Вновь посмотрев на глицинию, Рейнбери тут же вспомнил о судьбе сада. «И угораздило же сойтись всем этим бедам», — с каким-то мрачным удовлетворением подумал он. Завтра толпа грубых мужчин ввалится сюда, вытопчет цветы, вырвет глицинию. Рейнбери уже решил, что на эти дни уедет куда-нибудь за город. Он не хотел видеть, как обрушится стена. Фактически, его уже здесь не должно было быть, но он никак не мог покинуть сад. «Лучше я сам сейчас вырву их, — решил он, — чем тезавтра поломают». Он наклонился и принялся выдергивать нарциссы. Но вскоре раздраженно бросил охапку на землю. А может, в оставшееся время попробовать их куда-то пересадить? Да нет, и некуда, и время года неподходящее. Он обвел взглядом цветы. Потом потянулся к растущим тесной группой нарциссам и смял в ладони их длинные плотные листья, оторвал и швырнул под ноги. Ступил на клумбу и начал изо всех сил топтаться по ней, поддевая ногами растения до тех пор, пока эта сторона клумбы не превратилась в пустыню. После чего он остановился и смерил взглядом глицинию. Куст был чрезвычайно стар и крепок. Рейнбери ухватился руками за ствол и потянул, но от этого лишь задрожала листва, не более. Правая рука у Рейнбери все еще болела, и поэтому он не мог ее слишком утруждать. Он взял лопату и стал выкапывать корни, те тянулись в самую глубь земли. Рейнбери сбросил пальто. Он вспотел и тяжело дышал.

Джон смотрел на глицинию с выражением трагической решимости, и в этот миг садовая калитка, находившаяся слева от него, распахнулась. Рейнбери готов был к неблагоприятному развитию событий: он решительно оглянулся и увидел мисс Кейсмент. На ней было элегантное клетчатое пальто; оттенок макияжа стал более темным, что свидетельствовало о приближении сезона, именуемого «раннее лето». Придерживая калитку ногой, она картинно замерла, словно манекенщица, позирующая для журнала «Вог». За ее спиной Рейнбери разглядел какой-то очень длинный ярко-красный предмет и тут же понял, что это не больше не меньше как спортивный автомобиль. Джон не встречался с мисс Кейсмент со времени их свидания за гобеленом. Когда и как она вернулась с приема, он не знал.

— О, моя дорогая Агнес, — произнес Рейнбери, — какой неожиданный подарок!

Мисс Кейсмент минуту стояла в растерянности, не зная, как воспринять эту неожиданную фамильярность. Она наверняка заподозрила Рейнбери в сарказме, а против этого оружия у нее не было контрсредств. Мисс Кейсмент вошла в сад, калитка за ней захлопнулась. И только сейчас она разглядела вытоптанную клумбу.

— Идите сюда, — позвал Рейнбери. Мисс Кейсмент, еще не смягчившаяся, но уже готовая к смягчению, подошла.

— Не поможете ли вы мне срубить эту чертову глицинию? — спросил Рейнбери.

— Но зачем… — начала было мисс Кейсмент.

— Стену скоро разрушат, — кратко объяснил Рейнбери. — Что нам нужно, так это топор. — Он ушел и через минуту вернулся, неся топорик, вручил его мисс Кейсмент. Она стояла и смотрела на Рейнбери, одной рукой теребя шелковый шарф, а в другой сжимая топорик.

— Я не могу держать рукоятку из-за ожога, — сказал Рейнбери, — а здесь требуется всего несколько приличных ударов по стволу… и дело сделано. — И носком ботинка он указал место.

Мисс Кейсмент подалась вперед. Комочки свежепе-ревернутого чернозема засыпали ее элегантные коричневые туфли, а клетчатое пальто волочилось по земле. Она подняла топорик и три раза яростно ударила по стволу. Зияющая желтой мякотью глициния была почти срублена.

Рейнбери припомнилась Клитемнестра.

— Половина дела сделана, — полытожил он. — Теперь потянем вместе за ствол.

Стоя бок о бок, с ногами, глубоко ушедшими в землю, они начали действовать. Рейнбери вдыхал свежий запах земли и аромат духов с Бонд-стрит. Его обнаженная левая рука прижималась к твидовому рукаву ее пальто, их плечи тесно соприкасались. Джон заскрежетал зубами. Глициния была очень крепкая. Но вдруг раздался страшный треск, и весь плотный ковер листьев разом отделился от стены. Рейнбери и мисс Кейсмент упали на кучу земли и вырванных цветов, а громадная сетка, сплетенная из крохотных листочков и спутанных веток, накрыла их сверху.

Рейнбери сел, выставив голову из листьев. Он увидел перед собой голую, покрытую лишь трещинами поверхность стены, на которой вдруг обнаружились сотни насекомых. Что-то пробежало у него по шее. Он энергично отряхнулся. Рядом мисс Кейсмент, опершись на локоть, пыталась снять прицепившийся к пальто обрывок проволоки. Хотя лицо ее было измазано землей, Рейнбери показалось, что она стала более привлекательной.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— О, да, — как-то не совсем уверенно ответила мисс Кейсмент.

Рейнбери потянулся и взял ее за руку.

Именно в этот момент Анетта деликатным покашливанием сообщила о своем присутствии. По-прежнему сидя в куче листьев и веток, Рейнбери и мисс Кейсмент повернулись и тут же начали поспешно подниматься на ноги. Но это было не так-то легко сделать. Анетта, которая стояла на террасе у дверей гостиной, даже и не пыталась прийти им на помощь. Она опиралась на пару костылей, одна нога у нее была в гипсе. Девушка с интересом наблюдала за их попытками.

Наконец Рейнбери встал и без лишних церемоний потянул за собой мисс Кейсмент.

— Ах, оставьте меня, — воскликнула мисс Кейсмент, вырывая руку. Не обращая внимания ни на Рейнбери, ни на Анетту, она принялась рассматривать свои чулки и гофрированную нейлоновую нижнюю юбку, значительную часть которой Рейнбери видел теперь краешком глаза.

— Это что же такое с вами случилось? — спросила Анетта.

— Чепуха! — недовольно отмахнулся Рейнбери. — А вот что с тобой произошло?

— Я упала с лестницы, — объяснила девушка.

Он провел рукой по лбу. Пот, смешиваясь с грязью, ручейками стекал по лицу. Ему отчаянно захотелось уйти в дом и прилечь.

— Ничего серьезного, я надеюсь? — поинтересовался он у Анетты.

— Нет, нога даже не сломана, — охотно ответила она. — Просто у врачей сейчас мода такая — на все накладывать гипс.

— О, вы, кажется, не знакомы? — опомнился Рейнбери. — Мисс Кокейн, мисс Кейсмент.

— Кажется, я уже видела мисс Кокейн на приеме, — отозвалась мисс Кейсмент. Вытащив маленькое зеркальце и достав платок, она пыталась стереть грязь с лица.

Анетта чуть улыбнулась и, повернувшись к Рейнбери, произнесла:

— У меня к вам просьба, Джон. Не могли бы вы приютить меня на несколько дней?

Рейнбери уставился на Анетту. Мисс Кейсмент, перестав вытираться, не сводила глаз с Рейнбери.

— Но почему? — воскликнул Рейнбери. — Но как же?

— Никто не хочет протянуть мне руку помощи, — патетически заявила Анетта. — В Кампден Хилл-сквер я не могу вернуться. Роза прогнала меня.

— Ушам своим не верю, — сказал Рейнбери. — А где же ты провела предыдущую ночь?

— В отеле, — пояснила Анетта, — но там такая гнетущая атмосфера и столько любопытных глаз.

— Но я как раз собирался уезжать на отдых, — сообщил Рейнбери. — Уже и номер заказан.

— Это далеко? — тут же поинтересовалась мисс Кейсмент. — Я могу подвезти вас на машине.

— Это ваша машина? — уточнил зачем-то Рейнбери.

— Да, только что купленная, — ответила мисс Кейсмент. Она отворила калитку и подперла камешком. Теперь длинный красный автомобиль, похожий на снаряд, стал виден во всей красе. — Новая марка, — скромно произнесла мисс Кейсмент.

— Не уезжайте, не покидайте меня, Джон! — Анетта, кажется, готова была расплакаться.

Рейнбери посмотрел на машину и вдруг почувствовал слабость в коленях. Он не умел водить сам, но он обожал женщин, которые делали это.

— С больной ногой я ведь совершенно беспомощна, — добавила Анетта.

— Когда гипс совсем затвердеет, вы без труда сможете передвигаться с палочкой, — живо возразила мисс Кейсмент. — У моей приятельницы было такое растяжение, и она прекрасно ходила в гипсе. — Изящным жестом мисс Кейсмент провела пуховкой по лицу и стряхнула с пальто пылинки пудры. — Вы идете, Джон? — поинтересовалась она. Лицо у нее сияло как новенькое.

— Знаешь, оставь это глупое упрямство, — из последних сил подбирал слова Рейнбери. — Мы сейчас подвезем тебя к Кампден Хилл…

— Автомобиль двухместный, — заметила мисс Кейсмент.

— Никуда я не поеду! — обиженно проговорила Анетта. — Уезжайте, а я останусь здесь! Одна!

— Прошу простить, — сказал Рейнбери. — Мне на минуту нужно удалиться в дом. — И он скрылся в гостиной. «Выйти с другой стороны, взять такси и уехать!» — пронеслось у него в голове. Но ноги сами направили его вверх по лестнице. И там он уже совершенно спокойно сложил вещи в чемодан.

Спустившись, он обнаружил, что Анетта сидит в гостиной, на диванчике. Она внимательно посмотрела на него. Увидала чемодан. «Всего хорошего, Джон, — произнесла Анетта. — Желаю приятного отдыха. Пересылать ли вам письма?»

— Не надо, — ответил Рейнбери. — Могу ли я сделать что-нибудь для тебя прежде, чем уйду?

— Дайте мне сигарету.

Рейнбери достал пачку сигарет и положил возле диванчика.

— Полагаю, один из тех случайных элементов, о которых вы говорили на приеме, сейчас вами и завладел? — спросила Анетта.

— Чертовски случайный, — пробормотал Рейнбери. Он вышел в сад и увидел мисс Кейсмент, присевшую на колесо своего спортивного красавца. Он отшвырнул придерживающий калитку камешек и нырнул в автомобиль. Две дверцы хлопнули одновременно.

19

Стену сломали, и теперь перед самыми окнами гостиной Джона Рейнбери все было завалено обломками и усыпано белой пылью; чуть поодаль лежали штабеля кирпичей, возвышались кучи песка, стояли бетономешалки; еще дальше виднелись задворки казарм Ниссена и фасад больницы, выстроенной в чрезвычайно строгом стиле; и уж совсем далеко, на Аппер Белгрейв-стрит, красовались рекламные щиты, мимо которых на большой скорости красными молниями проносились автобусы. Строительная техника работала с грохотом, стуком и скрежетом. Здоровяки с запыленными лицами без всякого стеснения расхаживали туда-сюда перед окнами, переговариваясь громко на диалекте, который Анетта никак не могла понять. Уже два дня она жила одна в доме Рейнбери. Происходящее снаружи так ее расстраивало, что она в конце концов не выдержала и задернула шторы, согласившись сидеть при электрическом свете. Большую часть дня она проводила в гостиной, со слезами на глазах размышляя о недавних событиях.

Но в эту минуту у Анетты появился новый повод для огорчения. «Вы только подумайте! — под грохот, идущий снаружи, с дрожью возмущения в голосе восклицала Анетта. — И как раз тогда, когда я в нем так нуждаюсь! Самовлюбленный мальчишка!»

Она подняла с пола письмо от Николаса, принесенное утром Хантером, и вновь начала читать. Когда, вскоре после отъезда Рейнбери, Роза приехала сюда на такси, Анетта отказалась покинуть дом. С тех пор каждый день заезжал Хантер. Письмо, полученное с такой радостью и прочитанное с таким разочарованием, гласило:


«Отель Винсент Канн
Écoute, та soeur.[19] Только что я принял очень важное решение, и, как всегда в нашей семье, ты первая должна узнать о нем (и до некоторых пор, малютка, сохрани это в тайне. Ни слова олимпийцам.). Я решил стать членом Коммунистической партии. Это не прихоть, а закономерный итог моей жизни. Надеюсь, ты все поймешь как надо. Нет времени излагать аргументы; поговорим, когда встретимся. Кстати, к письму прилагаю список книг. Относительно того, что ты оставила этот свой Рингхолл, j\'en suis ravi.[20] Не сомневаюсь, вне его стен ты выучишься гораздо большему. Je te félicite.[21] Я никогда не хотел, чтобы ты стала АНГЛИЙСКОЙ ЛЕДИ (помнишь, как мы поклялись, что никогда не будем англичанами?) и убивала время на освоение moeurs[22] исторически мертвого класса. Теперь о списке книг — не все перечисленные там издания так уж безупречны, но современное образование не представимо без понимания Либерализма. Необходимо, дорогая сестренка, быть Либералом! Я пометил галочками те книги, которые действительно надо прочесть.
На каникулах думаю поехать в Грецию. Si tu es sage tu viens avec. Réunion alla casa Francolini.[23] A потом мы отправимся en bagnole.[24] Ради Бога, постарайся вести себя хорошо, когда приедешь. Я хочу, чтобы ты произвела приятное впечатление. (Подчеркиваю, никакихбрюк. D\'ailleurs, puisque tu manques complètement de derrière, с\'estpas intéressant que tu portes des pantalons.[25]) Детали сообщу позднее.
И, возвращаясь к началу письма, олимпийцам о КП ни слова! Иначе их хватит удар. Я должен сначала их подготовить. Если будешь писать, скажи так: «он начал интересоваться социальными проблемами», ха, ха! Ну, будь здорова, сестренка. Je t\'embrasse.[26]
Ники
P.S.: Я тут помешался на шахматах. Прежде чем мы встретимся, попытайся научиться. Купи себе какой-нибудь приличный учебник».


— Nom de Dieu![27] — воскликнула Анетта, — Ça с \'est marrant![28] — она бросила письмо на пол. — Шахматы! Коммунистическая партия! А совет? Ведь мне совет был нужен! Наверное, даже толком и не прочел, что я написала!

«Не заплакать ли снова? — спросила у самой себя Анетта. — Нет, не буду. Надоело плакать». Содержание письма ее не особенно удивило. Просьба «не говорить олимпийцам» мелькала в письмах Николаса довольно часто, только обычно это относилось к автомобильным авариям.

Анетта все еще носила вельветовую куртку Миши Фокса. Она извлекала из этой вещи максимум удобств — куталась в нее, прятала руки в рукава, а лицо в поднятый воротник. В карманах не оказалось ничего, кроме пачки турецких сигарет, курение которых для Анетты превратилось в некий религиозный ритуал. Она надеялась на галлюцинации, но надежды не оправдались. В будущем самым главным она считала момент возвращения куртки Мише Фоксу. То, что он оставил ее случайно или вообще забыл о ней, — в это Анетта поверить не могла. Нет, в залог ей оставили нечто невероятно ценное и теперь, конечно, ждут, как она этим воспользуется.

Не обнаружив в письме Николаса ничего, что помогло бы прояснить ситуацию, Анетта впала сначала в беспокойство, а потом ее охватила отчаянная решимость. Надо действовать! Она встала и, с трудом перемещая свою онемевшую ногу, начала продвигаться к кухне. Ей казалось, что какое-то злое божество прикоснулось к ней — и превратило в деревянный ствол. Нога была твердой и тяжелой, а все остальное тело, лишенное обычной свободы движения, бесформенным и обмякшим. «Просто идти, просто ставить одну ногу перед другой — как это чудесно! — размышляла Анетта. — Но люди этого не ценят. Щиколотка стала такой толстой… Теперь и на мне знак на всю жизнь, как на Розе. Вот и все…» Что «все» она не старалась уточнить, но слово было найдено верно.

Девушка сварила себе немного кофе. В кухне грохот стройки был не таким оглушительным. «Я должна увидеть Мишу!» — сказала себе Анетта. Но она не хотела являться перед ним с ногой, одетой в камень. Она чувствовала себя проклятой. В больнице не нашли перелома, а всего лишь растяжение, наложили гипс и велели вернуться через определенный срок, чтобы снять его. До этого срока оставалось еще три дня. И тут Анетта мысленно воскликнула: «А почему бы мне самой не снять этот самый гипс! Чем я хуже врача!» И она начала обыскивать ящики и буфеты в поисках подходящего инструмента. Найдя внушительных размеров зубило, она, похрамывая, вернулась с ним в гостиную. Села на пол под лампой, закатала рукава куртки и начала изо всех сил бить по гипсу, оказавшемуся чрезвычайно твердым; через десять минут она добилась лишь того, что ковер вокруг стал белым, а нога сделалась, пожалуй, еше безобразней.

— О черт! — простонала Анетта. Отбросила зубило и обхватила голову руками.

В этот момент послышались шаги. Кто-то прошел по холлу, и дверь гостиной тихо отворилась. На пороге возник Кальвин Блик. Анетта, которая не удивилась бы сейчас появлению и самого дьявола, рассерженно дернулась. «Ну?» — бросила она Кальвину.

— Боже мой! — воскликнул тот. — Что вы делаете, Анетта? Не могу ли я вам помочь? — он подошел и присел рядом с ней на корточки.

— Хочу снять эту чертову штуковину, — пробормотала девушка, — но никак не получается.

— Вы, знаете ли, неправильно действуете, — сказал Кальвин. — Позвольте я попробую. Что нам необходимо, так это острый нож. — Он удалился в кухню и вернулся с длинным ножом, предназначенным для резки мяса.

— Сейчас, сейчас, — говорил Кальвин, — только сначала постелем на пол газету, вот так. Теперь не двигайтесь. Ну-ка, придвиньтесь поближе к креслу.

Анетта вся напряглась, а в это время Кальвин, стоя на коленях, приподнял одной рукой ее каменную ногу. Потом вонзил нож в гипс.

— Ногу не порежьте! — вскрикнула Анетта.

— Не волнуйтесь, — успокоил Блик и решительно провел ножом по всей длине гипса. Потом сунул пальцы в щель и потянул. Гипс начал расходиться. Анетта тоже помогала. Миг — и очень бледная, словно тоже сделанная из гипса, нога явилась на свет.

— О, замечательно! О, благодарю вас! — произнесла Анетта и вскочила, но, застонав от боли, тут же села на пол.

— Не надо так резко, — заметил Кальвин. — День или два придется походить с палочкой. Дайте-ка я вам сделаю массаж. Это поможет восстановить кровообращение.

Он присел и энергично начал мять ее ногу. Анетта почувствовала, как к ноге, от бедра до щиколотки, медленно, но верно возвращается жизнь.

— Теперь чуть подвигайте ногой, — распорядился Кальвин. — Хорошо, теперь попробуйте на нее опереться.

Девушка встала и сделала несколько шагов. Тем временем Кальвин, подойдя к окну, раздвигал шторы. Свет снаружи проник в комнату. Денек был тускловатый, почти бессолнечный. И все же Анетта, привыкшая за это время к полумраку, сощурилась, а потом заковыляла к окну. Кальвин и Анетта вместе выглянули наружу. В саду было полно рабочих, собравшихся отдохнуть и перекусить.

— Вон оно что! — сказал Кальвин. — А я никак не мог понять, что это за грохот. — И он с каким-то удовольствием начал рассматривать открывшийся за окном хаос.

— Мистер Блик, вы принесли мне письмо от мистера Фокса? — вдруг спросила Анетта.

— Письмо? — удивился Блик. — Какое письмо? Нет никакого письма. Да и того, кого вы упомянули, в стране нет: в Америку уехал.

— Как же так! — воскликнула Анетта. Что такой поворот событий возможен, она не учитывала. — А когда вернется?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Кальвин. — Не исключено, что через несколько месяцев. Как всегда, остается лишь гадать.

Лицо Анетты окаменело и от боли, и от усилий скрыть эту боль. После того, что она узнала, все надежды на будущее рухнули.

— Зачем же вы пришли? — поинтересовалась она.

— За курткой, — бодро объяснил Кальвин. И ткнул пальцем в Мишину вещь.

Анетта плотнее запахнула куртку.

— Я не отдам, — произнесла она.

— Непременно отдадите, или желаете, чтобы я у вас ее отнял? — вполне дружески задал вопрос Кальвин.

— Я не отдам, — повторила Анетта.

Кальвин чуть повернулся к ней и слегка сжал пальцами рукав.

— Не упрямьтесь, Анетта, — произнес он. Собравшиеся в саду мужчины с интересом наблюдали за ними.

И Анетта медленно сняла куртку. Бросила на пол и пнула ногой. Потом отошла от окна. Кальвин поднял куртку и стряхнул налипшую на нее белую гипсовую пыль. Теперь он мог уходить.

— Не огорчайтесь, — напоследок заметил он Анетте. — Убеждение, что душу другого можно спасти из плена, есть иллюзия, свойственная самой ранней юности.

— Подите ко всем чертям, — ответила Анетта. Прошло несколько часов. Анетта вышла из дома в Кампден Хилл-сквер и осторожно закрыла за собой дверь. В руке девушка держала маленький сверточек.

К счастью, ей удалось избежать встречи с Розой. Иначе наверняка состоялся бы еще один неприятный разговор. На цыпочках она поднялась к себе в комнату. Там все было прибрано и расставлено по местам. На комоде стояла даже ваза с цветами. Камни, прежде выставленные на всеобщее обозрение, теперь лежали в верхнем ящике комода, завернутые в синий бархат, вместе с остальной коллекцией. Анетта пересыпала их в большой кожаный футляр, в котором всегда хранила драгоценности во время переездов, и, обернув его платком, выскользнула из дома.

Отчаянно прихрамывая, она поспешила к такси, ожидавшему ее на противоположной стороне площади.

— Куда теперь, мисс? — спросил шофер.

— Ламбет Бридж, — распорядилась Анетта. День был теплый и ветреный, и автомобиль мчался сквозь бурю шумящих ветвей и белых облаков. Цветущие по обеим сторонам дороги деревья приветствовали приближающуюся к реке машину. Анетте нравилось ездить на такси. В такие минуты ей казалось, что она принимает участие в какой-то детективной истории. Но сегодня и фантазия, и реальность были затемнены мрачностью ее настроения. Положив ногу на сидение, она начала что было сил мять ее, как недавно Кальвин Блик. Нога заболела еще больше, но на сердце стало легче.

Автомобиль подъехал к реке. Анетта расплатилась с шофером и вышла. Мост Ламбет она выбрала потому, что из центральных лондонских мостов этот казался ей самым пустынным; и в самом деле, здешних прохожих можно было пересчитать по пальцам. Как раз был прилив, и Темза стремительно текла внизу вся в крохотных белопенных волнах. Анетта дошла до середины моста и вытащила из кармана футляр. Посмотрела вниз. До воды было очень далеко. У нее вдруг закружилась голова, и она ухватилась за каменный парапет, при этом больно оцарапав руки. «Если бросить футляр, то он наверняка тут же утонет, — размышляла она. — Нет, лучше бросать по одному камешку или высыпать…»

Солнце выглянуло из-за облаков, и крохотные волны там, далеко внизу, засверкали, словно уже усыпанные драгоценностями. Анетта открыла футляр и вытащила первый попавшийся камешек. Им оказался крупный рубин. В последний раз она прикоснулась к нему с любовью и сожалением. Такой красивый, такой хрупкий, просто воздушный. Она размахнулась и бросила. И камешек растворился в пространстве. Она взяла следующий. Это был крохотный прелестный бриллиант, подаренный ей одним швейцарским дипломатом, знакомым отца, сотканный словно из света. Она бросила и его в сверкающий речной воздух, и тот же самый эльф, что прежде подхватил рубин, принял и этот подарок. Анетта взволнованно перегибалась через парапет. Губы ее были влажны, глаза блестели. Она рылась в футляре, выбирая следующий камень. И это так ее захватило, что она не заметила идущего по мосту Яна Лисевича.

— Что это ты делаешь, Анетта? — раздался голос.

Девушка вздрогнула. Ян показался ей кем-то явившимся из сна.

— Бросаю драгоценности в реку, — ответила она. Кажется, Ян не сразу понял, в чем дело. Потом лицоего исказилось удивлением и ужасом. От волнения он вдруг начисто позабыл английский.

— Ты не делай так! — воскликнул он. Бросился и схватил ее за руку.

— Почему? — не вырываясь, спросила Анетта. В последние дни ей слишком часто приходилось вырываться. — Они мои! Хочешь бросить пару? На, бери.

— Но зачем ты их бросаешь?

— Затем, что… — но больше у Анетты слов не нашлось. — Знаешь, иди своей дорогой.

— Нет! — крикнул Ян. — Почему ты бросаешь драгоценные камни, когда я и мой брат умираем с голоду?

— Вовсе вы не умираете с голоду, — возразила Анетта. — Наверняка у вас у обоих хорошая работа. А теперь отпусти меня, или позову полицейского.

Ян посмотрел на нее. По сравнению с ним она сейчас представляла образец спокойствия. На его же лице отражался вихрь чувств — и огорчение, и лукавство, и алчность, и неподдельное удивление.

— Дай и мне бросить, — предложил он.

— Как бы не так! — возразила Анетта. — Знаю я, как ты бросишь! — Ей отчаянно хотелось швырнуть весь футляр в воду. Если этого не сделать, случится что-то ужасное.

Они стояли друг возле друга посредине моста. Со стороны могло показаться, что это влюбленные держатся за руки. Но Анетта тщетно пыталась выдернуть свою руку из руки Яна. И тут она увидала полицейского, идущего в их сторону по противоположной стороне моста. Долговязая фигура приближалась.

— Если скажешь полиции теперь или позднее, я убью твоего брата! — вдруг тихо сказал Ян.

Угроза прозвучала так неожиданно, была так ужасно произнесена, что Анетта похолодела и только потом поняла: Ян брякнул первое, что пришло на ум. Они стояли не двигаясь, держась за руки, глядя друг другу в глаза. Полицейский неторопливым шагом прошел мимо. В течение нескольких минут, кроме них, на мосту никого не было.

— Свинья! — в бессильной злобе прошептала Анетта.

— Отдай мне их, — настаивал Ян. — Будут у меня, пока ты не поумнеешь. — И он начал выкручивать ей запястье. Охнув, Анетта уронила футляр. Ян мигом подхватил его и побежал.

Анетта видела, как он удалялся по набережной, а потом исчез. Ей осталось одно — уйти. И тут она почувствовала, что что-то держит в левой руке. Разжала ладонь и увидела белый сапфир.

20

Роза сидела в гостиной и думала по очереди об Анетте, Мише и «Артемиде». Уже два дня прошло с тех пор, как Анетта исчезла, и Роза испытывала сильнейшие угрызения совести. Когда она пришла в дом Рейнбери, чтобы забрать Анетту, та наотрез отказалась уходить. Ну, что ж, решила тогда Роза, пусть останется еще на день. Проведет двадцать четыре часа в одиночестве и тогда, может быть, поймет, что в Кампден Хилл-сквер все-таки лучше. Но и через двадцать четыре часа Анетта не вернулась, и тогда Роза велела брату каждый день навещать девушку. Утром третьего дня Хантер явился и обнаружил, что дом пуст: постель не расстелена, и пол в гостиной усыпан осколками гипса. Жившую в доме девушку никто не видел, ничего о ней не слышали. Роза решила обождать еще один день, а потом, если ничего не изменится, позвонить Марсии. Она понимала — это будет не очень приятный звонок.

Что касается «Артемиды», то здесь положение как будто исправилось, хотя трудностей оставалось еще очень и очень много. Стараниями мисс Уингфилд сумма предполагаемых пожертвований возросла почти до тысячи шестисот фунтов. Правда, в реальности из всего списка вкладчиков пока раскошелились лишь двое — миссис Каррингтон-Моррис и миссис Йоловиц (дама в мантильке). После этого Роза смогла расплатиться за бумагу и за кое-что еще; но по-прежнему оставался громадный долг за печать, а также выплаты различным лицам, которым Хантер как честный человек обязан был заплатить. И даже если бы вся сумма материализовалась, ее хватило бы лишь на то, чтобы справиться с первоочередными трудностями. Постоянная финансовая поддержка — вот о чем мечтала Роза, вот чего она ждала от миссис Уингфилд.

После собрания акционеров Роза дважды пыталась встретиться с миссис Уингфилд, но всякий раз мисс Фой отворяла дверь и произносила громко: «Боюсь, миссис Уингфилд не сможет вас принять: нездорова». Однако тут же пронзительным шепотом добавляла: «Здорова, вполне здорова!» — и, патетически взмахнув руками, запирала перед Розой дверь.

Относительно последних событий, связанных с «Артемидой», Роза и Хантер заключили друг с другом негласный договор — воздерживаться от взаимных упреков. Ведь сюрприз получился с обеих сторон, и теперь каждый радовался, что его не обвиняют. О судьбе журнала, Роза решила пока с Хантером не говорить. Она чувствовала, что мальчик и без того настрадался.

Из задумчивости Розу вывел раздавшийся сверху шум. Брат, она знала, ушел по делам. Так кто же там может быть? Прислушавшись, она поняла, что шум доносится из комнаты Анетты. Слава Богу, вздохнула Роза. Анетта вернулась! Она встала, приблизилась к лестнице и позвала девушку. Но никто не ответил. Роза пошла наверх. По пути она вспоминала все свои благие намерения. Она не прикладывала раньше никаких усилий, чтобы разобраться в характере Анетты. И вот что из этого вышло. Ну ничего, теперь постарается наверстать упущенное, приложит все силы… Она постучала в дверь и тут же отворила.

На кровати, вытянувшись, лежал Стефан Лисевич. Роза замерла от неожиданности. Потом медленно вошла в комнату и затворила дверь. Стефан лежал неподвижно, лишь глазами следя за ее движениями.

— Что ты здесь делаешь, Стефан? — спросила Роза. Уже прошло больше двух дней с тех пор, как она в последний раз видела братьев. После случая с Яном она почувствовала со стороны братьев некоторую холодность, но потом все пошло по-прежнему. Неожиданное появление Стефана было для нее необъяснимо… она испугалась.

— Что случилось? — снова спросила она.

— Ничего, — сказал Стефан. — Подойди поближе, Роза.

Роза стояла, держась за дверную ручку так крепко, будто это была последняя ее связь с миром.

— Ты здоров? — поинтересовалась она.

— Здоров, как бык, — ответил Стефан. — Просто лежу, отдыхаю. — Зевнув, он перевернулся на бок. Потом коротко рассмеялся. — Я знаю, ты рада меня видеть, Роза, но смотришь грустно. Почему nы смотришь так грустно?

Роза попробовала выжать из себя улыбку.

— Я испугалась, — пояснила она. И это была истинная правда.

— Я принес свой чемодан, — и Стефан указал пальцем в угол. Там и в самом деле стоял большой чемодан.

— А что в нем, Стефан? — с дрожью в голосе проговорила Роза.

— Ну что может быть у мужчины в чемодане? — пожал плечами Стефан. — Пижама, зубная щетка, полотенце, фуфайка… все, как в английских учебниках! — Стефан снова рассмеялся.

— Слушай, Стефан, — прервала его Роза. — Перестань корчить из себя шута. Чего тебе здесь надо?

— Ничего не надо, я отвечаю, — произнес Стефан. — Что, ты и у Хантера спрашиваешь все время: чего тебе надо? Я живу здесь теперь. Я остаюсь здесь, в этой комнате. В моей комнате. Эта девушка, Анетта, ушла. А я пришел. Вот и все.

Розе вдруг стало ужасно холодно. Она еще сильнее сжала дверную ручку.

— Так нельзя, Стефан, — воскликнула она. — Анетта вернется. Это ее комната. А дом принадлежит Хантеру и мне. — Это было сказано странным, почти извиняющимся тоном.

— Дом большой, — перестав улыбаться, заявил Стефан. — Места хватит для всех.

— Но не для тебя, — возразила Роза. — Ты же понимаешь, что Хантер будет против. И вообще с любой точки зрения это невозможно.

— Если кто-то уйдет, — сказал Стефан, — то Хантер, а не я.

— Прекрати болтать глупости! — крикнула Роза. — Ты, наверное, спятил! А как же Ян? А мать?

— Это теперь незначительно, — ответил Стефан. Теперь он говорил тихо, почти шепотом.

— Что значит «незначительно»? — встрепенулась Роза.

— Она умерла, — прошептал Стефан. — Я выволок ее, как старый мешок. И закопал в саду.

— Ты сошел с ума, — охнула Роза.

— Она умерла, — повторил Стефан, — gaudeamus igitur.

— Я тебе не верю, — отозвалась Роза. — Где Ян?

— Ян исчез, Ян плохой человек. Он убрался. И никогда не вернется назад, никогда, — Стефан вдруг поднялся. — Теперь есть только ты.

Роза опустилась на стул. Она не знала, что думать, во что верить.

— Стефан, скажи правду, — попросила она.

— Все правда, — ответил Стефан. — Если ты не веришь, что я могу делать? Иди и посмотри на нашу комнату. Все изменилось, все исчезло. Никогда снова ты не увидишь ни Яна, ни эту старую женщину. Все ушло, говорю тебе, Роза. — Его голос все больше напоминал причитание.

— И что же ты собираешься делать? — спросила Роза.

— Сотню раз уже тебе сказал: останусь здесь. Теперь ты — и мать, и брат, и все. Я остаюсь с тобой.

— Невозможно! — всплеснула руками Роза. — И все же не понимаю. Просто не понимаю.

Стефан встал с кровати, приблизился к ней и улыбнулся.

— Вскоре все поймешь. Я и фабрику скоро брошу, — прошептал он ей почти на ухо.

— А как же ты будешь жить?

— Я буду жить с тобой, — тихим, ласковым голосом произнес Стефан. — Ты тоже бросишь фабрику, и мы будем жить на твои деньги. Ты английская леди, ты имеешь деньги, так ты мне сама говорила.

— Ошибаешься, Стефан, — холодно ответила Роза.

— Мы скоро увидим, — сообщил Стефан и рассмеялся. — Может, я и пошутил. Мы скоро увидим.

Внизу стукнула дверь.

— Это Хантер, — сказала Роза.

Стефан отошел и снова неспешно вытянулся на кровати.

— Ну, иди, — распорядился он, — и скажи Хантеру, что я теперь здесь.

Роза вышла из комнаты и начала медленно спускаться по ступенькам.

21

Хантер проснулся и взглянул на часы. Только три. Он проспал всего лишь час. И теперь ясно, что снова заснуть не удастся. Мучаясь, он переворачивался то на один бок, то на другой. При этом ему казалось — комната распадается на части. Вот-вот начнет падать на голову. А тут еще что-то пробежало по лицу. Он вскочил и брезгливо мазнул ладонью по щеке. Наверное, паук! Три часа ночи… просыпаясь в это время, неизбежно начинаешь воображать, что болен какой-то неизлечимой болезнью; да ведь так оно и есть. Жизнь — болезнь, и этот ледяной час предназначен именно для того, чтобы ее почувствовать.

Хантер уже третью ночь проводил без сна. Сотню раз за это время он слышал шаги… кто-то поднимается по лестнице к комнате сестры. Несомненно, это лишь чудится: Роза запирает на ночь дверь. И все же он вскакивал и снова и снова выбегал на площадку. Надо пойти и разбудить ее, но… нет, она лишь рассердится и прогонит его. Нечего сказать; неизвестно, что делать. Роза никак не объяснила, почему Стефан оказался в их доме. Хантер услышал от нее только одну фразу: «Потерпи, Он скоро уйдет». Но Хантером накрепко овладело подозрение, что Стефан вовсе не собирается уходить. А Роза боялась, брат видел это; и как для ребенка, узнавшего, что мать боится, так и для него весь мир зашатался. И все равно, он должен что-то делать. Роза ждет… Уверенность в этом возросла в нем после того, как вчера вечером она вдруг попросила его пойти с ней вместе в Пимлико. Пустая комната — вот и все, что они там нашли; именно этого они, впрочем, и ожидали. Хантера одновременно и растрогало то, что Роза пытается найти в нем опору, и напугало: ведь это же ответственность, ужаснейшая!

С тех пор, как появился Стефан, Роза перестала ходить на фабрику. Было похоже на то, что она очищает арену для какой-то грядущей ужасной битвы. Вот только принять бой, думал Хантер, суждено, возможно, не ей, а мне. Зло смыкает кольцо вокруг меня — чувствовал он, стоя в темноте на площадке и вслушиваясь. И это чувство затопило его с головой. Он вернулся к себе в комнату и включил свет. Закурил. А что сейчас делает

Роза? Действительно ли она спит? Вообще, чему она сейчас посвящает свои дни? Неизвестно. Уходит из дома рано утром, возвращается поздно вечером. Добивается встречи с миссис Уингфилд, но тщетно; ищет встречи с Анеттой, но тоже ничего не получается. Стало известно, что Анетта поселилась в отеле «Мейденхед». Роза без промедления отправилась туда, но не застала девушки. Обо всех этих неудачах Роза рассказывает, вот только непонятно, что она на этот счет думает.

Заснуть бы, хоть на немного, вздыхает Хантер, и тогда утром я знал бы, что делать. Его постель, смятая и перевернутая, являлась подлинным отражением бессонницы. Пытка ею — о, теперь он прекрасно понимает, что это такое! Это мучительное, лишенное пауз, перетекание из одного дня в другой! Я болен и недееспособен, с облегчением говорил он себе. Но надо же что-то делать — мука возвращается опять. Болен или нет — надо действовать. А хуже всего то, что он знает: именно в его руках оружие, которым можно уничтожить мучителя сестры. Сведения, полученные в день визита к Рейнбери! Братья Лисевичи родились к востоку от линии! Они в Англии нелегально! Как тогда объяснил Рейнбери — если об этом станет официально известно, их тут же выдворят. О, да не так уж мы и безоружны, говорил себе Хантер. Хотя оружие в руках — это еще только полдела. Знать бы, как им воспользоваться…

Хантер не принадлежал к числу людей, способных сознательно вредить ближним. Если он и становился причиной чего-то плохого, то обычно это была просто случайность, некий побочный продукт его усердных поисков выхода. Он был подобен животному, защищавшемуся не зубами, а бегством и маскировкой. А сейчас ему особенно не хотелось наносить удар. Сейчас особенно, потому что ситуация была крайне не ясна; как обычно, ему оставалось лишь догадываться, о чем на самом деле думает Роза; а вдруг она права, и Стефан вскоре уйдет. К тому же сама мысль о том, чтобы воспользоваться оружием коварства, претила Хантеру, даже если это оружие должно было быть направлено против столь малоприятного субъекта. Вот если бы этого Стефана можно было обвинить в каком-то несомненном преступлении, из которого наказание следовало бы автоматически, — о, тогда я готов был бы действовать, думал Хантер. Но, с одной стороны, было неясно, какое же преступление совершил Лисевич (насколько в сложившейся ситуации виновата сама Роза — от этого вопроса Хантер просто шарахался в страхе); а, с другой стороны, если Стефану со стороны Хантера и могло готовиться наказание, то лишь за то, что тот родился восточнее кем-то установленной границы. А поскольку Хантер с величайшим неодобрением относился к системе, в которой личность подвергается дискриминации из-за такого случайного факта, как место, рождения, постольку сама мысль о применении оружия такого рода, даже против злейшего врага, была ему ненавистна. И далее, нельзя вызвать к жизни эту наказующую силу без того, чтобы вместе со Стефаном не пострадали и совершенно невинные люди. Хантер остро чувствовал все эти препятствия. По наследству ему досталась тонкая душевная организация, крепкие нервы, увы, нет.

Помимо этого, Хантер помнил о фотографии, по-прежнему находящейся у Кальвина Блика. После того, что случилось на собрании акционеров, Хантер отправил Кальвину письмо следующего содержания: надеюсь, вы понимаете, что все произошло не по моей воле, и я рад буду встретиться с вами в любое удобное для вас время, чтобы продолжить обсуждение вопроса, ибо судьба «Артемиды», с моей точки зрения, отнюдь не решена. Хантер с отвращением вспоминал об этом письме, написанном в минуту паники и отдающем одновременно и угодничеством, и предательством Розы. Но Кальвин не ответил, так что и с этой стороны для Хантера ничего не прояснилось. Эта тревога странным образом соединялась в его сознании с болью, производимой присутствием в доме Стефана. Получалось так, будто эти две угрозы отзывались одна в другой; он понимал: уничтожением одной другую не уничтожишь, но обе вместе создавали ощущение страшной опасности, нависшей над сестрой; а позади возвышалась фигура Миши Фокса. Все это преувеличение, успокаивал себя Хантер. Все это лишь гротескные отражения реальности. И кто знает, может, он и в самом деле, в конце концов, поверил бы в это, если бы не получал каждый день подтверждение, что сестра боится.

Хантер просидел на постели при включенном свете почти час. Страдальческие, беспомощные слезы тихо стекали по его щекам и капали на пижаму. Наконец он встал, выпил немного воды и сунул голову в умывальник. Больше терпеть не могу, сказал он себе. И опять вышел на площадку. Из комнаты Розы не доносилось ни звука. Он начал взбираться по ступенькам. Свет, просачивающийся из его спальни, немного освещал ступеньки, и его собственная громадная тень скользила впереди, покуда он подкрадывался к двери комнаты Стефана. Там он остановился. Волнение лишило его способности дышать тихо. Из горла вырвался звук, сдавленный и вместе с тем, как ему показалось, грубо ворвавшийся в тишину дома. Он взялся за ручку. Дверь оказалась незапертой. Спустя мгновение черная пустота комнаты открылась перед ним. Он замер на пороге, представляя, как отчетливо для смотрящего изнутри вырисовывается сейчас его силуэт; и когда он стоял вот так, сотрясаемый дрожью, то чувствовал себя гораздо в большей мере жертвой, нежели актером. Проснулся ли поляк? Этого он не знал. Он пришел именно для того, чтобы разбудить его — и в то же время старался ступать как можно тише, потому что… а вдруг — о, ужас! — тот уже проснулся? Тишина и мрак комнаты по-прежнему были непроницаемы. А вдруг ушел? — пронеслось в мозгу у Хантера. Он порылся в кармане пижамы в поисках спичек. Одну или две уронил на пол и только с третьей попытки зажег огонек. Протянул горящую спичку вперед, по направлению к кровати, и прежде чем она погасла, разглядел Стефана. Тот сидел и смотрел на него.

Даже если бы перед ним предстал оживший покойник, Хантер наверняка не испугался бы больше. Он едва не бросился бежать. Из двери на нижней площадке пробивался неяркий свет, но здесь, в комнате Стефана, тьма напоминала черный бархат. Хантер отступил назад и снова чиркнул спичкой. Обнаружив, что Стефан смотрит именно на него, он подумал: может быть, видит в темноте? Спичка погасла.

— Послушай… — сказал Хантер. Ему показалось, что посреди этой темноты и молчания его голос прозвучал будто со дна колодца. Он понимал: слова — начало действия; и страх, витающий вокруг, проник к нему в сердце, — …послушай, Стефан. Я хочу поговорить с тобой. — Он произнес это тихо, чуть ли не шепотом. И ему до отчаяния хотелось услышать голос Стефана, чтобы убедиться, что это не злой дух, а человек находится перед ним; невольно назвав поляка по имени, он тут же подумал: это хорошо, этим я дал ему понять, что мы оба люди и поэтому не должны враждовать.

— Чего ты хочешь, являясь сюда среди ночи? — спросил Стефан чуть слышно, но с такой ненавистью, что Хантер тут же решил: наверное, он думает, что я пришел его убить. И от этой мысли Хантеру самому стало страшно.

— Я не собираюсь причинить тебе зла, — пояснил Хантер. Он понял, что солгал, но представив себя в роли убийцы, не мог сказать иначе. — Но ты должен покинуть этот дом, — продолжил он. И зажег очередную спичку. Ему хотелось видеть лицо Стефана.

Поляк сидел выпрямившись, откинув одеяло, как тот, кто готовится защищаться. Длинная шея и белая грудь его были обнажены, и не страх читался в его глазах, а величайшая злоба.

— Почему? — задал он вопрос.

— Потому что моя сестра этого хочет, — воскликнул Хантер. Спичка погасла.

— Если твоя сестра этого хочет, она скажет, — ответил Стефан. — Это между мной и ею. А ты, мальчонка, держись в стороне, не то — схлопочешь.

Хантер тут же почувствовал, как что-то поднялось у него внутри… и в эту минуту не насилия со стороны Стефана он испугался, а близости слез. Он пододвинулся к кровати и, чтобы не заплакать, больно впился ногтями себе в ногу.

— Она не хочет, чтобы ты здесь находился, и говорит об этом, — с дрожью в голосе произнес Хантер. — Ты уйдешь отсюда, иначе не мне, а тебе будет плохо. — От внутреннего напряжения лицо его искривилось.

Вдруг что-то резко зашипело, и на миг стало светло. Это Стефан зажег спичку. На минуту стали видны красное от волнения лицо Хантера, его расширенные глаза и бледное, настороженное лицо поляка.

— Я хозяин в этом доме, — заявил Стефан. Он выговорил эту фразу медленно, почти надменно, и у Хантера дыхание перехватило от гнева.

— Мы… мы… мы еще посмотрим, — от негодования начав заикаться, проговорил он. — Я ставлю тебе условие. Ты меня к этому вынудил. Я в силах выдворить тебя из Англии, если захочу. Я знаю, где ты родился. Восточнее той самой линии. Тебе известно, что это значит, не так ли? Ты здесь находишься незаконно. Стоит мне только захотеть, и тебя завтра же вышвырнут из страны. Так вот, предупреждаю. Если не покинешь этот дом, я сделаю все, чтобы тебя выслали из Англии. — Он с радостью чувствовал, что гнев и ненависть придали ему храбрости. Он склонялся над поляком и выкрикивал свою речь прямо ему в ухо.

И сразу же стало тихо. Ожидая ответа, Хантер почувствовал, что в нем снова оживает страх. Стефан чиркнул спичкой, и она вспыхнула между ними, словно факел. Хантер различил взгляд поляка, прожигающий, словно он пытался сжечь соперника, прежде чем спичка догорит.

— Слушай меня теперь, — начал Стефан при свете, а продолжил уже в темноте. — Я сейчас скажу тебе правду. Если ты что-нибудь такое сделаешь, я убью тебя. — Эти слова прозвучали настолько спокойно и взвешенно, что не могли не впечатлить. — Я говорю это не для угрозы. Я говорю это как правду. Если ты поступаешь так, то я тебя ненавижу и убиваю. Я, может быть, не хочу этого делать, но и не сделать не могу. Так будет. Клянусь Божьей Матерью.

Хантер покачнулся в темноте. Сейчас он стоял почти вплотную к Стефану. Когда смысл слов поляка дошел до него, отчаяние овладело им.

— Нет, — крикнул он, — нет! Уходи из этого дома! Уходи!

Стефан опять зажег спичку. В желтом свете явились их лица — напряженно-злобное Стефана и сокрушенное Хантера.

— Говорю, я здесь хозяин, — прошептал Стефан, но слова его громовым раскатом отразились в мозгу у Хантера. И прежде чем спичка погасла, Стефан ухватил Хантера за волосы и так потянул назад, что у того глаза чуть не выскочили из орбит. Секунду держал так, а потом поднес к ним спичку.

Раздалось шипение, и волосы вспыхнули. Хантер пронзительно закричал и стал хлопать себя ладонями по голове. Резкая боль пронзила лоб. Едкий запах проник в ноздри. Из темноты донесся хохот Стефана. Вслепую, шатаясь, Хантер добрался до двери и, чуть не падая, сбежал по ступенькам вниз, по направлению к свету.

— Ради Бога, Хантер! — донесся с нижней площадки голос Розы. — Что случилось? — Роза выбежала из своей комнаты в ночной сорочке. Все еще держась за голову, Хантер пронесся мимо нее. «Ничего, — проговорил он. — Просто поранил голову. Не бойся, ничего». Он направился в кухню. Роза пошла за ним и затворила за собой дверь.

Хантер полез зачем-то в буфет. Минуту или две неуклюже рылся там, потом вдруг все бросил, повернулся к Розе и уткнулся головой ей в плечо.

22

Не зная о «секретном оружии» Хантера, Роза тем не менее без труда представила, как именно развивались события прошедшей ночью. Сейчас было девять утра; Роза пила кофе, то и дело посматривая на сидящего напротив брата; голова у него была забинтована, но повязка сползла на один глаз, как у пьяного магараджи; таким жалким она его никогда еще не видела.

— Поешь чего-нибудь, Хантер, — сказала Роза.

Но брат лишь скорбно покачал головой.

Стефан, еще не выполнивший свою угрозу бросить работу, ранним утром удалился на фабрику. Глядя сейчас на брата, Роза чувствовала сильнейшее искушение — побежать наверх, выбросить вещи Стефана на улицу и забаррикадировать дверь. Но тут же возражала самой себе — к такому ты еще не готова. Хантер, именно он не давал укрепиться ее духу. Нежность и чувство беспомощности — вот чем переполнялась ее душа. Нет, ей нужен сильный союзник, только рядом с таким она сможет полностью отбросить жалость.

Не обратиться ли, подумала она, к Питеру Сейуарду? Но чем бы тот смог помочь? Его самого, как и Хантера, постоянно хочется от чего-то защитить, уберечь. В ее представлении Питер Сейуард был по-отцовски мудр и так же, по-отцовски, далек от злобы дня. Для нее он воплощал обаяние здравого смысла и труда, благородство тех, чьи помыслы невинны, уязвимость тех, кто лишен способности презирать. Питер не смог бы постичь характер Стефана Лисевича; более того, он не смог бы понять, какое качество в характере самой Розы оказалось созвучным натуре Стефана; и Роза вовсе не стремилась просвещать его в этом смысле. И наконец она решила: тьму может изгладить лишь тьма.

Этот довод можно было считать последним кирпичиком в выстроенной ею еще раньше системе доказательств. Стефан явился откуда-то из невероятного далека, из места, находящегося вне законов того мира, в котором жила Роза. Он не принадлежал к развитому человеческому обществу. Вот почему в столкновении с ним Хантер оказался бессилен. Дитя цивилизованного общества от такого приближения может лишь сгореть. Роза также была лишена способности накопить в себе ту особую силу, которая нужна для битвы с таким существом. Лишь родственный дух, происходящий из той же сферы темного хаоса, мог побороть его. И Роза поняла, куда ей надо пойти и с кем увидеться — с Мишей Фоксом.

Роза не удивилась неизбежности этого вывода. Ей, как и всем рационалистам, была присуща некоторая доля суеверного фатализма. В определенные моменты она чувствовала в себе готовность подчиниться влечению высшей силы; и если потом и начинала предъявлять самой себе счет за капитуляцию, то наготове уже был целый ряд аргументов, с помощью которых насилие этого духа сводилось к некой временной хвори, легко излечимой домашними средствами. Однако на этот раз дух безрассудства явился к Розе не безымянным, а под именем друга. Где Миша — там все возможно, так считала Роза. Вот и сейчас, осознав необходимость отправиться к нему, Роза с готовностью объяснила это тем, что попала во власть некоего заклинания. Возможно, нечто копилось долгие годы и вот наконец достигло высшей точки: все силы вдруг сплелись — и ее повлекло, вопреки сопротивлению, по направлению к нему. Пусть в этот момент Миша и забыл о ее существовании, все равно он продолжал притягивать ее. Ей вспомнились сказки о любовном напитке, заставляющем влюбленных одолевать моря и горы. Она поднялась из-за стола.

— Хантер, очнись! — приказала она. — Налить тебе немного бренди?

Роза слегка потрясла его за плечо, а потом вышла надеть пальто. Она открыла дверь на улицу — и утро встретило ее, теплое, пропитанное запахом земли и деревьев. Роза вдруг почувствовала прилив сил. Она осторожно закрыла дверь и пошла по тротуару. Светило солнце. Она повернула за угол. И тут что-то уловила краем глаза, что в первое мгновение показалось ей похожим на ее собственную тень. Но нет. Это была Нина. Портниха Нина. Держась шага на два позади Розы, она явно не знала, как привлечь ее внимание. Роза удивленно посмотрела на нее. Она привыкла видеть портниху исключительно в мастерской и теперь была озадачена: на свету совсем по-другому смотрелись крашеные золотистые волосы и непроницаемо черные глаза. Густые румяна положены на щеки, волосы пора подкрашивать — на макушке уже темнеют черные пряди. Что-то Нина о своей внешности не заботится, подумала Роза. И чуть улыбнулась.

— Мисс Кип! — робко позвала Нина. — Можно с вами поговорить? На минуточку!

— Я спешу, — ответила Роза, — но пойдемте вместе, если хотите. — Обождав на обочине, она перешла на другую сторону.

— Кстати, — произнесла Роза, — не приходилось ли вам в последнее время встречаться с мисс Кокейн?

— Я уже давно с ней не виделась, — отозвалась Нина. — Надеюсь, у нее все хорошо?

— И я надеюсь, — сказала Роза и повернулась, чтобы кивнуть миссис Каррингтон-Моррис, в эту минуту медленно проезжавшей мимо в «роллс-ройсе». В душе у Розы поднималась волна изумительной радости. Меня влечет туда! — пела ее душа. Меня влечет туда! Именно пела. Ибо это был не крик отчаяния, а восторженный гимн надежде. Ей хотелось смеяться, хохотать. Они спускались к Кенсингтон Хай-стрит.

— Она все еще живет у вас? — спросила Нина.

— Кто? А, мисс Кокейн? Да, — ответила Роза. И в эту минуту заметила мисс Фой, движущуюся с хозяйственной сумкой по противоположной стороне улицы.

— Простите, я на минуту, — произнесла Роза и бросилась через дорогу.

Волосы на голове мисс Фой стояли дыбом, пожалуй, даже решительней обычного, и улыбка при виде Розы прорезала ее морщинистое лицо.

— Как поживает миссис Уингфилд? — поинтересовалась Роза.

— Здравствует, мисс Роза, здравствует, — затараторила мисс Фой, — но эти ее капризы, признаюсь вам, невыносимы! Но вы приходите. Ей нравится, что вы приходите. Вот вчера вы не пришли, и она была так разочаро-о-вана. Все спрашивала: когда же эта девушка придет?

— Она что же, хотела меня видеть? — удивилась Роза.

— Хотела вас видеть? — в свою очередь удивилась мисс Фой. — О дорогая, вовсе нет. Чтобы вы приходили — этого она хочет. Но и увидеть вас когда-нибудь пожелает, мисс Роза; просто наберитесь терпения. Ведь у нас, стариков, свои причуды.

Нина тоже перешла дорогу.

— Позвольте вам представить, — сказала Роза, — мисс… э-э… Нина. — Фамилию Нины Роза как всегда не смогла вспомнить.

— Мы встречались однажды у вас в доме. Я помню эту молодую леди, — доброжелательно произнесла мисс Фой.

— О, неужели! — воскликнула Роза. — Прекрасно! А теперь прошу извинить, мне надо идти.

Роза пошла вниз по улице, Нина последовала за ней. Хай-стрит была теперь уже недалеко. Все будет хорошо, думала Роза, все будет хорошо. Она уже видела себя, Хантера и «Артемиду» в окружении неких благотворных сил. Не замечая, что делает, она принялась бежать. Нина тоже ускорила шаг.

— Извините! — опомнилась Роза. — Я отвлеклась на минуту. — И в это время они вышли на Хай-стрит. Потребовалось какое-то время, чтобы перейти дорогу.

— Как вы поживаете, Нина? — спросила Роза, когда они оказались на другой стороне. Пройдя через какую-то боковую улочку, она шла теперь по направлению к дому Миши Фокса. Но нетерпение ее было столь велико, что ей хотелось не идти, а лететь.

— У меня кое-какие трудности, — отозвалась Нина. Роза теперь шагала так быстро, что Нина, стараясь поспевать за ней, почти задыхалась.

— Жизнь есть цепь трудностей! — оживленно заметила Роза. И тут же увидала приближающуюся к ним по тротуару ту самую старушку со слуховым аппаратом, для которой так и осталось загадкой, что именно происходило на собрании акционеров. Еще за десять шагов Роза начала приветственно взмахивать рукой и продолжала до тех пор, пока они со старушкой проходили мимо друг друга. Но старая дама Розу, очевидно, не узнала. Она недоуменно оглянулась, после чего пошла дальше, сокрушенно качая головой.

Роза рассмеялась. «Не узнала меня!» — обратилась она к Нине. Им предстояло перейти еще одну заполненную автомобилями дорогу.

— Дороги в Лондоне становятся все хуже и хуже, вам не кажется? — поинтересовалась Роза.

— Да, — ответила Нина.

Дом Миши Фокса был теперь совсем близко.

— Как вы поживаете, Нина? — снова задала вопрос Роза. — Ах да, я уже спрашивала. Надеюсь, все не так уж непоправимо? Если я могу чем-нибудь помочь…

— Да, конечно! — поспешно выдохнула Нина. — Я бы хотела попросить у вас совета!

— Никогда не бойтесь просить совета, — произнесла Роза. — Хотя стремление к полной независимости нынче в моде. Вот я как раз сейчас собираюсь попросить совета у мистера Фокса. — Они остановились посреди тротуара.

— Мистера Фокса? — недоверчиво переспросила Нина. За последние десять минут Нина на бегу видела лишь одно — рукав Розиного пальто. И вот теперь она подняла голову и обнаружила: дом Миши Фокса возвышается над ней, этаж за этажом.

— Как-нибудь в другой раз… — пробормотала Нина. — Я зайду к вам. — Она повернулась и быстро пошла по улице.

Роза с удивлением поглядела ей вслед. Потом обернулась к входной двери и, позабыв о Нине, начала подниматься по ступенькам.

Теперь, оказавшись перед дверью Мишиного дома, Роза ощутила, что восторг в ней начал меркнуть. Осталась только решимость увидеть Мишу, решимость настолько сильная, что, как ей казалось, она способна пройти сквозь стену. Она дернула дверной колокольчик. Через несколько минут слуга отворил дверь, Роза вошла в холл. Не торопясь закрывать дверь, слуга спросил ее имя и по какому делу она явилась. Розе почему-то показалось, что ее не только узнали, но и ждали ее прихода. Да, ответил слуга, мистер Фокс дома и сразу же вас примет. Дома и сразу примет, мысленно повторила Роза и только потом поняла — это же почти невероятно!

Следуя за слугой, она прижимала руки к сердцу, словно боялась, что оно выскочит из груди. Они переходили из комнаты в комнату. В одной из них, похожей на маленькую гостиную, с книжкой в руках растянулся на канапе Кальвин Блик. Он кивнул Розе так дружески, будто она проходила здесь каждый день. Наконец они подошли к какой-то запертой двери. Слуга очень осторожно постучал, отворил ее и впустил Розу. Она вошла. Дверь затворилась.

Роза оказалась в обширной комнате, окна которой выходили на обе стороны. Ослепленная неожиданно ярким светом, она растерянно оглядывалась по сторонам. Потом увидела Мишу. Он стоял очень близко от нее, прислонившись к книжной полке. Роза застыла у двери.

Теперь, когда Миша был рядом, напряжение постепенно стало спадать. Роза чувствовала, что можно не смотреть на Мишу, и нет необходимости что-либо говорить. Она еще раз оглядела комнату, подошла к окну. И тут услыхала раздавшийся сзади странный звук. Это смеялся Миша. И она тоже начала смеяться, легко и радостно. И вдруг поняла, что потеряла контроль над своим лицом; и даже на миг прикрыла его руками, чтобы невыдать ликования. Они пошли навстречу друг другу и, когда осталось несколько шагов, остановились.

Роза перестала смеяться… но глубочайшая пропасть, открывшаяся за их смехом, разделяла их, и они смотрели друг на друга через эту пустоту. Что же я делала все эти годы? — спрашивала себя Роза. Она шагнула вперед, почувствовав, как подгибаются колени, и вдруг увидела лицо Миши без маски; никто, она не сомневалась, никто не видел его таким незащищенным; только она одна, и это было много лет назад. Еще шаг — и он схватил ее за руку. Держась друг за друга, они опустились на колени, потом медленно легли на пол. Секунду ее веко трепетало под его губами, как птичка. Потом их губы слились в долгом поцелуе, словно после мучительной жажды им наконец посчастливилось припасть к воде.

Потянув за руку, он поднял ее. И сам сел рядом, скрестив ноги, маленький и веселый, как портняжка из волшебной сказки.

— Ну, Роза? — спросил он. Она потерла рукой лоб.

— Я заблудилась, — произнесла она, — заблудилась, как в лесу.

— Пройдешь еще немного, — сказал Миша, — и услышишь стук топора. Потом еще чуточку — и окажешься возле хижины дровосека.

— Нет, — возразила она, — возле избушки колдуньи.

Роза всматривалась в него, как в зеркало. Наверное, когда они обнялись, ее душа отпечаталась в нем и теперь глядела на нее распахнутыми глазами.

— Как странно, — заметила Роза. — Я никогда раньше не замечала, как мы с тобой похожи.

— Это иллюзия любящих, — ответил Миша. Он встал и помог подняться ей.

— Миша, — позвала она, — мне нужна твоя помощь. — Они сели на поставленные друг возле друга стулья. Роза с удивлением обнаружила, что находится сейчас в том самом зале, где состоялся прием. И мебель была все та же, вот только гобелены куда-то делись. Она посмотрела на то место, где тогда стоял аквариум, и в этот же миг пласт воспоминаний открылся в ней, глубоко погребенных воспоминаний о горе, которое она принесла Мише много лет назад, и о горе, которое он принес ей.

— Не думай об этом, Роза, — сказал Миша. Он прочел ее мысли.

— Согласна. Нельзя распускаться.

Миша снова рассмеялся.

— В этой фразе ты вся! — и он взял ее за руку.

— У меня неприятности, — пожаловалась Роза. Чуть раньше она задумывалась — можно ли открыть Мише всю историю Лисевичей? Нет, решила она тогда, если и рассказать, то лишь самую малость. Но сейчас, растроганная присутствием Миши, потрясенная своей собственной радостью, она вдруг подумала — а действительно, почему бы не рассказать все! Но осторожность вернулась к ней, как возобновленное пожатие чьей-то холодной руки, и она не стала менять свой план. И все же она внесла, совершенно к этому не готовясь, одну поправку в свое повествование: в нем остался только Стефан. О существовании Яна она умолчала. В ее версии событий присутствовал лишь один из Лисевичей. Рассказ не занял много времени. Миша смотрел на нее пристально, когда она говорила, и в ней зашевелился вопрос: о скольком, из того, о чем она умолчала, он догадывается? Он ни о чем не спрашивал и, когда она закончила, произнес только одну фразу: «Гм. Могу ли я действовать теми методами, какие сочту нужными?»

Роза склонила голову. Ей показалось, что в этот миг она продает себя в рабство. Но оказаться в его власти — сейчас это было глубочайшим ее стремлением! Если между ними вспыхнуло пламя, пусть оно охватит ее.

— Благодарю, — произнесла Роза. Это было похоже на завершение очень длинного разговора.

— Есть нечто, о чем бы я хотел поговорить с тобой, раз уж ты здесь, — сказал Миша. — Я вижу тебя так редко.

Роза почувствовала — что-то изменилось в атмосфере, миг — и все стало иным. Странно, но ей тут же вспомнилось прошлое, то время, когда из недели в неделю, из месяца в месяц Миша тащил ее за руку через пекло. В нем жил некий злой дух, для нее непостижимый, всегда в последний миг вносящий разлад в их отношения. Всегда в последний момент и без видимых причин случался какой-то изгиб, начиналось утверждение силы, проступал намек на запутанность, лежащую вне ее понимания, рождалось чувство, что даже после всего, что было между ними, она все же остается пешкой в Мишиной игре; и, ввиду этого изгиба, структура, слагавшаяся из нежности и восторга, структура почти не изменяющаяся, начинала вдруг наполняться для нее каким-то совсем иным смыслом. Это был тот самый злой дух, который в прошлом уже готовился уничтожить ее и от которого она в последний момент все же сумела убежать. И сейчас в Мишиной невинной фразе она опять с содроганием расслышала тот голос. Теперь я знаю, что будет дальше, подумала она. Но Миша сказал то, чего она не ожидала:

— Я хочу поговорить о Питере Сейуарде.

23

За последние семь дней Анетта пять раз перебиралась из отеля в отель, и силы ее были на исходе. Первые два или три дня она почти каждый час звонила в дом Миши Фокса, потому что, поразмыслив, решила, что Кальвин солгал: Миша не мог уехать. И каждый раз ей вежливо отвечали: мистера Фокса нет дома. К тому же она послала ему три письма и одну телеграмму, но без всякого результата. И тогда беспросветная тоска завладела ею, и она просидела в номере безвылазно целый день. Девушка переезжала из отеля в отель только потому, что боялась: а вдруг хозяева решат, что она больная или сумасшедшая, и начнут допытываться, или попробуют связаться с ее родителями. Сердце подсказывало, что Миша не хочет видеть ее; а раз так, сказала она себе, то и жить не стоит.