— Ты знал! Папа, а ты почему не пошел? Там было так здорово!
– Сними эту тряпку, – приказал он, дергая за подол ее ночной рубашки.
— Не знаю. С утра играл в сквош, потом съездил к бабушке, потом готовил ужин. К тому же я не совсем уверен, что это правильно.
– Мне холодно.
— Но, папа, это же абсолютное варварство — то, что они хотят сделать! Об этом все знают!
– Я понял, что тебе холодно. Раздевайся.
— Может быть. А может быть, и нет. Честно — не знаю. Расскажи, что там было, в парке.
— Если бы ты пошел, ты бы уже ни в чем не сомневался!
– Ну уж нет, ночнушка останется на мне.
— Утром, — говорит он, стараясь направить разговор в мирное русло, — я видел, как собираются колонны. Грандиозное зрелище. И все, кажется, были очень довольны тем, что делают.
– А если я попрошу по-хорошему? – Он забрался на нее сверху.
Дейзи морщится. Едва войдя в родительский дом, она уже не может вынести, что кто-то здесь с ней не согласен. Она накрывает его руку своей. Руки у нее, в отличие от отца и брата, маленькие, изящные, на тыльной стороне ладони еще сохранились крохотные детские ямочки. Пока она говорит, Генри смотрит на ее ногти и с облегчением подмечает, что они в прекрасном состоянии: длинные, чистые, покрытые прозрачным лаком. Когда жизнь у человека идет наперекосяк, ногти выдают это первыми. Он молча сжимает ее руку в своей.
– Фигушки!
Дейзи разражается речью. Как видно, она тоже много думала о предстоящей войне. Она излагает то, что говорилось в парке, что оба они читали и слышали уже сотню раз: мрачные предположения, от частого повторения ставшие почти реальностью, пессимистические прорицания. Снова он слышит, что, по прогнозам ООН, бомбежки и голод приведут к гибели полумиллиона иракцев и появлению трех миллионов беженцев, что ООН распадется, мировой порядок рухнет, Багдад будет полностью разрушен, что с севера в Ирак вторгнутся турки, с востока — иранцы, с запада — израильтяне и пожар войны распространится на весь регион, что Саддам, зажатый в угол, применит химическое и биологическое оружие — если оно у него есть, что, кстати, не доказано, как и его связи с «Аль-Каедой», — что американцев не интересует демократия, они не станут вкладывать в Ирак средства, а просто разместят там свои военные базы, начнут качать нефть и превратят страну в свою колонию.
Он нырнул под простыни, под подол ее ночной рубашки. Она засмеялась. Дэн нежно укусил ее за живот.
– Через что приходится проходить ради того, чтобы пристроить ненадолго шишку, – сказал он приглушенным голосом.
Она говорит, а он смотрит на нее с нежностью и некоторым удивлением. Не успела войти — и уже спорит. Обычно Дейзи политикой не интересуется. Может быть, в этом источник ее необычного волнения? Она раскраснелась, глаза блестят, перечисление ужасов войны в ее устах звучит словно список победных трофеев. Ужасы, о которых она говорит, наполняют ее восторгом, словно с каждой фразой она поражает дракона. В «ударных» местах она чуть сильнее давит на его руку, словно стараясь его разбудить. Преувеличенно скорбно кривит губы: почему же он никак не поймет, что она права?
– Ты мудозвон! – бросила она. До Дэна она бы никогда не сказала мужчине подобное. Он что-то в ней изменил, сделал более открытой. С Дэном было весело. Он припал губами к ее животу и громко выдохнул, породив неприличный звук. Мардж захихикала от щекотки.
Что ж, Генри готов к битве.
– Перестань, – попросила она. – Это не смешно.
— Все это — просто предположения, — отвечает он. — Почему я должен им верить? А что, если война окончится в несколько дней, ООН не развалится, не будет ни голода, ни беженцев, ни вторжения соседей, Багдад не сровняется с землей, а жертв будет меньше, чем Саддам убивает за год? Что, если американцы вложат деньги в восстановление страны, постараются установить там демократию, а затем уйдут, потому что в следующем году у них президентские выборы? Что-то мне подсказывает, что и тогда ты не передумаешь и не сможешь объяснить почему.
– А с чего должно быть смешно? Я тут, вообще-то, потрахаться пытаюсь. – Он встал из-под одеяла и начал расстегивать ее ночную рубашку. Как обычно, его пальцы двигались жутко неуклюже.
Она отстраняется, в глазах ее тревожное удивление:
– Нет, подожди, – осадила его она. – Да погоди же! Я хочу, чтобы ты сделал для меня только одну вещь. Одну-единственную!
— Папа! Ты что, за войну?!
Он пожимает плечами.
– Гос-с-споди. И какую же?
— Ни один разумный человек не может быть за войну. Но возможно, лет через пять мы увидим, что все обернулось к лучшему. Я хочу, чтобы Саддама сместили. Ты права, это может окончиться катастрофой. Но может и стать концом катастрофы и началом чего-то лучшего. Все дело в результатах, а результаты мы предсказать не можем. Вот почему я не могу представить себя в этой колонне.
– Всего одну, прежде чем ляжем.
– Я уже лежу на тебе, если не заметила.
Удивление ее превращается в гнев. Генри снова наполняет свой бокал и предлагает ей, но она молча качает головой, ставит свой бокал на стол и отходит на шаг назад. «С врагами не пьем».
– Я в курсе. Я не об этом.
— Ты ненавидишь Саддама, но ведь он ставленник американцев. Они его поддерживали, они его вооружали.
– А о чем тогда?
— Да. А еще — французы, русские и англичане. И это была большая ошибка. Мы предали иракцев, особенно в девяносто первом, когда они готовы были свергнуть баасистов и ждали только нашей поддержки. У них был шанс.
– До того как мы приступим, не мог бы ты сперва подложить в огонь немножко дров? Иначе я здесь околею. Прошу! – Она состроила ему жалобные глазки. Обычно это помогало – сработало и сейчас.
— Значит, ты за войну?
– Ладно-ладно. Устроим. Где тут вся эта фигня для растопки хранится?
— Я же говорю: нельзя быть за войну. Но война может оказаться меньшим злом. Подождем лет пять и посмотрим.
– Кажется, прямо перед печкой. – Потом она как можно более застенчиво добавила: – Спасибо, Дэн.
— Какой типичный ответ!
– «Спасибо, Дэн», – передразнил он. – Какая же ты фальшивка, ты бы знала.
Он неуверенно улыбается:
Она шлепнула его по заднице. Не утруждая себя процедурой надевания халата, Дэн подошел к двери и выглянул в темную кухню. Дверь Ника была закрыта, а в самой гостиной свет погас. Кажется, никого. В струившемся из спальни слабом свечении Дэн на цыпочках подошел к печке и отворил дверцу. Внутри почти все прогорело – золы накопилась гора, а из всех поленьев уцелело одно-единственное жалкое бревнышко. Мардж была права: к утру они основательно продрогнут с таким запасом.
— Для чего типичный?
— Для тебя.
Он протянул руку, поднял с пола кедровое полено и просунул его в топку. В доме не было слышно ни звука. Даже жутковато как-то. Дэн решил подбросить в огонь еще полено и раздраженно поморщился, когда нечаянно зацепил его краем угол дверцы топки – та на весь дом лязгнула. Нет, тут быстро вопрос не решить. Очень осторожно он извлек из ящика самую крупную чурку и плавно погрузил ее в горнило.
Не о такой встрече он мечтал: как бывало и прежде, спор переходит в ссору. Он отвык спорить, утратил хватку. Что-то давит на сердце — или просто болит синяк на груди? Он почти допил второй бокал шампанского; Дейзи едва прикоснулась к первому. Она больше не скачет по комнате: прислонилась к дверному косяку, скрестила руки на груди, на эльфийском личике застыл гнев. Он поднимает брови, и она отвечает на невысказанный вопрос:
Лишь сделав это, он заметил, что поленья легли вплотную друг к другу – разумеется, так они гореть не будут. «Вот дерьмо», – раздраженно подумал Дэн и заозирался, ища кочергу. Та лежала у стены, рядом с буфетом. Орудуя ею как можно деликатнее, Дэн стал ворочать поленья, образуя меж них зазор, достаточный для прохождения потоков воздуха. Наконец он отложил кочергу, глубоко вздохнул и глянул внутрь печки, чтобы проверить, насколько весь этот труд окупился.
— Ты говоришь: пусть начинают войну, а мы посмотрим, что из этого выйдет через пять лет. Если все будет хорошо — ты за войну, а если нет — ты ни за что не отвечаешь. Ты взрослый образованный человек, живешь в так называемой демократической стране, и наше правительство втягивает нас в войну. Если ты считаешь, что они правы, так и скажи, отстаивай свою позицию, не снимай с себя ответственность! Посылаем мы войска или нет? Это решается прямо сейчас. Да, нам приходится строить догадки о будущем — так всегда бывает, когда делаешь выбор. Это называется «думать о последствиях». Я против войны, потому что уверена, что ничего, кроме горя, она не принесет. А ты думаешь, что из этого выйдет что-то хорошее, но не желаешь защищать то, во что веришь!
Из-за ночной тишины ему показалось, будто своими манипуляциями он всех здесь перебудил. Тут уж ничего не попишешь – в провинции почти всегда тихо. Он поймал себя на мысли о том, что тишь да гладь непременно начали бы действовать на нервы, вздумай он задержаться тут подольше.
Подумав, он отвечает:
Ага, кора уже загорелась, а значит, вскоре займутся и сами поленья. Ну что ж, самое время возвращаться к Мардж, бурить влажные месторождения. Он затворил дверцу топки, накинул защелку – и в тот же миг услышал, как совсем рядом скрипнула половица.
— Ты права. Я понимаю, что могу ошибаться.
Отчетливо осознавая, что кто-то стоит прямо за спиной, Дэн сглотнул слюну. Его бросило в холод. Прилив адреналина подсказывал, что в такой ситуации только и остается, что обернуться, и он это сделал.
Это признание, вместе с мягким, уступчивым тоном, каким он это произнес, только распаляет ее гнев.
– Неплохая у тебя задница, – с улыбкой заметила Карла, подходя к холодильнику. – Ищешь, чем горлышко смочить?
— Тогда зачем так рисковать? Как же принцип «не навреди», которому ты всегда следовал? Раз уж ты посылаешь на Ближний Восток сотни тысяч солдат, так, по крайней мере, должен точно знать, что делаешь! А эти тупые алчные скоты в Белом доме не знают, что делают, они понятия не имеют, во что нас втравливают, и я поверить не могу, что ты на их стороне!
Пероуну уже с трудом верится, что пять минут назад они говорили о чем-то другом. «Типично для тебя!» — больно царапает ему сердце. Быть может, живя в Париже, она решила посмотреть на отца со стороны, и то, что увидела, ей не понравилось. Но нет, лучше так не думать. Все нормально, все идет как положено. Они всю жизнь спорили, и всегда — о мировых проблемах. Он присаживается на табурет у стойки, жестом приглашает ее сесть рядом. Но она этого словно не замечает: скрестила руки на груди, лицо непроницаемо. За годы профессиональной практики он привык отвечать на гнев пациентов усиленным, утрированным спокойствием и мягкостью, но с Дейзи такой номер не проходит — эта его манера только сильнее ее злит.
– А… да нет, нет, – забормотал Дэн, чувствуя, как колошматит в груди сердце. Карла открыла дверцу холодильника. Вырвавшийся изнутри поток света сделал ткань ее халатика почти прозрачной. Дэн наблюдал за ней, подбирая слюнки. Грудь у Карлы была полнее, чем у сестры, а бедра немного шире. Стоя там, она выглядела потрясающе.
— Послушай, Дейзи, если бы это зависело от меня, войска к иракской границе и близко бы не подошли! Сейчас не самое лучшее время развязывать войну с арабским миром. Тем более мы так и не придумали, что делать с палестинцами. Но война будет, и будет независимо от того, что скажет ООН и что скажет правительство. Никакие демонстрации тут не помогут. И есть у Саддама спрятанное оружие или нет его — тоже неважно. Вторжение будет, и в военном смысле оно не может не кончиться победой. Саддаму придет конец, придет конец одному из самых отвратительных режимов в мире, и я этому только порадуюсь.
– Ты сама не так уж и плоха, – наконец нашелся он с ответом.
— Ага. На место Саддама придут американские снаряды, обычные иракцы будут гибнуть так же, как сейчас, но тебя это порадует — значит, все прекрасно!
Карла налила себе яблочного сока, опустила взгляд вниз, к груди.
— Подожди минутку… — говорит он, пораженный несправедливостью ее слов и резкостью тона. Но она его не слушает.
– Спасибо, – откликнулась она и закрыла дверцу.
— И ты воображаешь, что мы что-то выиграем? Да нас возненавидит весь арабский мир! Все эти молодые арабы, которые не знают, чем себя занять… Да после такого они все поголовно станут террористами…
Дэну запоздало стало неловко.
— Об этом волноваться поздно! — перебивает он ее. — Через афганские тренировочные лагеря уже прошли сотни тысяч молодых арабов. На твоем месте я бы порадовался, что хотя бы с этим покончено!
– Ну, мне пора идти, – сказал он. – Хотел вот подбросить несколько поленьев в топку. Но как же ты меня напугала! Ладно, спокойной ночи.
Произнося эти слова, он вспоминает, что Талибан был ей ненавистен, так что этот упрек необоснован, и спрашивает себя: к чему все это? Ожесточенный спор, повышенные тона, передергивание в полемическом запале — к чему все это? Почему бы просто не позволить ей думать, как она хочет? Зачем ссориться? Но он уже не может остановиться: кровь его кипит, несмотря на обманчиво спокойный тон, а страх и гнев, затмевая мысли, влекут его к схватке. Что ж, они будут сражаться — во имя армий, которых никогда не видели, о которых почти ничего не знают.
– Спокойной ночи, – эхом повторила Карла.
— Значит, будут другие! — отвечает Дейзи. — И когда в Лондоне начнутся взрывы, ты пожалеешь о том, что защищал войну!
Закрыв за собой дверь, Дэн выдохнул и сообщил:
— Если я защищаю войну, придется тебе согласиться, что ты защищаешь Саддама!
— Что за гребаная чушь!
– Сиськи у твоей сестры, конечно, огонь.
Ругательство из ее уст поражает Генри — и в то же время его охватывает прилив какой-то дикой радости, словно бремя, давившее его весь день, наконец-то скинуто с плеч. Дейзи побледнела: в неярком кухонном свете на ее лице четко проступают несколько веснушек. Она больше не склоняет голову набок, как обычно во время споров, нет, сейчас она яростно смотрит ему прямо в лицо.
Мардж стянула с себя одеяло. Дэн порадовался тому, что она наконец-то избавилась от дурацкой ночной рубашки.
Пероун желает казаться бесстрастным. Отхлебнув шампанского, он спокойно замечает:
— Я хочу сказать вот что. Если мы хотим свергнуть Саддама, плата за это — война. Если мы не хотим войны, плата за это — сохранение режима.
– Лучше, чем эти? – спросила она.
Ему кажется, что он сделал шаг ей навстречу, но Дейзи, очевидно, так не считает.
— Это мерзко и бесчестно! — восклицает она. — Мерзко и бесчестно называть нас сторонниками Саддама!
– Просто другие, – ответил он и залез на нее сверху.
— Однако ты делаешь именно то, чего хочет он: требуешь, чтобы его оставили у власти. И ведь это ничего не решает. Рано или поздно с Саддамом или с кем-то из его жутких сынков придется что-то делать. Даже Клинтон это понимал.
* * *
— Так ты считаешь, мы лезем в Ирак, потому что другого выхода нет? Папа, я не узнаю тебя! Что за чушь! Ты же прекрасно знаешь: в Америке сейчас все решают эти экстремисты-неоконы. Чейни, Рамсфелд, Вулфовиц. Они всегда мечтали захватить Ирак. И одиннадцатое сентября дало им шанс убедить Буша. Помнишь, какую внешнюю политику он вел до того? Тише мыши сидел! Но Ирак никак не связан ни с одиннадцатым сентября, ни с «Аль-Каедой»; даже никаких доказательств пресловутого биологического оружия! Ты хоть слушал вчера речь Бликса? Неужели тебе не приходит в голову, что, напав на Ирак, мы сделаем именно то, чего хотят от нас те, кто взорвал самолеты в Нью-Йорке, — сорвемся, заработаем себе еще больше врагов в арабском мире, радикализируем ислам? Да еще и избавим их от старого врага — безбожного тирана-сталиниста!
Карла смотрела, как за дверью погас свет. «Дэн симпатичный парень», – подумала она. Она ничуть не покривила душой, отзываясь о его заднице. Ей нравилось, что у Мардж есть чутье на физически привлекательных мужчин. Интересно вот только, этот красавчик хоть чего-нибудь добьется по жизни?
— Интересно, когда мы уничтожили их тренировочные лагеря, свергли Талибан в Афганистане, гоняли бен Ладена, как зайца, по всему Ближнему Востоку, разрушили их финансовые потоки, посадили за решетку сотни их ключевых фигур — они тоже именно этого от нас хотели?
Она тут же одернула себя: «Брюзжишь совсем как мать».
Да, мать определенно не потерпела бы в доме ни одного из всех собравшихся здесь мужчин. Писатель, актер… и кем там был этот Дэн – дизайнером? Сплошь всякая богема и творческие личности, люди с непостоянным заработком – горе в будущей семье. Ей самой казалось, что из всех них один только Джим смог бы поладить с ее родительницей. Беда-то в другом – Карле не очень-то хотелось полагаться на этого парня, точно на пуп земли. Если он уже сейчас завзятый мегаломаньяк (на что указывало слишком многое), до чего высоко задерется его нос, когда он сколько-нибудь прославится и разбогатеет!
— Хватит перевирать мои слова! — Голос ее звенит от гнева. — Против борьбы с «Аль-Каедой» никто не возражает. Мы говорим об Ираке. Интересно, почему все мои знакомые, выступающие за эту чертову войну, старше сорока? Может быть, все дело в возрасте? Старики мечтают побольше людей утащить с собой в могилу?
Но уж в трудолюбии Джиму точно нельзя было отказать.
Ему вдруг становится очень тяжело. Скорее бы кончился этот спор. Ведь еще десять минут назад она обнимала его и говорила, что любит… и он еще не видел рисунка на обложке ее книги…
Кино было всей его жизнью. Даже в постели он обожал отыгрывать вздорные роли. Карла не возражала. Более того, это ей даже нравилось. Нравилось побыть кем-то, кроме сильной независимой женщины, выпестованной в себе за долгие годы.
Но остановиться он уже не может.
Во всем, кроме сексуальных утех, Джим стремился произвести положительное на все сто процентов впечатление. Если где-то предоставлялся шанс угодить или понравиться другим – он угождал и, как следствие, нравился. Нет, попадались, конечно, люди, кому вся эта сладость стояла поперек горла. Такой тип и воды не замутит, выносили они вердикт – и ведь ее это его качество тоже подчас раздражало.
— От смерти не убежишь, — отвечает он. — В тюрьмах Саддама содержатся двести тысяч заключенных, поговори с ними о смерти. Или с теми, кого пытают в Абу-Грайб. И позволь задать тебе один вопрос: почему среди двух миллионов идеалистов, вышедших сегодня на площадь, я не видел ни одного плаката, не слышал ни одного лозунга против Саддама?
В постели же Джим вел себя агрессивно или даже жестоко. Карла давно привыкла к царапинам, ссадинам и укусам – кожу, конечно, портит, но, будь она проклята, если это не заводило. Чувство того, что ею помыкает кто-то более сильный и властный, будоражило ее до мелкой дрожи.
— Саддам — чудовище, — отмахивается Дейзи. — Это само собой разумеется.
Внезапно она почувствовала, что пора возвращаться в постель.
— Нет, не само собой. Вы об этом забываете. Иначе почему, ты думаешь, эти ребята в парке танцуют и поют? Геноцид, пытки, массовые захоронения, аппарат госбезопасности, криминальное тоталитарное государство — все это не повод для песен и плясок, тебе не кажется? Но вы об этом ничего и знать не хотите. Поколению «ай-под» на все наплевать — лишь бы им и дальше позволяли кататься по всему свету дешевыми рейсами, оттягиваться в клубах и смотреть реалити-шоу. Но если ничего не делать, халява кончится. Вы молоды, полны сил, никому не желаете зла и воображаете, что вас не за что ненавидеть? Ошибаетесь. Этим фашистам от религии вы отвратительны. Думаешь, почему подкладывали бомбы на Бали? Потому что там веселилась молодежь. Радикальный ислам ненавидит вашу свободу.
— Папа, — с брезгливой гримаской притворного сожаления отчеканивает Дейзи, — мне, право, очень жаль, что ты так близко к сердцу принимаешь свой возраст. Но взрывы на Бали устраивала «Аль-Каеда», а не Саддам. И все, что ты сейчас сказал, не имеет ровно никакого отношения к вторжению в Ирак.
Выпив еще немного сока, она решила все-таки не торопиться. Чем дольше ждешь, тем больше хочется. Она мысленно представила себе, как он, голый, лежит поверх одеял на раздвижном диване и тихо скрипит зубами: ну где ты там шляешься! Зато, когда она всей своей кожей почувствует его кожу, такую шелковистую и ухоженную на шее и плечах, чуть более грубую на мускулистом прессе, это вознесет ее до небес.
Пероун уже наполовину опустошил третий бокал. Ошибка, и серьезная. Пить он не любит и, честно говоря, не умеет. Но сейчас, его распирает от какого-то злорадного веселья.
— Дело не только в Ираке. Сирия, Иран, Саудовская Аравия — думаешь, там лучше? Весь этот регион — один большой клубок репрессий, коррупции и нищеты. У тебя вот-вот выйдет книга. Почему бы не подумать хоть немного о твоих коллегах — писателях из арабских стран, из тех самых мест, где была изобретена письменность? О твоих коллегах, которых притесняет цензура, которых без суда бросают за решетку? Или свобода и отсутствие пыток — чисто западная привилегия, а все остальные могут без нее обойтись?
«Если так – почему я до сих пор здесь, а не с ним? Чего я жду?»
— Ради бога, хватит с меня этой релятивистской чепухи! Ты все время переводишь разговор на другое. Разумеется, никто не хочет, чтобы арабских писателей бросали в тюрьму! Но вторжение в Ирак не решит проблему.
— А вдруг решит? У нас есть шанс поставить одну страну на правильный путь. Посеять семя. И посмотреть, сможет ли оно взойти и расцвести.
— Семена свободы не сеют с бомбардировщиков. Местные жители возненавидят агрессоров. Религиозные экстремисты усилят свои позиции. Свободы станет еще меньше, писателей в тюрьмах — еще больше.
Она закрыла дверцу холодильника и постояла несколько секунд, позволяя глазам привыкнуть к темноте. В стороне, где в гостиной стояла печка, сейчас различалось только слабое свечение. Дрова, похоже, прогорели почти до конца.
— Ставлю пятьдесят фунтов на то, что через три месяца после вторжения в Ирак там появится свободная пресса и неограниченный доступ к интернету. И на то, что происходящее подбодрит партию реформ в Иране, а диктаторов в Сирии, Саудовской Аравии и Ливии заставит призадуматься.
— Отлично, — отвечает Дейзи. — А я ставлю пятьдесят на то, что через три месяца ты раскаешься в своих нынешних словах.
И снова настал отличный момент насладиться невероятной теменью сельских ночей – когда мрак сгущался так, что все ориентиры пропадали напрочь. Даже луна не спасала от этого – каждый угол, каждый геометрический наклон стен и мебели растворялись в единой непрозрачной, неделимой тени. «Мир глубоких черных вод, – припомнила вдруг Карла. Ей эта строфа нравилась еще с колледжа. – Стигийскую пучину миновав, покинув тьму, где долго я блуждал, на смелых крыльях возвращаюсь вновь – к тебе, летя сквозь мрак и полумрак…
В ее школьные годы их споры на самые разные темы не раз заканчивались пари: отец с дочерью с шутливой серьезностью пожимали друг другу руки, а затем, даже выиграв, Генри находил какой-нибудь способ отдать ей деньги. Завуалированная форма финансовой поддержки. В семнадцать лет, неудачно ответив на каком-то экзамене, Дейзи мрачно поставила двадцать фунтов на то, что никогда не поступит в Оксфорд. Чтобы ее подбодрить, Генри поднял ставку до пятисот. Она, разумеется, поступила, а на выигранные деньги съездила с подружкой во Флоренцию. Но сейчас, кажется, Дейзи не настроена на рукопожатия. Она решительно поворачивается к нему спиной и отходит в дальний угол, внезапно очень заинтересовавшись дисками Тео. Генри остается на табурете посреди кухни, вертит в руках бокал, но уже не пьет. Ему не по себе: он чувствует, что говорит не то, что надо, и не то, что чувствует на самом деле. Странно, что, говоря о политике с Джеем Строссом, он скорее «голубь», а с собственной дочерью — «ястреб». Почему так? Однако приятно, сидя на кухне, размышлять о геополитической стратегии, вершить судьбы мира, прекрасно зная, что назавтра тебя не призовут к ответу ни газетчики, ни избиратели, ни друзья, ни история в целом. Когда не опасаешься последствий, можно позволить себе и чуть-чуть заблуждаться.
Она выбирает диск из стопки и ставит в плеер. Генри ждет, надеясь по выбору музыки угадать ее настроение. При первых фортепианных аккордах по лицу его расплывается улыбка. Джонни Джонсон, старый пианист Чака Берри, играет «Танкерей» — простодушный и грубоватый блюз о встрече старых друзей.
Она двинулась в сторону источника света. Где-то снаружи протяжно крикнула чайка. Оказавшись в дверях гостиной, Карла снова обрела способность видеть. Джим лежал на постели в той самой позе, какую она вообразила – обнаженный, ищущий ее взглядом.
И будет забот немало,
Но я соберу друзей,
И мы в простые стаканы
Старый нальем «Танкерей».
Улыбается? Трудно сказать наверняка. В такие моменты он обычно серьезен.
Она поворачивается и, пританцовывая, идет к нему.
Карла заметила, как он повернул голову, когда она наклонилась перед печкой, чтобы доложить последнее оставшееся в доме полено. Из топки вырвался язык пламени, тотчас же лизнул сухую кору и окутал ее живородящим теплом.
Он сжимает ее руку.
Она повернулась и посмотрела на Джима. Его силуэт, выбеленный луной, выделялся на фоне окна. Карла медленно сдвинула с плеч бретельки ночной рубашки и позволила ей соскользнуть на пол; несколько мгновений постояла так на фоне топки, прекрасно понимая, что ему это нравится – и что она взаправду прекрасно смотрится, освещенная желтоватыми отблесками. Ей даже показалось, что жар собственного нарциссизма по-особому расцветил ее кожу. И не только у нее – у него тоже.
— Чем так вкусно пахнет? — говорит она. — Кажется, старый вояка приготовил свою знаменитую тушеную рыбу? Тебе чем-нибудь помочь?
— Юная пацифистка может накрыть на стол. И если хочет, нарезать салат.
Карла медленно двинулась к ложу. Они оба молчали. Протянув руку, она нашарила его член и сдавила в пальцах, чувствуя, как тот наливается теплой, пульсирующей кровью. Разжав руку, она всем телом подалась вперед и оседлала его, одновременно помогая ему протиснуться внутрь себя.
Она уже стоит у буфета, когда раздается звонок в дверь — два долгих, дрожащих звонка. Отец и дочь обмениваются взглядами: такая настойчивость — недобрый знак.
– Нет, – услышала она хриплый шепот Джима. – Не так.
— Вот что, — говорит он, — порежь-ка лимон. Джип вон там, тоник в холодильнике.
Чуть приподняв ее тело, он вышел из нее и, опершись на локоть, повернулся на бок. Пару секунд оба смотрели друг на друга, после чего он довольно грубо завалил ее на спину, улыбнулся и прижал ладонями оба ее запястья к постели. От сосредоточенной гримасы на его лице Карла чуть не рассмеялась. Нельзя сказать, что каждый раз повторялась одна и та же сцена, однако определенное сходство все же просматривалось.
Она театрально закатывает глаза и вздыхает:
Настал потехи час.
— Начинается!
— Спокойно, спокойно, — с улыбкой отвечает Генри и идет открывать дверь своему тестю, прославленному поэту.
В детстве, в пригороде, живя вдвоем с матерью, Генри Пероун никогда не ощущал отсутствия отца. В соседних домах, где едва ли не половина заработка уходила на оплату ссуды за жилье, отцы по большей части пропадали на работе и, как ему казалось, особого интереса не представляли. На его детский взгляд, жизнью в Перивейле заправляли исключительно матери-домохозяйки: зайдя в гости к приятелю в выходной или в праздник, ты попадал во владения его мамы, во временный мир ее повелений и запретов. Мать разрешала, мать запрещала, мать выдавала карманные деньги. Генри не видел причин завидовать друзьям, у которых на одного родителя больше. Даже появившись наконец дома, отцы, как правило, не вызывали никакой симпатии: они ругались, ворчали, бухтели или просто усаживались на диван с газетой, и жизнь от их присутствия вовсе не становилась интереснее — скорее наоборот. И подростком, рассматривая немногие фотографии, оставшиеся от отца, Генри руководствовался не сыновней тоской — нет, вглядываясь в правильное лицо с чистой кожей, он эгоистично прикидывал свои будущие шансы на успех у девушек. От отца ему нужно было лицо, и только; без советов, запретов и суждений он мог спокойно обойтись. И нового родственника совершенно не собирался воспринимать как замену отцу — а если бы и возникло такое желание, постарался бы найти себе тестя попроще Иоанна Грамматика.
Отправляясь в 1982 году на первую встречу с будущим тестем — прямо с парома в Бильбао, где они с Розалинд в первый раз занимались любовью, — выпускник медицинской школы Генри Пероун твердо решил, что не позволит обращаться с собой снисходительно или фамильярно. Он — взрослый человек, профессионал в своем деле не хуже любого поэта. С подачи Розалинд он прочел «Гору Фудзи», вошедшую во все сборники; однако вообще-то стихов не читал, о чем честно сообщил в первый же день за ужином. Но Иоанн в то время вдохновенно творил новый цикл «Без погребения» (то был последний продуктивный период его творчества, как выяснилось потом), и его не заинтересовало, что читает или не читает на отдыхе молодой врач. И позже, когда на столе уже стоял скотч и молодой доктор не соглашался с ним ни в вопросах политики (Иоанн обожал Маргарет Тэтчер), ни в музыке (бибоп извратил джаз), ни в суждениях о Франции — коррумпированной стране, Иоанн ничего, кажется, просто не замечал.
На следующее утро Розалинд сказала, что напрасно Генри так старался привлечь к себе внимание. Он этого совершенно не хотел, и замечание показалось ему обидным. Больше он не пытался спорить с Иоанном, но все равно ничего не изменилось — ни после того первого вечера, ни после свадьбы, ни потом, когда появились дети, ни двадцать с лишним лет спустя. Пероун держится на расстоянии, а Иоанн, вполне этим довольный, благосклонно взирает поверх его головы на дочь и внуков. С виду они вежливы, но в глубине души не слишком лестного мнения друг о друге. Пероун не понимает, как можно посвятить жизнь поэзии — делу, на его взгляд, несерьезному, этакому хобби, вроде собирания грибов; его раздражают мелкое тщеславие и бурный темперамент Иоанна, он, хоть убей, не в силах понять, чем таким особенным пьяница поэт отличается от любого другого пьяницы; а Грамматик — его нынешний гость — видит в Пероуне еще одного филистера, да еще из породы медиков — грубых и скучных материалистов, которым он не доверяет тем больше, чем сильнее от них зависит.
Есть и еще одна проблема, которая, естественно, не обсуждается. Дом на площади, как и замок, мать Розалинд Марианна унаследовала от своих родителей. Когда она вышла за Грамматика, вся семья поселилась в лондонском доме, там выросли Розалинд и ее брат. Марианна погибла в автокатастрофе, и завещание ее ясно гласило: Сан-Фелис — Иоанну, лондонский дом — детям. Четыре года спустя после свадьбы Генри и Розалинд, обитавшие в то время в крохотной квартирке в Арчуэе, взяли ссуду, чтобы выкупить половину дома у ее брата, мечтавшего о квартире в Нью-Йорке. А потом был радостный день переезда. Все эти операции совершались при полном согласии всех сторон. Однако, бывая у них в Лондоне, Грамматик ведет себя так, словно возвращается домой, словно он здесь — благосклонный хозяин, а они всего лишь жильцы. Или, может быть, Генри слишком болезненно это воспринимает, поскольку в его жизни отцовское место пустует. Так или иначе, это его раздражает: если так необходимо встречаться с тестем, то лучше уж во Франции.
Направляясь к дверям, Пероун напоминает себе, что, несмотря на выпитое шампанское, должен как следует скрыть свои чувства: три года прошло после того, что Тео назвал, на манер викторианского детектива, «Происшествием с Ньюдигейтской премией», и задача сегодняшнего вечера — помирить деда с внучкой. Она покажет ему сигнальный экземпляр книги, он напомнит, кому юная поэтесса обязана своим успехом, и все пройдет как нельзя лучше. С этой благой мыслью Пероун открывает дверь — и в самом деле, его тесть стоит в двух-трех шагах от порога, в длинном шерстяном пальто с поясом, в фетровой шляпе и с тростью, картинно откинув голову, и холодный свет фонарей льется на его чеканный профиль. Скорее всего, он позирует для Дейзи.
— А, Генри! — говорит он с явным разочарованием. — А я сейчас смотрел на башню…
Грамматик не двигается с места, и Пероуну приходится шагнуть за порог и подойти к нему.
Часть III
14 сентября 1981 года
— Я, — продолжает Грамматик, — пытался увидеть ее глазами Роберта Адама, когда он разбивал этот сквер. Что бы он о ней сказал, как думаешь?
0:02
Башня высится над оголенными кронами платанов, над реконструированным фасадом на южной стороне площади — огромная, сверкающая стеклом и сталью, с шестью круговыми террасами, гигантскими спутниковыми тарелками, и над всем этим — светящийся узор неоновых колец. Маленький Тео любил спрашивать у отца: а если башня упадет, то на нас? — и приходил в восторг, когда отец отвечал: точно, прямо нам на голову! Пероун и Грамматик еще не поздоровались, не пожали друг другу руки, так что разговор выглядит отрывочным и бессмысленным, словно светский обмен репликами на каком-нибудь банкете.
За исключением той комнаты, где мужчина и женщина развели огонь, в доме царил мрак. Они знали, как луна осветит их, если кто-нибудь выглянет в окно. Поэтому они держались поближе к дому, чтобы не выдать свое присутствие. Бесшумно обходя дом по кругу, они пересчитали всех людей внутри – подметили двоих спящих в одной комнате (Дэна и Мардж) и мужчину (Ника), все еще бодрствующего в соседней спальне. В комнате с огнем занимались блудом еще двое – мужчина и женщина, совершенно слепые к тихому присутствию снаружи. Прирученный огонь заливал комнату слишком яркими отблесками, вычерняя заоконье и надежно пряча наблюдателей. Так что они задержались посмотреть. Хорошее зрелище.
Но Пероун, любезный хозяин, включается в игру.
Они видели, как мужчина зажал ее соски между большим и указательным пальцами и выкрутил их, а затем надавил на них большими – так, чтобы они провалились в бледную плоть. Мужчина был с ней груб. Сквозь стекло они услышали ее стон и увидели, как она надвинулась на него, чтобы оседлать его, вложить в себя и прильнуть к его телу плотнее. Он приподнялся, сомкнул руки в захват у нее на спине и зарылся ртом в ее грудь.
— Думаю, он был бы поражен ее высотой и обилием стекла. И электричеством, конечно. Он бы решил, что это не здание, а механизм.
Грамматик ясно дает понять, что это, по его мнению, не ответ.
В какой-то момент его блестящий, увлажненный конец выскользнул из нее, и тогда мужчина перевернул ее на спину, широко раздвинул ноги и принялся обеими ладонями не столько ласкать, сколько массировать, сжимать и разминать внутреннюю поверхность ее бедер. Вот один его палец канул в щель – тело женщины изогнулось дугой, – и добавились к нему второй, третий, четвертый, и вот она вся прямо-таки зияет под его напором, пока он, будто что-то в ней ища, двигал мускулистой рукой взад-вперед. Запрокинув голову, самка этого человека мертвой хваткой вцепилась в спинку кровати. Руки самца поднялись, зажали ее запястья над головой, когда он снова вошел в нее. Тела блестели от пота, извиваясь в свете огня.
— Дело в том, что в конце восемнадцатого столетия он мог бы найти лишь одну аналогию — шпиль собора. Ему непременно показалось бы, что это церковное здание, — иначе почему оно такое высокое? Спутниковые тарелки показались бы ему украшениями или ритуальными предметами. Религия будущего.
Снаружи худой мужчина с распятием на шее скривил мясистые губы в ухмылке. Не отводя взгляда от случки, он выпростал член из штанов и стал тереться им о стену дома. Вскоре он кончил. Семя потекло по белой краске, и стоящий близ него Краснорубашечник усмехнулся.
— Что ж, он был бы недалек от истины.
Они были готовы к атаке.
— Ради бога, — не слушая его, повышает голос Грамматик, — взгляни на пропорции этих колонн, на резьбу капителей! — Теперь он тычет своей тростью в сторону фасада на восточной стороне. — Вот красота! Вот самодостаточность! Иной мир, иное сознание. А увидев эту стеклянную махину, Адам поразился бы ее уродству. Это же что-то нечеловеческое. Ни изящества, ни тепла. Смотреть страшно. Он бы сказал себе: если нашей религией должно стать вот это — пусть лучше все провалится к чертям!
В доме Карла купалась в трижды изведанном омуте дискомфорта и удовольствия. В первый раз он довел ее до оргазма одними пальцами, больно давя большим на клитор. И, кажется, теперь дело уверенно шло ко второму. Ее тело балансировало на грани, трепеща и предвкушая каждый новый толчок внутрь себя. Окно и прохладная ночь за ним были так далеки от ее крошечного мира немых ощущений.
Генри смотрит в сторону георгианских колонн на фасаде с восточной стороны и видит двух людей, скорчившихся на скамье, примерно в сотнях футах от него. На обоих — кожаные куртки и шерстяные шапки: они придвинулись друг к дружке и ежатся от холода. Кого-то ждут, думает Пероун: иначе зачем сидеть тут холодным февральским вечером. Его вдруг охватывает нетерпение, и, не дожидаясь, когда Грамматик продолжит клеймить современную цивилизацию, он быстро говорит:
То же самое можно было сказать и про Джима. Он сдерживался сколько мог – или сколько хотел – и вот сейчас был готов извергнуться, накончать полную вульву теплого семени. По сути, все это время он только к этому и стремился, лишь этого домогался и, добившись, готовился сполна вкусить триумф – то сладкое чувство, когда игра стоила свеч.
— Дейзи ждет. Она приготовила нам напитки.
Их тела напряглись почти одновременно. Карла начала дрожать, ее ноги затряслись в лихорадке. Он опустил голову и подцепил ее сосок зубами. Укусил. Его партнерша сразу же кончила снова, и он дал себе выход. Пульсируя в ней, он смежил веки, чувствуя, как опустошает себя в нее.
И с этими словами берет тестя под локоть и мягко подталкивает в сторону распахнутой двери, откуда струится гостеприимный свет. Иоанн в относительно благосклонном расположении духа, и такой случай упускать нельзя. Примирение — не то, что стоит откладывать на потом.
И тут вся комната будто взорвалась. Разбилась.
Внезапно повсюду появилось стекло. Карла почувствовала, как осколки посыпались ей на грудь и живот, оцарапали лицо, застряли в волосах. В тот же миг раззявленный рот Джима уткнулся ей в основание шеи. Перед глазами промелькнула пара чьих-то рук, блики огня отразились на каком-то блестящем предмете. Затем откуда-то появились еще руки, тут же крепко вцепившиеся ей в запястья.
Он принимает у тестя пальто, шляпу и трость, жестом приглашает его в гостиную, а сам идет вниз, чтобы позвать Дейзи. Но она уже поднимается по лестнице с подносом, там две бутылки шампанского, открытая и новая, джин, лед, лимон, дополнительные бокалы для Розалинд и Тео и орехи макадамия в расписной вазочке, которую она привезла из студенческой поездки в Чили. Бросает на отца вопросительный взгляд: тот ободряюще улыбается — мол, действуй смело. Берет у нее поднос, рассчитывая, что они с дедом обнимутся, и пропускает ее в гостиную. Однако Грамматик, стоящий в центре комнаты, не спешит с объятиями, и Дейзи, глядя на него, также как-то суровеет. Быть может, дед, как и сам Генри, поражен ее красотой — или схожестью с бабушкой. Наконец оба трогаются с мест навстречу друг другу, повторяя: «Дедушка… Дейзи…» — пожимают друг другу руки, а затем, словно по инерции движения тел, осторожно целуют друг друга в щеки.
Карла закричала со всей дури.
Генри ставит поднос и смешивает джин с тоником.
— Вот вы и здесь, — говорит он. — Ну, давайте выпьем. За поэзию.
Потом она увидела, как голова Джима резко отдернулась в сторону. Ее буквально выдернули из-под его тела. Блестящий предмет, свистя, рассек воздух; взмыл и опустился, взмыл и опустился. Первый удар, насколько Карла могла видеть, пришелся ее любовнику в висок, лезвие наискось пробило кость и вышло из глазницы Джима. Тут же глазное яблоко лопнуло и стекло по серебристому острию мучнистой слезой, частично оставшись в виде каких-то ошметков на слегка небритой щеке. Джим закричал, но крик быстро оборвался. Она увидела темно-красную рану, в мгновение ока появившуюся у него на шее, чуть ниже линии волос, и тут же ей на голый живот выплеснулась тугая, яростная струя крови. Ее проволокли спиной по краю оконной рамы – торчащие клинья стекла больно рассекли кожу, заскребли прямо по позвонкам, – и уже в следующее мгновение Карла оказалась снаружи, вне дома. Ночной воздух остудил чужую кровь на ее теле. Она продолжала истошно, вне себя от ужаса, голосить, одновременно пытаясь встать на ноги, но вместо этого лишь возила голым задом по грязи и влажной траве и ловила от маячивших в темноте перед ней двух мужских фигур затычины и оплеухи – злые, резкие. Каким-то краем сознания она отмечала, что удары у этих двоих поставлены на славу: чуть больше усердия, еще немного вложенной силы – и ей что-нибудь отобьют или сломают ко всем чертям шею. В какой-то момент боли для нее стало так много, что она перестала вовсе ее чувствовать.
Старик берет джин; Генри замечает, что рука у него дрожит. Дейзи и дед поднимают бокалы и пьют, бормоча какие-то вариации на тему произнесенного тоста.
— Она — вылитая Марианна, — обращается к нему Грамматик. — Вылитая Марианна в день нашей первой встречи.
Ник первым выбежал из комнаты. Он не спал и все это время слышал, как Джим и Карла трахаются, – слышал абсолютно всё. Потом зазвенело бьющееся стекло, и с мыслью «Что за черт?» Ник вскочил с кровати и распахнул дверь. Увиденное огорошило его: Джим слабо трепыхался на кровати, руками без особого успеха зажимая дыры в шее и виске, а чьи-то голые ноги – сплошь в потеках крови – мелькнули, исчезая, за окном. Какое-то время он ничего не мог понять. Он как будто угодил в общество совершенно незнакомых людей, в странную комнату, никогда прежде не виденную, и комедия, перед ним разыгранная, была ужасна, гротескна и непостижима. Но затем Ник что-то все-таки понял – и выкрикнул имя Карлы, и помчался к окну, и… добрался до него как раз вовремя, чтобы увидеть: мужчина ударил ее под дых – и она без сознания обвисла в его руках. Ник уже наполовину высунулся за ней из окна, когда какое-то тощее, скользкое существо – наверное, все-таки человек – бросилось на него с ножом и полоснуло наотмашь.
Сам Генри на этом месте непременно бы прослезился, но у старика глаза остаются сухими. Вообще Грамматик, при всем своем пресловутом темпераменте и театральных перепадах настроения, в определенном смысле прекрасно владеет собой. В самые бурные минуты в нем чувствуется сила воли, какая-то стальная жесткость. Среди самых близких друзей, в моменты самых нелегких объяснений он остается как бы чуть-чуть в стороне от происходящего. По словам Розалинд, эту надменно-отстраненную манеру поведения, подобающую великому старцу, он выработал себе давным-давно, еще до сорока.
Он упал на бьющегося в конвульсиях на кровати Джима и окунулся лицом прямо в натекшую на простыни лужу крови и спермы – ничего не понимая, чувствуя себя всецело опустошенным. Затем где-то рядом с ним внезапно закричала Мардж. Следом он услышал, как Лора в своей комнате проснулась и зовет их: «Что такое? Что происходит? Что там?»
— Ты тоже чудесно выглядишь, — говорит ему Дейзи.
Никогда еще ему не приходилось слышать столько паники в чьем-то голосе.
Он кладет руку ей на плечо.
Дэн метнулся к входной двери с кочергой в руке.
— Сегодня в гостинице я весь день перечитывал твои стихи. Прекрасно, Дейзи! Черт меня побери, просто прекрасно! Бесподобно! — Отхлебнув джина, он декламирует нараспев:
Он распахнул ее. Порыв прохладного ветра пронесся по дому, от двери к открытому окну, и он почувствовал его, будто холодную руку на своем обнаженном теле. Затем дверь широко распахнулась, и он увидел перед собой что-то огромное и рычащее; потребовалось время, чтобы понять – перед ним некий раздетый до пояса мужчина с высоко поднятыми над головой руками, вооруженный, похоже, не одним, а аж двумя ножами. Дэн на чистом инстинкте самосохранения шарахнулся назад, захлопнул дверь и запер ее.
Но так как вольный океан широк
И с кораблем могучим наравне
Качает скромный маленький челнок —
Решился я появиться на волне…[14]
— Ну-ка, скажи честно, — просияв, говорит Иоанн, — скажи-ка честно, кто же этот «могучий корабль»?
Он выбежал на кухню, выглянул из окна. На крыльце стояли еще три человека – и близко не такие огромные и дикие, как мужик за дверью, но все еще угрожающие с виду. Прилив ужаса захлестнул Дэна. «Мы тут окружены, по ходу, – подумал он, – мы в ловушке, и нам крышка. Вот дерьмо!» Потом, почти сразу, пришла другая мысль: «А может, и нет, еще пока нет». Он кинулся к окну и наглухо закрыл все задвижки. Потом подошел к телефону – линия, как следовало ожидать, мертво молчала – и снова побежал в гостиную.
Грамматик напрашивается на комплимент, который почитает принадлежащим себе по праву. Пожалуй, рановато. Слишком уж он торопится. Возможно, Дейзи посвятила книгу деду — а возможно, нет; еще и поэтому Пероуну не терпится взглянуть на сигнальный экземпляр.
По пути он увидел Лору, сидевшую в своей спальне у изголовья кровати и все так же судорожно прижимавшую к груди одеяло.
Дейзи явно смущена. Она открывает рот, но обрывает себя на полуслове и наконец отвечает с натянутой улыбкой:
– Вставай! – крикнул он ей. – Вылезай оттуда! – Он подошел к окну в ее спальне и кинул быстрый взгляд наружу. «Глаза ведь меня не обманывают», – подумалось ему. Вот один, два, три… шестеро… шестеро детей. Нет, он еще пока не сошел с ума, это и в самом деле были дети. С шестерыми сопляками он справится и так, с одной кочергой в руках, но, боже всемогущий, сколько их еще там может быть? И сколько с ними взрослых? Он запер и это окно. Лора наблюдала за его действиями, но, когда он взял ее за руку, даже не шелохнулась. «Она все уже поняла, – догадался Дэн. – Кровью воняет – хоть святых выноси».
— Подожди — увидишь.
— Шекспир-то, разумеется, не считал себя жалким челноком. Это ирония. А ты, милая, ты тоже иронизируешь?
Он прошел в гостиную. Ник сидел на полу, прижавшись спиной к борту раздвижного дивана – смертельно бледный там, где размазанная по лицу кровь не скрыла естественный цвет кожи. Джим распластался на матрасе позади него. Красавчик-киноактер не производил более никаких конвульсивных движений. Он умер, вот и лежал теперь тихо и спокойно – вокруг его головы росло потихоньку алое болотце. «Как же много в человеке жидкости… – Дэн почувствовал, как живот сводит судорогой. – Я хоть раз видел СТОЛЬКО кровищи? Я будто во Вьетнам угодил, черт!»
Дейзи мнется, пряча лицо за бокалом. Наконец отставляет бокал и пристально смотрит на деда.
Мардж неподвижно стояла у лестницы на чердак, прижав руки ко рту, и в дичайшем ужасе смотрела в открытое окно. От выражения ее лица у Дэна пошли мурашки по коже. На что можно смотреть с такой затравленной миной? Он осторожно шагнул ей навстречу, чтобы разделить с ней точку обзора. Шторы развевались на ветру.
— Дедушка, он не «решился».
Они включили фары в «Пинто» Карлы. Он увидел их в тридцати ярдах впереди – эта компания, или банда, собралась под раскидистым деревом. Рядом с худосочным утырком в клетчатой рубашке и выцветших серых брюках стоял крупный мужчина в красном, держа на руках обмякшую Карлу – будто все еще без сознания. Давешнего великана, увиденного им у двери, среди них не было. Да и эти пятеро детишек – явно не те, что торчали у окна в спальне Лоры. Значит, всего одиннадцать… нет, позвольте, трое на крыльце и великан… ну да, шесть взрослых, одиннадцать детей. Семнадцать гребаных душ. Тут без шансов.
— Как так не «решился»? Ты что, не помнишь? Мы же с тобой разучивали этот сонет!
Какое-то мгновение он стоял ошеломленный, крепко сжимая в руке кочергу и тяжело дыша, оглядываясь во всех направлениях – и не находя ни отхода в безопасное место, ни какой-нибудь защищенной позиции, ни (на случай, если жизнь уж совсем крепко прижмет) какой-то годной идеи, заполнившей звенящую обескураженную пустоту в голове. Мотнув резко головой, Дэн заставил взгляд сфокусироваться. «Давай, давай. Думай!»
— Помню, дедушка. Но у Шекспира сказано «дерзнул». «Дерзнул я появиться на волне». «Решился» из размера выпадает.
Грамматик уже не улыбается. Он застывает, устремив на внучку тяжелый взгляд, а она глядит ему в лицо дерзко и вызывающе — совсем как на отца в кухне. Она бросила вызов и не намерена отступать. Что до Пероуна, то он не понимает, чем «дерзнул» так уж сильно отличается от «решился».
Итак, нужно немедленно укрепить дом, забаррикадировать двери, найти себе какую-то защиту. О том, чтобы выходить и пытаться отбить Карлу, не стоит и думать – это верная смерть. Возможно, это еще не все атакующие.
— Вот как, — говорит наконец Грамматик. — Выпадает, говоришь. Ну ладно. Генри, как у тебя дела на работе?
Чувствуя, что разум снова работает как надо, Дэн молча отошел от окна, опустился на колени перед Ником, сидевшим на полу, и спросил:
За все двадцать с лишним лет знакомства тесть ни разу не спрашивал, как у Генри дела на работе. И Генри не позволит ему вот так затыкать внучке рот.
– Ты как?
— Наша память иной раз выделывает странные штуки, — замечает он с приятной улыбкой. — Со мной еще и не такое случалось.
– В норме, – ответил тот без особой уверенности. Дэн увидел, как пелена на его глазах начала проясняться, и подумал, что, возможно, с Ником взаправду все в порядке. Но его насторожила прижатая к предплечью рука:
И поворачивается к Дейзи. Она кажется смущенной и явно подыскивает предлог сбежать. Но он ее не отпустит.
– Тебя что, ножом ударили?
— Объясни, пожалуйста. Я что-то не понял. Почему «дерзнул» сюда подходит, а «решился» — нет?
– Чепуха. Так, по касательной. Я назад залезть успел. Кровь почти не идет.
Дейзи мило улыбается отцу.
– Ну и славно, – сказал Дэн, думая о том, что еще славнее будет, если Ник встанет и начнет помогать ему. Все-таки расколоченное окно – не шуточки; в любой момент кто-то в него да полезет. – Ник, ты знаешь, где инструменты?
— «Дерзнул я появиться на волне…» — медленно и отчетливо повторяет она. — Это пятистопный ямб. Ти-там, ти-там, ти-там: безударный — ударный, безударный — ударный. И так пять раз. А «решился я» — добавляет лишнюю стопу, она ломает размер.
– Где Карла? – спросил Ник хрипло и неуверенно.
Грамматик тем временем устраивается на кожаном диванчике; его шумный вздох отчасти заглушает ее последние слова.
– Снаружи, друг. Карла – снаружи. Она у них, и нам придется биться с ними. А теперь скажи, где чертовы инструменты?
Ник медленно поднял руку и указал куда-то перед собой:
— Ладно, ладно, — ворчит он, — придержи коней. А «то был не сон, не сказочное виденье…» — это что такое? У Шекспира полно неправильных строк, в сонетах так просто десятки. Он вполне мог написать «решился».
– Под раковиной… наверное.
— «То был не сон» — это Уайет,
[15] — бурчит себе под нос Дейзи.
– Встать сможешь?
Пероун бросает на нее взгляд и предостерегающе поднимает палец. Она настояла на своем, но последнее слово должно остаться за дедом. Если, конечно, она не намерена спорить до ночи.
– Я… я думаю, да.
— Наверное, ты прав, — миролюбиво произносит она. — Мы оба правы. Еще джину, дедушка?
– Попробуй. – Дэн повернулся к Мардж. – Помоги мне с ним, – бросил он ей, но она не среагировала. Пришлось повторить погромче. «Отлично, – подумал он, – кажется, мне все это дерьмо расхлебывать в одиночку придется». Мардж по-прежнему не отводила взгляда от окна. Слезы прочертили по ее щекам две кривые дорожки, но сейчас она уже не плакала. Выражение ее лица изменилось – в глазах застыла решимость пополам с расклеенностью. Ему еще не доводилось замечать ничего подобного на лицах женщин. «Разве что у парней такое бывает, да и то лишь на войне», – подумал он.
Грамматик передает ей свой бокал.
– Смотри, – спокойно произнесла она. – Смотри, что они с ней делают.
— А себе налью тоника, — говорит Дейзи.
Несколько секунд она молчит, чтобы спор забылся, затем так же негромко сообщает отцу:
Дэн подошел к окну. В свете автомобильных фар едва курились зыбкие, восходящие от стылой земли облачка мглы, но он вполне отчетливо различал всех собравшихся. Люди снаружи перекинули через сук дерева веревку. Ноги Карлы были обвязаны одним концом. Мужик в красном тянул за другой, поднимая тело в воздух. «Ну хорошо хоть она в себя так и не пришла», – отметил Дэн. Вокруг нее роились дети, и он увидел, как один из них плюнул в лицо девушке, когда ее ноги стали вздыматься ввысь, тогда как другой сунул ей меж ягодиц длинную палку и принялся «бурить», покуда худой тип не отогнал его прочь.
— Пойду накрою на стол.
– Мардж, отойди, – бросил Дэн приказным тоном. Не стоило ей на все это смотреть. Да никому, в общем-то, не стоило.
– Нет, – отозвалась Мардж все тем же неестественно спокойным тоном, скрывающим недалекую истерику, совсем как облачный фронт скрывал бы вспышки молний. – Это ведь моя сестра, Дэн.
Быть может, Генри чересчур суетится. Да, пожалуй. В конце концов, что он может сделать? Если Дейзи переросла своего наставника, а он не способен с этим смириться, — так тому и быть. Что-то изменилось в ней, и он не понимает этой перемены; за безупречными манерами чувствуются какие-то беспокойные волны, приливает и отступает готовность к схватке. Как бы там ни было, пить вдвоем с тестем его совершенно не тянет. Он с нетерпением ждет, когда вернется Розалинд — жена, дочь, мать, адвокат. Здесь явно не хватает ее навыков.
Ник успел подняться на ноги и теперь стоял рядом с ними.
— Принеси книгу, я хочу посмотреть, — говорит он Дейзи.
– Мои очки, – пробормотал он. – Я… я ничего не вижу. Что они вытворяют?
— Хорошо.
Снаружи здоровяк тянул веревку, а другой обматывал ею ствол дерева.
– Найди окуляры, – сказал Нику Дэн, – а потом постарайся расшевелить Лору. А ты, – он повернулся к Мардж, – оставайся здесь и не двигайся. Я скоро вернусь. Если хоть что-то приблизится к этому окну, позови меня – и беги, черт возьми!
Пероун садится на второй диван, по другую сторону поцарапанного полированного столика, пододвигает тестю орешки. Позади них, в холле, Дейзи, тихо чертыхаясь, копается в рюкзаке. Тесть и зять не утруждают себя светской беседой. Даже случись им набрести на тему, интересную для обоих, — мнение друг друга останется им безразлично. Поэтому они молчат, и обоих это вполне устраивает. В первый раз с тех пор, как вошел в дом, Пероун удобно устраивается на диване, вытягивает ноги; от трех бокалов шампанского и вина на пустой желудок в голове у него стоит приятный туман, мышцы еще ноют от утреннего сквоша, в ушах позванивают отголоски блюза Тео; прикрыв глаза, он впадает в приятное полузабытье. Все хороню, все прекрасно. Пилоты — безобидные русские; Лили там, где о ней заботятся; приехала Дейзи и привезла свою книгу; два миллиона великодушных идеалистов вышли на улицы, чтобы остановить войну; Тео и Чес написали чудесную песню; Розалинд в понедельник выиграет свое дело, а сейчас уже едет домой; статистически крайне маловероятно, чтобы сегодня вечером террористы прикончили их семью; тушеная рыба, кажется, особенно удалась; сложных пациентов на следующей неделе не ожидается; Грамматик настроен благодушно; завтра — в воскресенье — их с Розалинд ожидает чудное утро, полное неторопливой неги. А теперь пора еще выпить.
Ник затопал в сторону спальни. Дэн услышал, как он заговорил с Лорой, а когда шел мимо их комнаты к мойке, увидел, что тот склонился над девушкой, пытаясь приподнять ее с кровати. Слава богу, хоть с этим парнем все о’кей. Инструменты в самом деле оказались под раковиной – два молотка и коробка с длинными гвоздями. Дэн перенес их в спальню, положил на кровать, быстро натянул джинсы и сунул молотки за пояс.
Он протягивает руку к бутылке, чтобы подлить себе вина, и в это время из прихожей доносится звучный металлический лязг, радостный возглас Дейзи и звучный баритон: «Привет, сестренка!» — а затем хлопанье входной двери, от которого по бокалу поэта разбегаются концентрические круги, приглушенные голоса и невнятные звуки объятий. Пришел Тео. Секунду спустя оба появляются в дверях, в руках у каждого — драгоценные дары для деда: у Дейзи — книга, у Тео — гитара. Из всей семьи Тео легче всего общаться с Грамматиком. У них есть общий интерес — музыка, но соперничество исключено: Тео играет, дед слушает и коллекционирует блюзовые записи, теперь с помощью внука перенесенные на жесткий диск.
Он вернулся на кухню и высыпал коробку с гвоздями на стол. Снова оглянулся назад, в гостиную. Мардж не сходила с места. Он подошел к ящику, достал оттуда самый лучший и острый нож, какой только смог найти, и тоже засунул его за пояс. Лезвие было восемь дюймов в длину – добрый фунт нержавеющей стали.
— Дедушка, не вставай! — говорит он, прислоняя гитару к стене.
В конце концов им придется уйти отсюда. Но сначала нужно было обезопасить дом. Если бы им удалось продержать их снаружи достаточно долго, чтобы отвлечь внимание на заднюю часть здания, тогда, возможно, удалось бы и выскользнуть через переднюю дверь к одной из машин и уехать. Если сделать это как можно скорее, они, возможно, даже смогли бы помочь Карле. Но та часть его, что должна была быть безжалостно честной, сомневалась в этом. Он снова взглянул на Мардж, все еще глядящую за окно. Надо как-то ее отвлечь уже – в таком состоянии она не могла оказать ему никакой помощи, а он в ней очень нуждался.
Но старик уже поднялся на ноги, и вот дед и внук обнимаются — просто и искренне, без всяких церемоний. Дейзи садится рядом с отцом, кладет книгу на колени.
– Прекрати смотреть туда, – сказал Дэн, подходя к ней ближе. – Прошу тебя, просто отойди от этого проклятущего окна, Марджори.
Дед наконец выпускает Тео из объятий, вглядывается ему в лицо; с появлением внука он, кажется, помолодел лет на десять.
– Отвали, – откликнулась она.
— Значит, порадуешь меня новой песней?
Руки Карлы безвольно болтались где-то в трех футах над землей. Ее тело медленно поворачивалось вокруг оси, волосы яркой паклей провисли к земле. Мардж лишь теперь, изрядно испугавшись при этом, заметила, что Карла успела в какой-то момент очнуться. Она неотрывно и твердо уставилась на сестру, будто желая спасти ее одним напряженным взглядом; увидела, как бесполезно трясутся ее руки – и будто услышала ее хныканье и их смех.
Генри вглядывается в обложку книги — темно-синюю, с черным заголовком. Он обнимает Дейзи за плечи, и та придвигается ближе к нему, словно стараясь взглянуть на книгу его глазами. И сам он пытается представить, каково ото — держать в руках собственное творение. В ее возрасте он оканчивал пятый курс, с головой уйдя в мир анатомии и латинских названий, и ни о чем подобном и не мечтал. Он переворачивает страницу. На титульном листе — все те же три слова, теперь вписанные в двойной прямоугольник: «Скромный мой челнок». Дейзи Пероун. Внизу — название издательства. Еще ниже — Лондон, Бостон. Корабль Дейзи, пусть и скромный, пустился в трансатлантическое плавание. Тут Генри понимает, что Тео уже несколько секунд пытается привлечь его внимание, и поднимает глаза.
Потом у нее на глазах тощий палач подался вперед, намотал на кулак волосы Карлы и потянул их назад, одновременно отходя в том же направлении. Так продолжалось до тех пор, пока она не закричала от боли. Дальше тянуть ее было уже невозможно. Тогда тощий отпустил ее, и все тело по дуге устремилось в сторону дома. Мардж представляла, сколь болезненно должна сейчас впиваться в ноги Карлы туго завязанная веревка. Когда этот жуткий человеческий маятник завершил ход и вернулся к нему, тощий поймал Карлу уже за шею, остановив ее в воздухе, и она поперхнулась новым криком.
— Папа! Папа! Ну как тебе песня? Понравилась?
Мардж была готова порубить садиста на куски.
Даже когда дети были маленькие, Генри — из педагогических соображений — был скуп на похвалы. Чтобы не расхолаживать. Но сегодня сделает исключение, ему и самому нужны положительные эмоции.
Дэн тоже наблюдал эту сцену, понимая, что слабеет в коленях, не может с места стронуться. Симптом сквернее некуда. Разбитый зев окна – все еще самая серьезная угроза их безопасности. Он заставил себя встряхнуться, робко тронул Мардж за плечо. Она тут же резко повернулась к нему:
— Потрясающе, — искренне отвечает он, а затем, к всеобщему удивлению, задрав голову, громко и довольно верно напевает: «Все равно приходи в мой сквер городской, в маленький сквер городской».
Тео достает из кармана куртки диск и протягивает деду.
– Чего ты встал? Пошли к ним! Ублюдки! Грязные твари! – Дэна прошиб морозец – Мардж стояла на кровати и, казалось, готова была вот-вот сигануть из окна. Он схватил ее за плечи уже решительнее, с усилием потянул на себя, круто развернул ее к себе лицом. Мардж все еще кричала, и он залепил ей пощечину, а за ней тут же еще одну. От неожиданности Мардж смолкла. В следующий миг она, осев на пол, тихо заплакала, спрятав лицо в ладонях.