что она видела…

— Читай, вникай и даже не думай ничего менять. Иначе как же они станут пророками?

Но Симон лишь рассмеялся.

Что видела? Она не знает. Не знает, кто он. Не знает, что будет делать, когда найдет его. Она – свидетель убийства, и хорошо знает, что бывает со свидетелями.

— Ты у кого помощи просишь? У меня или у Богослова?

— У тебя… — вздохнул Фома.

Взгляните хотя бы на трех мертвых городских стражников на улице где-то позади.

— Значит, не вмешивайся, — отрезал Симон, — разница между 7-ю и 12-ю ступенями не так велика. Главное, добраться до самого верха. И потом, эти детишки почти сутки огненной преисподней просто не выдержат. Закалки не хватит!

И, разумеется, Симон оказался прав. Обычные послушники, скорее всего, вечно голодные сироты или «божьи дети» безо всяких особых умений, уже теперь еле шевелились, а что будет с ними в конце, Симон даже не представлял.

Но незнакомец… Что-то в нем было. Что-то она заметила.

* * *

Едва Нил поднялся до нормального в это время уровня, вниз по реке пошли суда. И первым, кого увидел Теодор, был губернатор Фаюма.

Он…

— Ну, что, — сидя, уперев руки в колени, встретил его Теодор. — Какова сегодня цена предательства?

— А что я мог поделать? — побледнел губернатор. — Менас ему каждый шаг подсказывает. Да, еще эти евреи…

Он – выход. Он – спасение. Девочка чувствует это. У человека в маске есть цель, причина для того, чтобы быть здесь, повод, чтобы убить тех людей.

— Вот только не надо про евреев! — разъярился Теодор. — Когда евреи подошли, ты уже продался, как шлюха перед вавилонским храмом!

Губернатор опустил голову.

Возможно, тот же, что и у нее.

— Сколько у тебя судов? — понизив тон, спросил Теодор.

— Штук тридцать…

Когда она его увидела, внутри что-то всколыхнулось. Желание – потребность – в цели. Не просто месть, но что-то еще. Что-то… большее.

Теодор досадливо крякнул. После того, как мальчишек смыло сошедшей грязевой волной, а уцелевшие воины выбрались на берег, у него из двадцати тысяч оставалось около половины, однако, чтобы атаковать Амра, их надо было чем-то переправить на тот берег! У Теодора и в мыслях не было, что армия аравитян вмиг окажется на том берегу, а сам он останется здесь. Но вот беда, флот почти целиком ушел громить курейшитские морские крепости, и здесь, в Египте осталось не так уж много судов.

Крыши складов широкие и плоские, они влажно блестят – здесь скопилось воды по щиколотку. Девочка шлепает вперед, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание, пока ее глаза шарят по сторонам, выискивая любое движение, любой признак чужого присутствия.

«Отправлять частями?»

Это стало бы чистым самоубийством. Амр не был настолько глуп и дик, чтобы упускать возможность встречать каждую прибывающую партию на берегу и так же, частями, громить.

Пар от дыхания клубится перед лицом. Мускулы ноют. Голова кружится.

«Может, выше по течению переправить?»

Притворно перекинувшийся на сторону Амра губернатор города Абоит уже вернулся под могучую руку империи, и у него тоже были суда — пусть и немного. Одна беда: Теодор знал, что Нил вот-вот разольется, и с каждым новым днем переправа будет проходить все труднее и труднее, а когда он переправит на тот берег всех, война уже будет невозможной. Просто потому, что Нил станет настоящим кроваво-красным морем — от горизонта до горизонта[59], и все, кого не смоет, будут сидеть каждый на своей «кочке» — все четыре месяца половодья.

Она опоздала. Вокруг никого. Она одна на крышах, и город спит под ней.

«С другой стороны, Родоса Амру не взять, — подумал он, — а от канала, даже если он его захватит целиком, пользы без Родоса никакой…»

Человек в маске пропал.

— Хорошо, — вздохнул Теодор, — съезжу к дикарям на переговоры, и мы двинемся вниз по течению. Придется ждать окончания разлива в Никее[60]. Там же и ополчение начнем собирать.

* * *

Крыши фабрик время от времени прерываются высокими дымоходами, их кирпичи черны и скользки. Девочка бредет вперед, ноги заплетаются, и она хватается за ближайший дымоход, чтобы не упасть. Силы вдруг покидают ее, улетучиваются, как остатки дождя вокруг.

Оранжевое пламя мальчишки прошли, как по маслу — сказался возраст. Едва они поняли, что за мощь и сласть таится в том «колесе», что лежит в двух пальцах ниже пупка, их лица порозовели, а в смотрящих в пустоту перед собой глазах появилось удовольствие. А вот на желтом, цвета власти, пламени застряли все. Затюканные послушники никак не могли избавиться от всплывающих языков иноцветного огня, и когда Симон провел их туда, где власть — естественное состояние, а «под ложечкой» уже не сосет, он и сам был мокрым от напряжения.

А потом пришел черед изумрудно-зеленого пламени, и Симон проклял все. Редко встречающееся в природе пламя цвета любви и в мире людей числилось большой редкостью. Давно уже не видевшие не то чтобы любви, но даже человеческого к себе отношения юные монахи видели, что угодно, но не тот чистый смарагдовый цвет, которым полыхает свободное от ненависти сердце.

Она его потеряла. Это ее ошеломляет, и она сама не может объяснить почему. Но отчасти она это понимает – потому что всего на пару секунд видела что-то еще.

«Ну, вот… а Фома хотел, чтобы я их двенадцатью стенами — по Богослову — в Иерусалим повел…»

Другую жизнь. Другое будущее.

Если бы Симон пошел на это, ребятишкам пришлось бы искать в своем сердце не только чистый смарагд любви, но еще, как минимум, два оттенка — хризолита и хризопраса. А они и так уже были на последнем издыхании. Отроки настолько обессилели в попытках выдохнуть из себя и нещадно сжечь все, что не похоже на цвет чистого смарагда, что начали спотыкаться, и Симон с неудовольствием признал, что мальчишек пора укладывать на ковры — иначе собьют дыхание[61].

— Все! Стоп, стоп! — хлопнул он в барабан со всей силы. — Всем лечь головами в центр! Псалма на прерывать ни на миг! Продолжаем!

Будущее, которое могло достаться ей.

Послушники попадали, как сказано, и Симон тут же накрыл их верблюжьими одеялами; уж он-то знал, сколь нестерпим потусторонний озноб, если ты остановился.

— Псалом не прерывать! Неужели вы никого не любили?! Ну! Вспомните тех, кто остался там, далеко…

Когда дыхание замедляется, девочка соскальзывает по дымоходу и оседает на крышу. Закрывает глаза, чувствуя под веками соленое тепло. Задерживает дыхание, начинает считать, велит себе забыть всё. Ведь жизнь, какая бы то ни было, продолжается. Три человека, которых она хотела убить, мертвы, а сама она в безопасности, потому что те люди пали не от ее руки.

И тогда тот, что вечно вставлял свое слово самым первым, разрыдался. Конечно же, он знал, что это, и Симону даже не пришлось прикрывать глаза, чтобы видеть полыхнувший из его четвертого «колеса» — точно в линию с сердцем — чистый смарагдовый пламень.

* * *

Но почему-то это ее не утешает.

Амр встречал парламентеров прямо в Трое, в зале для комендантских приемов и сразу отметил главное: Теодор ему не ровня. Главный полководец Византии определенно еще не переступал через страх смерти — своей, не солдатской.

А потом она открывает глаза и видит убийцу в нескольких сотнях ярдов впереди, на краю крыши, откуда он смотрит на что-то внизу.

— На что ты надеешься, варвар? — сурово сдвинул брови полководец.

— На волю Аллаха, — пожал плечами Амр, — на что же еще?

Потом он отталкивается от края и пропадает из вида.

— Ты хочешь сказать, твой Аллах поможет тебе победить Византию? — саркастично поднял бровь Теодор.

— Почему только мой? — удивился Амр. — Разве ты сам не веришь в Единого?

Что ж, в конце концов она его нашла. Ей кажется, что погоня длилась долгие часы, и уже брезжит рассвет, когда она добирается до финальной цели – это убежище убийцы. Там, на другой стороне улицы, он прыгает с крыши на балкон, а потом проскальзывает в разбитое окно разрушенного здания.

Полководец поперхнулся.

— Не твое дело, варвар, в кого я…

Эта часть Дануолла оставлена на произвол крыс, и пока еще она не превратилась в руины целиком, но это произойдет совсем скоро. Девочка не зашла бы сюда по своей воле. Дануолл – опасный город, особенно для таких как она, но это место – совсем другое дело.

Но Амр не дал ему досказать.

Это гиблое место.

— И разве победа Единого над Византией, над Аравией, да над кем угодно… не должна радовать каждого, кто в Него верит? Тебя в том числе?

Теодор открыл рот да так и замер.

Несмотря на это, девочка не колеблется и следует за убийцей: пробирается той же дорогой, спрыгивает на балкон и лезет в окно.

— Твоя империя нарушила главные заповеди, которые нам оставил Господь, — напомнил Амр. — Ты не можешь этого отрицать.

Теодор мгновенно собрался и поджал губы.

Внутри мрачно и сыро. Сбитый ковер под ногами гниет, сломанные столы завалены плесневеющими бумагами – в далеком прошлом здесь был какой-то кабинет.

— Это ты нарушил закон, а не империя.

— Да, — легко согласился Амр, — с того дня, как умерли принцесса Мария и сын пророка Ибрахим, я — преступник перед людьми. Но не перед Ним.

Девочка замирает, прислушивается, но ничего не слышит. Дверь перед ней открыта. Она подходит к ней и оказывается в разваливающемся коридоре. Оглядывается, потом выбирает направление и идет.

Теодор насупился.

— Скажи, брат, — подался вперед Амр, — ты знал, что в Аравии умирают люди? Мои люди. Люди Аиши. Люди Сафии. Люди Пророка.

Остальное здание в таком же состоянии. Чем бы здесь ни занимались, это было что-то прибыльное. Коридоры завешаны множеством больших картин – вспухших, как и деревянные стенные панели, от бесконечной сырости. Стены поедает наползающая волна черного грибка.

Полководец молчал.

— Конечно, ты знал, — закивал Амр, — вы все знали. Но вы продали нас за горсть перца и корицы. Потому что вы забыли то, что заповедал человеку Бог.

Может, здание и пустое, но признаки жизни здесь встречаются. Некоторые комнаты вычистили, заставили рядами коек; другие превратили в чуланы, забили ящиками и бочками.

Теодора передернуло.

— Уж, не ты ли собираешься нас учить Его словам заново?

В животе урчит, когда она заглядывает внутрь одной из комнат. Там еда, много еды. «Достаточно, чтобы прокормить маленькую армию», – думает девочка.

— Нет, — покачал головой Амр, — все, чему вас надо научить заново, уже сказал Мухаммад. А я только воин. Но, будь уверен, я прослежу, чтобы каждый человек, которого я встречу, знал, что слово Единого не погибло вместе с твоей совестью.

* * *

Она медлит. Может, маленькую пропажу не заметят? Кажется, что здесь пусто – ну, не считая ее и человека в маске, который рыщет где-то рядом. Потом решает, что это не стоит риска и потери времени.

То, что Ахилл мертв, Ираклий узнал, как только добрался до разгромленной приливной волной Александрии — от обычного судейского чиновника.

— Тело обыскали? — первым делом поинтересовался Ираклий. — Там были бумаги.

Она должна найти свою добычу. Должна.

— Обыскали, император, — кивнул чиновник, — никаких бумаг на теле не оказалось.

— А кто убил? Что скажете?

Девочка отворачивается от входа в комнату и возвращается в коридор, потом спускается по лестнице к другим комнатам этажом ниже. Здесь пространства больше; у нескольких кабинетов сломали стены, чтобы получился большой прямоугольный зал. В нем расставлены несколько манекенов на вращающихся стойках, в их вытянутых руках – деревянные панели. На некоторых панелях нарисованы мишени, и такие же – на лбу и груди кукол.

Чиновник хмыкнул.

— Знаю точно, что это не разбойники. Вашего посыльного пытали. Они видели, что у него нет языка, и явно хотели заставить что-то написать. Правая рука была в чернилах. Более ничего сказать не могу. Сами понимаете, что здесь творилось.

На длинном низком верстаке вдоль стены девочка видит четыре арбалета – три маленьких модели для одной руки и версия побольше, – готовых к бою. Рядом с арбалетами – пригоршня болтов и короткий меч в ножнах.

Ираклий обвел взглядом самый богатый город Ойкумены. Пустое место там, где стоял маяк. Рухнувший театр. Дома без крыш. Пустые, покрытые илом улицы. Ираклий хорошо представлял, что здесь творилось, — ад. Однако то, что у Ахилла отняли папирусную четвертушку с адресом Елены, грозило обернуться еще худшим.

Ираклий поблагодарил чиновника и повернулся к градоначальнику.

Комната для тренировок. Возможно, она не ошиблась насчет армии.

— Что с Теодором и Амром? Хоть что-нибудь известно?

— Амр грузит зерно, — сразу ответил тот. — Купеческое берет в долг под честное слово, а твое, император, объявил военной добычей и конфисковал, чтобы кормить рабочих.

И тут девочка понимает, что убийца стоит сзади… Именно понимает, а не слышит. Это сродни ощущению присутствия, когда в пустой комнате вдруг оказался кто-то еще, кроме тебя.

— Каких рабочих? — не понял Ираклий.

Градоначальник неловко кашлянул.

Она поворачивается. Смотрит, как мужчина стягивает маску, схватившись за банку-респиратор. Его короткие волосы гладко зачесаны назад. Страшный шрам сбегает по правой стороне лица, от лба к челюсти. Глаза горят холодным огнем.

— Он восстанавливает Траянский канал.

Ираклий обмер. Этот варвар вел себя так, словно пришел сюда навсегда!

Она не отшатывается. Не отворачивается. Не издает ни звука.

— А что с нашим флотом? И вообще с походом? Какие известия?

– Ты следила за мной, – говорит он. – Нашла это место, и теперь не умоляешь о пощаде и не бежишь.

— Флот большей частью уцелел, — кивнул градоначальник. — Как мне пишут, морские крепости курейшитов, как и предполагалось, защищать некому, поэтому их просто жгут. Часть флота благополучно дошла даже до Хинда. Еще неделя-полторы, и вся индийская торговля станет нашей.

Ираклий отпустил градоначальника и задумался. Формально он одерживал верх: взятие пролива под контроль теперь дело нескольких дней, а с каналом Амр ничего сделать не сможет — просто потому, что путь из Нила загораживает неприступный Родос. Был там правда еще один небольшой канал из моря в Нил — от Бусириса, но в том, что в Амр в этот город не войдет, Ираклий был уверен. Просто потому, что через неделю вся Нильская долина превратится в море. И, тем не менее, Ираклий тревожился. Как пропажа Елены, так и смерть Ахилла были крайне тревожными сигналами Сверху, а он всегда прислушивался к подобным сигналам.

Девочка поднимает подбородок и делает шаг вперед.

* * *

– Мне некуда бежать, – говорит она, – да и незачем, сказать по…

Голубое пламя Иерусалима будущие пророки прошли относительно легко, — уж говорить и петь их в монастыре научили, хотя, конечно же, с тем, что исходило от Мухаммада, их расположенные чуть ниже гортани мистические «колеса» голубого сияния ни в какое сравнение не шли. Ну, а на пламени цвета индиго взвинченных мальчишек — одного за другим — поразил истерический приступ. И лишь когда он погрузил их в царственный аметистовый цвет, наступила тишина.

Нет, они, разумеется, все так же бормотали псалом, а Симон все так же бил в барабан, однако фиолетовое сияние последнего шквала огня, последней — аметистовой — стены, закрывающей Иерусалим от смертного человека, источало такой глубокий покой, такую царственную величавость, что Симону даже показалось, что все позади.

Слова умирают на языке. Человек протягивает руку, ладонью вверх, чтобы она взялась за нее и последовала за ним. Вот только…

«Или нет?»

Симон мог наблюдать только внешние, самые общие проявления их пути, но когда тишина стала всеобъемлющей, стало ясно, что мальчишки в Иерусалим прошли — все, до единого.

Вот только это не тот, за кем она следовала. Нет ни куртки с капюшоном, ни тяжелых перчаток, ни толстых ремней, перечеркивающих широкую грудь. Тот, кто стоит перед ней, – маленький и худой, его волосы черные и блестящие, на лбу теснятся кудри. Лицо озарено синим светом, исходящим из ниоткуда.

— Господи! Кто ты?! — испуганно вскрикнул один из послушников.

Симон прищурился. Он уже видел, кого архангел Джабраил выбрал в числе первых.

Его глаза бездонные, непроницаемо черные.

— Не бойся, — подбодрил он мальчишку, — доверься ему. По сути, он это — ты сам.

Послушника выгнуло, и Симон невольно собрался в комок; именно в этот миг архангел вскрыл будущему пророку грудную клетку, чтобы вынуть и обмыть его слабое, местами черное человеческое сердце в светлых струях источника Зам-Зам.

Мужчина смеется. Она падает на колени. Позади него комната растворяется, и девочка видит бесконечное клубящееся ничто, окружающее твердую металлическую скалу, на которой он стоит.

«Пора…» — понял Симон.

Его собственное сердце глухо колотилось. Кто-кто, а уж Симон понимал, во что ввязывается.

Она знает его; знает это место.

— Спроси Джабраила, — глухо попросил он, — как мне найти Елену.

— Так же, как ты зажег небо… — сипло выдавил мальчишка.

В Бездне стоит Чужой и протягивает ей руку.

Симон обмер, и в следующий миг земля дрогнула, грудь юного пророка опала, а рядом лежащий послушник выгнулся — точно так же.

— Господи Боже! Ты кто?!

– У нас осталось незаконченное дело, Билли Лерк, – говорит он.

— Не бойся, — торопливо вмешался Симон, — это архангел. Спроси его, как сделать Елену Царицей Цариц.

Парня затрясло, и тут же снова дрогнула и земля, а Симон сжал стучащие зубы. Джабраилу определенно не нравилось вмешательство обычного проводника, которым являлся сейчас Симон, в его отношения с пророками.

Она чувствует ползущий по спине холод, потом слышит треск – звук расщепляющегося дерева, звук вскрывающегося льда на поверхности озера.

— Она и так Царица Цариц…

Симон оторопел, — выходило так, что Елену не придется возводить на имперский престол, и тут же выгнулся третий послушник.

Билли смотрит вниз и видит, как черный металлический валун двигается, и окаменение поднимается по ее ногам, покрывает их, преобразует ее плоть и кость в саму Бездну. Чернота поднимается по телу дюйм за дюймом.

— Уф-ф-ф…

Симон сжался. Он часто водил монахов сквозь слои погруженного в морок бытия, но это никогда не сопровождалось такими ясными знамениями. А главное, Симон прямо сейчас использовал в своих целях тех, кто уже не принадлежал миру. За такое могли и покарать.

Она тянется к Чужому, но ее рука и ладонь уже окаменели.

— Спроси Джабраила, — через силу заставил себя потребовать он, — что мне с ней делать? Зачем Елена пришла в мир?

— Елена… родит… Спасителя… — внятно произнес только что ставший пророком юнец.

Она кричит, и мир темнеет. Единственное, что она слышит, – смех Чужого.

Симон опешил. Он знал, что Спасение невозможно. Да, пророки регулярно предрекали приход Спасителя. Да, он регулярно приходил — строго по пророчествам. Но Всевышний долго слова не держал и снова принимался карать.

— А если пророчества не исполнить?..

1

И в тот же миг Симона подбросило вверх и ударило спиной о стену.

* * *

ДАНУОЛЛ, ГРИСТОЛЬ

Когда тряхнуло в третий раз, Амр вышел во двор и взобрался на толстую крепостную стену — как раз напротив Родоса. Комета так и висела над землей, и от нее время от времени отделялись тонкие, мигом исчезающие за горизонтом огненные нити.

— Что, Амр, боишься?!

4-й день месяца Ветра, 1853 год

Амр оторвался от созерцания небес и нашел взглядом крикнувшего. На крепостной стене, на той стороне канала — точно напротив — стоял Феодосий, комендант Родоса.

— Иногда жутковато… — честно признал Амр.

Билли Лерк резко проснулась. Сердце громко стучало в груди, пар от дыхания клубился в холодном воздухе маленькой комнатки, что стала для нее – по крайней мере временно – домом.

— Наши мудрецы говорят, это всего лишь камни, — громко проговорил Феодосий. — Только раскаленные, такими иногда плюются горные свищи.

Она села и сбросила одеяло. Несмотря на прохладу, ей было жарко, кожу покрывал липкий пот. Когда сердце немного успокоилось, Билли надула щеки и судорожно потерла лицо ладонями.

Амр пожал плечами. Он слышал от умных людей, что это падающие звезды. Но и это предположение его не устраивало. Будь то камни или звезды, но прежде чем упасть с неба, они должны были сначала где-то висеть. Однако то, что тяжелое не может просто висеть в воздухе, у них в деревне понимали даже дети.

— Ваши мудрецы не все знают, Феодосий, — развел он руками, — они сказали бы, что и я — всего лишь варвар.

Снова этот сон.

— А это не так? — усмехнулся комендант Родоса.