— Прекрати сейчас же!

Ж е н щ и н а. Вот и моего сынка угробили на поганой на войнище. Лучше бы из моей груди сердечушко вынули, легче бы.

Он стукнул кулаком по двери.

Н а з а р. Народу угробят не есть числа. Борони Христос.

— Да заткнись же ты, Кэсси, ради Бога!

(Женщина садится рядом с Дарьей.)

Но собака продолжала лаять и выть все неистовее. Затем она начала дико рычать, и Климптон с горечью подумал, что Кэсси не выдержала всего случившегося и просто сошла с ума.

С т а р у х а. Повопить бы нам, Алена... Экая тощища какая лютая.

Он все еще стоял на лестнице, не замечая черных ощетинившихся животных, окружавших его со всех сторон. Казалось, они выползали из глубокой тени, но это была не тень, а трещина между стеной и полом, переходившая в глубокую расщелину, образовавшуюся от сдвига почвы при взрыве. Черные существа выползали из этой расщелины. Их было так много, что можно было подумать, будто оттуда вытекает черная вязкая жидкость. Снизу до Климптона донесся тревожный голос Сиан:

Н а з а р. Повопите. Что ж. Тоска она тяжельше камня.

— Айан, что там происходит? Ты нас всех разбудил.

С т а р у х а (подшибается рукой и поет жалобно, вопит):

— Папа, это Кэсси? — послышался голос Кевина. — Пожалуйста, впусти ее. Приведи ее сюда, пожалуйста!

Все орды-то свиховалися,

— Ты знаешь, что этого делать нельзя, — громко, чтобы сын услышал его, сказал Климптон.

Короли-то взбунтовалися,

Он знал, что мальчик сейчас горько плачет, и ни матери, ни бабушке не удастся его успокоить. Проклятая собака! Можно подумать, что у них нет других проблем.

Да о ох, ох-ти мне-е...

Ж е н щ и н а (тоже). Как на полюшке сражоныем

Климптон отпрянул назад. Господи, собака в отчаянии бросалась на дверь. Зачем он только поднялся сюда? Все эти дни она вела себя так тихо что они уже мысленно оплакали ее. Ему, конечно, следовало чтонибудь сделать с собакой перед тем, как они спустились в убежище. Но что? Перерезать ей горло? О нет, этого он бы не смог сделать никогда. Запереть ее в шкафу? Отравить? Но у него не было времени, не было времени думать и принимать решения.

Головами мосты мощены,

Глухой удар в дверь. Затем еще один, и снова. Собака, будто в припадке, билась о дверь.

Из кровей реки пропущены...

— Прекрати! — закричал Климптон, выходя из себя. — Ты глупая проклятая надоеда!

С т а р у х а и ж е н щ и н а (вместе):

Он забарабанил кулаками в дверь, пытаясь привести ее в чувство.

Круг сердечушка с ружья палят,

О бока пуля пролятыват,

У подножия лестницы, замерев и задрав голову вверх, стояло таинственное черное, существо. В его темных глазах отражался свет фонаря. Лапы с длинными когтями опирались на нижнюю ступеньку лестницы, а изогнутая спина напоминала горб. Животное, замерев на месте, внимательно наблюдало за человеком. Затем оно стало принюхиваться. И, отойдя от лестницы, покрутилось вокруг пластмассового ведра, привлеченное резким запахом. Его чуткие уши уловили какието звуки, а глаза, обладающие способностью, видеть в темноте, различили вход в темный туннель. И звуки, и какието волнующие запахи доносились оттуда. Животное подкралось поближе, сунуло длинную морду в отверстие туннеля и возбужденно заскребло лапами. Это были звуки и запахи, издаваемые живыми существами, причем; какойто врожденный инстинкт подсказал крысе, что эти живые существа беззащитны. Она раздвинула челюсти, обнажив длинные острые зубы, с которых капала слюна, и вошла в туннель.

Над глазами искорь сыплется*1... (Плачут.)

Ее тело с сильными задними лапами и горбатой спиной свободно двигалось в этом пространстве. За ней последовала другая крыса, потом еще одна... Розовый длинный хвост последней крысы, позмеиному извиваясь, прополз по пыльному полу подвала и исчез в темном проходе.

В а н ь к а. А ну вас! Чего вы это...

Наверху Кэсси заливалась неистовым лаем и в какомто безумном припадке изо всех сил билась в дверь, которая содрогалась и трещала от ее ударов. Климптон уже не сомневался, что собака взбесилась и что ей наверняка удастся выбить дверь. Он думал только об одном: как сделать так, чтобы бешеная собака не попала в их убежище. В таких условиях даже подумать страшно о последствиях укуса бешеной собаки. Черт побери, что же делать? Как успокоить ее, как остановить это безумие? Разве им мало того кошмара, который они уже пережили? Зачем он вообще вышел из убежища?!

Ю з е ф. Плачь, матка, плачь... Драгоценны слезы твои, матка старая... И моя матка, там, далеко, далеко, вот так же грустит обо мне... Жива ли? Бедная моя матка. Может быть умерла, может ослепла от слез... (Садится на табуретку и никнет головой.)

Дикие крики раздались снизу. Это кричали Сиан и Кевин! Он резко повернулся, и луч фонаря скользнул вниз. От ужаса Климптон чуть не рухнул вниз. Если бы это произошло, он свалился бы прямо на них. Потому что весь подвал был забит толстыми, покрытыми шерстью телами, будто устлан сплошным живым черным ковром.

(Женщины плачут. К ним подсаживается Катерина.)

Они извивались, перепрыгивали друг через друга, принюхивались, двигали длинными острыми носами из стороны в сторону. Их желтые глаза сверкали в темноте множеством алчных огней. Чудовищная, зловещая масса копошащихся крыс. Таких огромных, каких он никогда в жизни не видел и даже представить себе не мог. Настоящие чудовища!

В а н ь к а (машет рукой). Ну, распустили мокрую бытность. Не уважаю я!

— Нееет! — закричал он в отчаянии, услышав душераздирающие крики жены и сына.

Н а з а р. Молод еще ты, паренек. Зелен еще умок твой. Не доходят до него страданья людские.

Перегнувшись через перила, он увидел, как крысы одна за другой исчезают в туннеле, ведущем в убежище.

А н т о н. А страдают люди вот как. Весь наш полк, почитай, без ног остался. Пол-армии тогда накрыла мятель. Так под снегом и загибли все. А кто уполз, ноги потерял, сапоги к живой коже пристыли, так и отдирали с мясом... Ну, лучше бы в огонь бросили.

Климптон бросился вниз, перепрыгивая через ступени, и оказался в самой гуще копошащейся крысиной массы. Спотыкаясь, падая на колени, он размахивал фонарем, пробираясь к входу в убежище. Свет фонаря отпугивал крыс: они разбегались в стороны. Стараясь устоять, он бил их ногами, кричал на них, кидал в них старые вещи, которые попадались под руку. Не обращая внимание на острые зубы, впившиеся в икры ног, он дотянулся до матраца, закрывавшего вход в убежище, и изо всех сил потянул его на себя. Дверь широко распахнулась, и он тут же понял бессмысленность своих усилий.

К а т е р и н а. Ой, страсти! _______________

То, что он увидел в свете фонаря, было диким, безумным, невыносимым кошмаром: черная куча дерущихся крыс, вырывающих друг у друга куски чегото белокраснорозового... Он понял — это все, что осталось от его семьи. По полу растекалась красная лужа. Это была их кровь.

*1 По записям в Олонецком крае. В. Ш.

Чтото навалилось на него сзади, но он не чувствовал острых как бритва зубов, вонзившихся в его тело, рвущих на куски его плоть. Он не чувствовал, как жадные челюсти пьют его кровь. Ничего этого он не чувствовал. В нем только билась последним всплеском жизни боль его сына, жены, матери. Потеряв сознание, он упал в это жидкое липкое месиво, чтобы навсегда остаться с ними.

А н т о н. С нами в атаку два сибиряка ходили, братья. В аккурат медведи. Как в гущу врезались, немцу в брюхо штык, да через себя, словно снопы кидали. Широкую улицу за собой оставили, немец густо шел. После боя опьянели от крови-то, языка лишились, сидят, трясутся, аж жутко глядеть на них.

А дверь под лестницей все еще содрогалась от ударов Кэсси. Удары становились все чаще и сильнее, словно подстегиваемые визгом, криком и воплями, доносившимися снизу. Когда эти звуки смолкли и снизу лишь раздавалось жадное чавканье челюстей и хруст, собака затихла, и можно было уловить ее еле слышное жалобное повизгивание.

Н а з а р. А ведь мужики православные. Поди, свои сыновья растут. А на какой разбой судьба толкнула. Злодеями стали.

Глава 8

А н т о н. А как семнадцатый корпус на воздух весь взлетел, на фугасы навели. А как три полка ослепли да отравились душным газом... А как...

— Как он себя чувствует? — спросила Кэт, как только доктор Рейнольдс появилась в дверях лазарета.

Ю з е ф (порывисто встает). Довольно! Хватит! Теперь я скажу.

Клер был погружена в свои мысли и, казалось, не сразу поняла обращенный к ней вопрос. Она выглядела очень усталой и озабоченной. Тем не менее, прислонившись к двери и привычным жестом засунув руки в карманы халата, она слабо улыбнулась.

Н а з а р (оставляя лапти). Сказывай, сказывай, милый, у тебя ум густой.

— Не волнуйтесь. Он выкарабкается.

Ю з е ф. Что есть война? Повальное убийство, лютость. Можно ли убить человека? Нет. Не можно. Закон Божий, закон правды не велит этого. Нельзя. Грех.

Кэт подумала, как же должно быть тяжело этой женщине: ведь она отвечает за них за всех и старается помочь каждому.

Н а з а р. Неотмолимый грех.

— Калвер получил совсем небольшую дозу. Полагаю, что это никак не отразится на его здоровье.

Ю з е ф. Верно. Ты знаешь. И я. И он (показывает на Антона). И все. И все шли, все били, кололи, резали, рвали друг другу глотки, вышло? Отчего? Слушай! Нам всем, во всех землях сказали: вот идет ваш враг, он заберет вашу землю. Идите, как это... Ну, как это... убивайте его. Вот мы сошлись, как разбойники. Стали отрывать друг другу головы... Ого! Вот я попал к вам в плен. Что же я враг вам? Что же, злодий?

Клер вынула из кармана пачку сигарет и протянула Кэт.

Г о л о с а. - Что ты! Самый золотой человек.

— Я чтото не заметила, вы курите?

Кэт отрицательно покачала головой.

- Тихий, смирный.

— Весьма похвально, — сказала доктор Рейнольдс, сделав глубокую затяжку.

- Самый желанный.

Было совершенно очевидно, что курение доставляет ей большое наслаждение. Она даже прикрыла глаза от удовольствия. Кэт заметила, что, несмотря на усталость, нервозность и даже резкость, доктор Рейнольдс держится довольно элегантно, ее жесты не лишены изящества — и то, как она вынула сигарету из пачки, и как протянула пачку Кэт, и как выдохнула тонкую струйку дыма.

Ю з е ф. Ого! И вы мне не есть враги. Вижу. Как это... Ну, как это... Тихие, работящие.

— Спасибо вам, Кэт, вы очень помогли мне в эти дни.

Г о л о с а. Истина твоя.

— Что вы, доктор! Это вам спасибо. Если бы я сидела без дела, то, наверное, сошла бы с ума.

Ю з е ф. Кому нужна война? Мне не нужна. Может, тебе нужна, Антон? Или тебе, Назар? Может вам, женщины, война треба?

— Да, вы правы. Это большая проблема для всех. Почти весь персонал станции ничем не занят. Это очень плохо действует на людей. Некоторые впадают в состояние глубокой апатии. Другие, наоборот, сходят с ума от беспокойства. Конечно, люди не могут все время думать о смерти близких, о свершившейся катастрофе, о своем собственном конце. Долго этого не выдержит никто.

Г о л о с а. Да будет она проклята! Что ты, сударик.

Ю з е ф. Война треба им, владыкам...

— Мистер Фарадей пытается всех хоть чемнибудь занять.

С т а р у х а. Видно, хозяин попускает...

— А что со связью? Есть ли какието изменения?

Ю з е ф. Какой хозяин?

— Насколько мне известно, нет. Может быть, вообще выжили только мы одни.

Во время разговора доктор Рейнольдс внимательно наблюдала за девушкой. Безусловно, сейчас она выглядела лучше, чем в тот день, когда появилась в убежище. Конечно, страх и тревога не покинули ее, хотя внешне она казалась немного спокойнее. Но доктор Рейнольдс понимала, что это было такое неустойчивое равновесие, из которого выбить ее могло любое незначительное волнение, да и в глубине ее глаз все еще таилось смятение.

Н а з а р. Господь.

Ю з е ф (с пафосом). Глупство! Бог не есть зло. Глупство. А вот. Когда придет час, человек узнает, что он есть человек, не скот, не навоз, не быдло. О-о-о! Тогда... Как это... Ну, как это... Тогда он на весь мир, от моря до моря крикнет: Не хочу войны! Я есть сущий хозяин над всей землей, я, народ! И не с кем мне воевать, потому что я - народ. С кем буду злобствовать, на чью землю зариться, чью отчизну разорять? Ни с кем. Всякий человек, всякий народ брат мне, и всякому я родной, везде мне есть приют и место. Потому что я - народ, и весь народ - такой же, как я!

У Кэт были длинные светлые волосы. Свою разорванную блузку она поменяла на мужскую рубашку, к карману которой, как и у всех обитателей убежища, был приколот дозиметр. В подземном комплексе был свои радиологический отдел, который занимался обработкой показании дозиметров. Доктор Рейнольдс, правда, не совсем понимала необходимость этой процедуры, потому что как в самом убежище, так и вокруг него было размещено достаточно приборов, регистрирующих радиационное излучение, они должны были срабатывать в критической ситуации. Она считала, что дозиметры оказывают на человека скорее психологическое воздействие, как успокоительные таблетки.

В а н ь к а (прерывая минутное молчание). Так и есть. Вот, напримерича, быки...

Правда, дозиметр может сработать и с прямо противоположным эффектом, это своего рода мина замедленного действия: если они вдруг начнут зашкаливать, то после той информации, которую люди получили от нее, Клер не берется предсказать их поведение.

Н а з а р. Постой ты - быки-и... Не твоего ума дело.

— Хотите кофе, Кэт? — спросила Клер. — Я бы с удовольствием выпила, и тогда мы с вами могли бы поговорить немножко.

Ю з е ф. Поняли ли вы меня?

Кэт согласно кивнула, и они пошли в столовую.

Г о л о с а. Поняли, поняли. Все верно говоришь.

— Со Стивом все будет в порядке? — снова спросила Кэт, повидимому, неудовлетворенная предыдущим ответом доктора.

Ю з е ф. И ты, Иван, понял?

Один из сотрудников станции вынужден был прижаться к стене чтобы они могли разойтись в узком коридоре, и доктор Рейнольдс благодарно улыбнулась ему.

В а н ь к а. Боле половины. Вот скажем, напримерича, быки... Разодрались, скажем, два быка, Афонька с Кузькой, красный да черный, конешно. А я значит, коровий хозяин, самый главный бычий командер. И вот, скажем, разодрались быки...

— Не беспокойтесь, Кэт. Я думаю, у Калвера все будет нормально. Радиационная доза, как я уже говорила, была столь невелика, что самым тяжелым последствием, кроме тошноты и головокружений, может оказаться потеря потенции на короткое время. Но думаю, что в его положении вряд ли это имеет такое большое значение. Лично меня беспокоит, что воздействие радиации снизило сопротивляемость организма. Я имею в виду крысиный укус. К счастью, у нас есть противоядие от этой болезни.

Н а з а р. Да слышали. Мели скорей.

Кэт остановилась.

В а н ь к а. А ты не сбивай, сам собьюсь. Вот, напримерича, допустим, конешно так.

— Болезни?

Ю з е ф. До свиданья. Я - марш-марш. Поздно уж.

Доктор Рейнольдс взяла ее под руку и повела дальше.

С т а р у х а. Батюшка Юзефушка, постой меня. Пойдем не то вместях.

— Несколько лет назад, когда появились эти крысымутанты, каждый укушенный заболевал тяжелой формой лептоспироза. Лечение было найдено довольно быстро, но всетаки специалисты не были до конца уверены в его полной эффективности, и поэтому было разработано лекарство на самый крайний случай. Вот егото я и обнаружила в нашей аптеке.

Ю з е ф. Я ухожу, старая, от вас. С квартиры вашей. (Идет к двери.)

— Но почему же я не заразилась? И Алекс Дили?

С т а р у х а (за ним). Пошто? Чего тебе не живется-то? (Уходят.)

— У вас не было таких глубоких укусов. Вы были в основном исцарапаны. Но вам я тоже ввела это лекарство, чтобы избежать возможных осложнений. А Дили крысы вообще не тронули.

(Женщина молча встает, крестится, кланяется и тоже уходит.)

— Как странно. Но ведь Алекс тоже был болен.

В а н ь к а. А я спать завалюсь. Вот у печки. (Укладывается.)

— Да, но это была лучевая болезнь. Они с Калвером получили примерно одинаковую дозу. Слава Богу, не смертельную, но достаточную для того, чтобы уложить их в постель на деньдва. Сейчас Дили в полном порядке.

Н а з а р. Ложись, да и нам пора. (Задергивает занавеску у кровати Антона.) Спи и ты, сирота... Спи, батюшка.

— Вы имеете в виду, что от этой болезни они уже избавились?

К а т е р и н а. Я, дедушка, в чистую избу ночевать уйду. Боюсь я здесь...

— Да, у них обоих сейчас все в норме. Правда, болезнь носит волнообразный характер и может возобновиться в течение последующих двух недель. Однако при такой дозе она в любом случае неопасна и протекать будет в легкой форме.

Н а з а р. Экая жизнь-то тебе лихая. Власушка наш загиб, царствие небесное покойной его головушке. Петр пьянствует, соромничает, вздыху не дает тебе... Как и жить, как и жить тебе, молодица... Эх, ты...

К а т е р и н а. Дедушка. Сядь-ка со мной рядком. Что скажу тебе. Присоветуй.

Из генераторной до них донесся ровный гул трансформатора. Почемуто этот звук действовал успокаивающе, будто свидетельствовал о том что цивилизация не погибла полностью и что техника так же, как и люди, хоть частично уцелела. Они прошли мимо вентиляционного отсека, и доктор Рейнольдс помахала рукой инженерам, которые там работали. Но только один из них помахал ей в ответ.

Н а з а р. Ну, что, беднушка моя? Сказывай. (Садится.)

— Надеюсь, они не замышляют ничего криминального, — устало пошутила доктор Рейнольдс.

К а т е р и н а. Дедушка. Вот Юзеф... Люб он тебе?

Когда они пришли в столовую, Клер разлила по чашкам кофе из автомата. В комнате было еще несколько человек, которые переговаривались о чемто вполголоса. Кэт и Клер сели за свободный столик у стены. Кэт налила себе сливок, а доктор Рейнольдс с наслаждением пила черный кофе и курила, стряхивая пепел в безупречно чистую пепельницу. Они сидели друг против друга, и Кэт пыталась разглядеть глаза своей собеседницы, скрытые темными стеклами очков.

Н а з а р. С огнем такого поискать.

— Сколько еще Стив проболеет? — настойчиво спросила она.

К а т е р и н а. Стыдобушка говорить-то. А сказать надо. Один ты у меня на свете самый родной. Полюбила я его, Юзефа-то, дедушка.

Доктор Рейнольдс глубоко затянулась, затем выпустила сигаретный дым и слегка отвернулась от пронзающего ее насквозь взгляда Кэт.

Н а з а р. Ну, что же... Твоя вся воля. Бабочка ты молодая, собой пригожая.

— Он вам в самом деле настолько небезразличен? Мне казалось, что вы не были знакомы до Дня Страшного суда.

К а т е р и н а. Кажись, ребеночек будет.

— Страшного суда?

Н а з а р. Ой! Вот это не вовся ладно, девка. Не соблюла.

— Вы разве не слышали? Так ктото из обитателей убежища назвал прошлый вторник. Теперь многие с напускной легкостью произносят это вслух, скрывая тот чудовищный смысл, который стоит за этими словами.

К а т е р и н а. Враг попутал.

— Он спас мне жизнь, — как бы невпопад сказала Кэт, но в ее словах прозвучала предельная искренность.

Н а з а р. Может женился бы на тебе, тогда бы уж. А впрочем сказать велик ли, мал ли грех твой, приму его на свою душеньку. Вот как, беднушка моя. Верно. Не клони головушку.

Доктор Рейнольдс посмотрела на муху, ползающую по сахарнице, и на какоето время позавидовала ей. Счастливое насекомое, наверное, ничего не знает о катастрофе, постигшей мир. Она махнула рукой, и муха улетела.

К а т е р и н а. Вот еще хочу спросить: присоветуй. Отец, сам знаешь чего добивается. Боюсь, силой возьмет. Я тогда убью его... Кровь прольется.

Клер снова посмотрела на Кэт.

Н а з а р. Отведи Господь, матерь Божия... Катерина великомученица. (Назар крестится.)

— У вас ктото остался наверху?

К а т е р и н а. Хочу уйти из дому. Бежать. С Юзефом. Как присоветуешь?

Н а з а р. Задумала - беги. Я и сам, и так и сяк размыслю... Одна правильная путь - беги. А то такое приключится, век не очистишь душу. И не отмолить.

Кэт потупилась. Ресницы ее дрожали. Клер подумала, что она сейчас заплачет, но та ответила бесцветным голосом:

К а т е р и н а. Спасибо, дедушка, спасибо.

— Родители и два брата. Я думаю, они погибли.

Н а з а р. Спасет Христос.

Доктор наклонилась вперед и дотронулась до ее руки.

К а т е р и н а. Ну, спать пойду. Благослови меня, дедушка. Сердце ноет что-то. Мочи нет... Чую беду какую-то.

— Может быть, и нет, Кэт. Может быть, они живы. Всетаки какойто шанс есть.

Н а з а р (крестит ее). Никто как Бог. Не бойся. Уповай. Иди, беднушка моя, спи.

Кэт с сомнением покачала головой, лицо ее еще больше помрачнело.

(Катерина уходит.)

— Нет, мне не хотелось бы, чтобы они страдали. Мне легче думать, что они погибли и смерть их была не слишком мучительна.

Н а з а р (укладывается спать). А Петрухи нет и нет. Чорту душу продал. И что только подеялось с мужиком. Все пропил. Должно и жизнь свою не путем порешит. Смерть у него на лике чуется... Недоброе. Потемнел лик-то...

Доктор Рейнольдс погасила окурок и закурила вновь. — Может быть, вы правы. По крайней мере, когда ожидаешь худшего, то непредвиденной может оказаться только радость. А возлюбленный у вас был или, может быть, друг?

(Слышны шаги. Входит пьяный Петр. В руках у него сверток.)

— Да, был, — ответила Кэт довольно равнодушно, — но мы с ним расстались несколько месяцев назад.

П е т р. Тпру-ка, ну-ка... Что за штука! Тпру-ка, ну-ка, что за штука! Эй вы, встречайте... Катерина, встречай! Сейчас с пассажирки. Гостинцев тебе из городу привез.

Несмотря на нарочитую безразличность тона, доктор Рейнольдс видела на ее лице хорошо знакомую ей гримасу страдания, которую читала на лицах многих обитателей убежища, в том числе и на своем собственном, когда она мимоходом видела себя в зеркале. Можно было подумать, что все они натянули на себя одну и ту же маску.

Н а з а р. Стыдись. Чего мелешь-то. Непутевый. Паска Господня скоро.

— Вы знаете, что интересно, — сказала Кэт, — я не могу вспомнить его лицо. Каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, я вижу перед собой как бы плохо сфокусированную картину или размытую фотографию, на которой ничего нельзя разобрать. А во сне я вижу его очень ясно.

П е т р. Пасха? Ладно. Паска дак Паска. Нам все единственно... А Катерина от меня не уйдет... Эй, где она? Катерина!

Она грустно улыбнулась.

Н а з а р. Что ты задумал-то?.. Ведь уж седина в волосьях проступила!

— Вы знаете, Кэт, а ведь Калвер одинок, у него никого нет. До Кэт, казалось, не сразу дошел смысл этих слов: она вся была во власти своих воспоминаний.

П е т р. Чего?

— Откуда вы знаете? Он сам рассказал вам об этом?

Н а з а р. Человек ты, али кобель борзой? Хошь бы харю-то умыл.

— Нет. Не совсем так.

П е т р. А вот я те умою. Где Катерина?!

Клер снова закурила и сказала, как бы забыв о предмете разговора:

Н а з а р. Ушла. В людях ночует. Отца пуще чорта боится.

— Я давно уже пыталась бросить курить, но, кажется, сейчас в этом нет особенного смысла. Вряд ли курение в нынешних обстоятельствах представляет какуюто опасность. Да, так вот о Калвере. Пару ночей назад, когда у него был сильный жар, он плакал во сне и звал когото. Но это был всетаки бред, и я не очень хорошо поняла, кого он имел в виду.

П е т р. Сходи! Живо! Чтоб минут в минут... А то все рамы выхвощу. Всех богов твоих топором в щепу искрошу, да в печку... Слышишь?

— Может быть, это тот, кого он потерял во время катастрофы?

Н а з а р (поспешно одеваясь и уходя). Эх ты, непутевое чадушко... Богоотступник ты!.. Не будет тебе прощенья ни в сей жизни, ни в будущей.

— Нет, у меня создалось такое впечатление, что все, о чем он вспоминал, произошло давно. Он без конца повторял одну и ту же фразу:

П е т р (оставшись один, сидит у стола, подперев голову и крепко задумавшись). Все пропью... И буду пить. А все из-за нее. (Пауза.) О, чорт тебя задави, сколь сильна эта самая любовь бывает... (Беснуется.) Ой, ой, дайте ножик, распорю себе грудь и выну сердце. Ой!.. (Рвет на себе ворот.) Разнесчастный я... Ну, не могу жить без Катерины. Ну, не могу вздохнуть... Тяжко до чего мне. Тяжко до чего. А никто не верит. Смеются, лаются. И Катерина не верит... Прочь, говорит, прочь уходи... Катерина, Катерина! Ой ты, Катерина... (Раскидывает руки и плачет.)

В а н ь к а (проснувшись садится на полу). Не плачь по бабе, Бог девку даст.

“Я не могу спасти ее, она тонет... она погибла, погибла...” Повидимому, эта женщина, невеста или жена, утонула, и все это время его преследует чувство вины. Причем мне кажется, что его бред, так же как и его сны, классическое проявление невроза — синдром вины. Возможно, они поссорились, и его не было рядом в тот момент, когда она утонула. А чувство вины преследует его до сих пор. Может, потому он спас вас в туннеле, рискуя своей жизнью.

П е т р (поднимаясь). Ты кто такой? Оборотень, или человек? Зарублю! Прочь отсюда! (Схватывает топор.)

— Изза чувства вины перед той женщиной? — удивленно переспросила Кэт.

(Ванька убегает.)

— Ну не совсем так прямолинейно. Или он пытается какимто образом искупить свою вину, которой, быть может, и не было, или совершенно не дорожит своей жизнью, что, впрочем, безусловно вытекает одно из другого. Вы ведь, наверное, знаете, что после взрыва бомбы он пытался спасти ослепшего Дили. А когда увидел вас в туннеле, то тут уж явно поставил на карту собственную жизнь, потому что шансов вам всем втроем спастись практически не было. Он вполне мог сделать вид, что не заметил вас.

П е т р (садится на лавку и кладет возле себя топор). Опять, кажись, виденица зачинается...

— Может быть, он просто очень смелый человек?

(Входит Катерина.)

— Очень может быть. Хотя, признаться, я не часто встречала настоящих смельчаков. Однако, насколько я поняла, вас больше беспокоит болезнь Калвера. Я думаю, что через пару дней он будет в норме. Сейчас он спит. На вашем месте я бы вечером навестила его. Мне кажется, он очень обрадуется. Вообще я думаю, вам надо почаще встречаться.

П е т р. Где погуляла, молодайка? Уж извини, побеспокоил.

— Нет, нет, мы слишком мало знакомы для этого. И так много всего случилось за эти дни. Вряд ли чтото может у нас получиться.

К а т е р и н а. Чего тебе желательно, отец? Ужинать, что ли?

— Я вовсе не это имела в виду. Я подумала, что вы можете поддержать друг друга. Вы оба нуждаетесь в этом. Но если хотите знать мое мнение, то я не понимаю, почему вас так пугает близость с Калвером. Помоему, в нашей ситуации довольно нелепо говорить о том, что вы недавно знакомы или плохо знаете друг друга. Для того чтобы спать с мужчиной, вообще не обязательно знать его очень хорошо. Зато вы с Калвером вместе пережили такое потрясение. И вообще я посоветовала бы вам, Кэт: живите минутой, не думайте о том, что будет, когда мы выйдем из этого убежища. Потому что... неизвестно, выйдем ли мы отсюда когданибудь.

П е т р. Я тебе не отец... Ты вдова, я вдовец. Покорись. Неужто не люб я?

— Я вообще не хочу ни о чем думать, тем более о будущем.

К а т е р и н а. Стыдобушка одна слушать-то тебя. Опомнись, нехристь.

— Это не зависит от вашего желания, всем нам придется думать о будущем. Может быть, мы единственные, кто выжил в этой катастрофе.

П е т р. Церковь да всякие венцы ни к чему. Как голуби будем жить в любви. Все богачество ворочу. В десять разов боле того будет. Палаты каменные устрою... Эвота какие ручищи!.. Да и голова варит... Доверься, Катерина, покорись.

— Доктор Рейнольдс...

К а т е р и н а. Только за этим и звал? (Собирается уходить.)

— Давай не так официально, Кэт. Называй меня по имени.

П е т р. Стой! (Встает, тяжело дышит, глаза горят злобой и страстью. Потом умоляющим голосом.) А ежели тяжко покориться, пожалей... Вот тебе подарок, вот еще сережки золотые. (Вынимает.) На!.. Только пожалей меня. Тяжко покориться, пожалей. Это в твоей воле... Ой, пожалей меня, пожалей. Не дай загинуть... (Бросается на колени, плачет.) Ради Христа, пожалей! Катерина...

— Да, Клер, спасибо. Ты не думай, я все понимаю. То, что произошло там, наверху, ужасно. Это действительно катастрофа. Последствия ее будут трагическими. Я знаю, что теперь уже ничего не будет, как прежде. Но сначала мне все было безразлично. Я слушала вас и ничего не слышала. А сейчас чтото изменилось. Я не только переживаю все происходящее, но и хочу выжить. Я хочу выжить. Я хочу жить, несмотря ни на что. Мне надо только немного прийти в себя. А потом я буду помогать тебе. Конечно, из меня не выйдет хорошей медсестры: я ужасно боюсь крови. Но я постараюсь. Я буду делать все, что в моих силах.

К а т е р и н а (отстраняясь). Глаза у тебя блудливые! Сердце в тебе поганое!

Клер улыбнулась и похлопала Кэт по руке.

П е т р (поднимаясь). Не подымай во мне беса... У меня и так виденица. С ума ты свела меня.

— Вот и отлично, — сказала она.

К а т е р и н а. Вырви глаза бесстыжие, вырви сердце.

Некоторое время они молча пили кофе.

П е т р. Не подымай, говорю, беса. Худо будет! (Хватает ее.)

Доктор Рейнольдс думала о том, что ожидает каждого из них, когда они выйдут из убежища. Она понимала, что если не все, то большая часть городских больниц разрушена, а из медицинского персонала в живых осталось, видимо, немного, если вообще ктото остался. Какая же колоссальная нагрузка ляжет на плечи тех, немногих, если в городе возобновится какаято жизнь или какоето подобие жизни. Это будет непосильная нагрузка.

К а т е р и н а. Отец!.. Зверь ты! Зверь!

П е т р. Силой возьму... Не уйдешь, девка! (Бросает ее на кровать Антона.)

Едва ли удастся осуществить какуюто “сортировку” раненых, чтобы както систематизировать оказываемую помощь. Видимо, раненых придется условно разделить всего на три категории: на тех, кто обречен, на тех, у кого есть какойто шанс выжить после оказания помощи, и тех, кто может обойтись без медицинской помощи. Это очень жестокая система, потому что помощь не получат страдающие от тяжелых ожогов, а также от самой острой формы лучевой болезни. Кстати, в бесконечных дискуссиях, проводимых в мирное время, в этом вопросе не было достигнуто соглашение. Одни считали, что на таких больных вообще не надо тратить силы и медикаменты, а другие — что из соображений милосердия, нужно, чтобы они получали хотя бы минимальную дозу морфия. Доктор Рейнольдс, безусловно, была сторонницей второй точки зрения, но тем не менее понимала, что в реальной ситуации вообще ни о каком милосердии даже речи не будет. Если в обычное время ожоговые центры Великобритании не были приспособлены для оказания одновременной помощи более чем ста серьезным больным, на что можно рассчитывать теперь, когда разразилась катастрофа.

А н т о н. Караул! Караул! Караул!!

Невозможными окажутся и массовые переливания крови при кровотечениях, вызванных тяжелыми ранениями или лучевой болезнью, потому что в Лондоне в расчете на экстремальные ситуации хранилось всего лишь около пяти тысяч пинт крови. Уцелело ли чтото из этих запасов после взрывов? А запасы морфия, аспирина и пенициллина, сделанные министерством здравоохранения, — сохранилось ли все это?

К а т е р и н а. Зверь ты, злодей!

Она старалась не думать обо всех этих проблемах. Ведь она ничего не могла изменить. Все будет так, как будет. Но эти мысли тем не менее не оставляли ее ни на минуту.

В ближайшее время возникнут новые проблемы, ничуть не менее опасные: миллионы разлагающихся трупов людей и животных на улицах и под обломками зданий не только пища для грызунов, но и источник инфекции, бороться с которой будет невозможно. Клер содрогнулась, подумала о крысах, которых в Великобритании было больше ста миллионов, то есть их численность в два раза превышала численность населения. Их истреблением занимались специальные службы, но сейчас будет не до того.

П е т р. А, тут чорт притаился!.. Чорт, знаю, чорт!.. Где топор?

— Клер, что случилось? — Кэт смотрела на нее с беспокойством. — Ты вдруг ужасно побледнела.

К а т е р и н а. Опомнись! (Хватает за топор.) Человек это, Антон это! Дедушка! Ванька!!

— Что? Прости. Я просто задумалась, непрерывно размышляю о том, какая страшная беда обрушилась на нас.

Она закурила новую сигарету и в сердцах сказала:

(Суматоха: врываются Ванька, Назар, Юзеф, схватывают Петра и волокут в сенцы.)

— Черт, я скоро вынуждена буду бросить курить, потому что сигареты кончатся.

П е т р. Врешь, не поддамся... Горло перерву. Прочь!..

— Ты не хочешь поделиться своими мыслями со мной? Может быть, тебе станет легче.

(Катерина с криком пинает его ногой, плюет, все скрываются в сенях, потом Катерина вся растрепанная вбегает.)

— Честно говоря, мне не хотелось бы морочить тебе голову. Но, с другой стороны, это наше общее будущее... — Она потерла руками шею и покрутила головой, отгоняя усталость. — Я думала о тех болезнях, которые поджидают нас за стенами убежища. Я не имею в виду лучевую болезнь. Я сейчас о другом. При полном отсутствии гигиенических мероприятий разлагающиеся трупы в таком огромном количестве могут вызвать не только кишечные инфекции, но и перерасти в тяжелые эпидемии. Вслед за кишечными инфекциями возникнут дыхательные: пневмония, бронхит и другие. Возможны также гепатит, дизентерия, туберкулез. Наверняка появятся тиф и холера. Кроме того, возможны случаи бешенства. В таких условиях любая, даже самая безобидная болезнь может перерасти в тяжелую форму и вызвать новую вспышку эпидемии, которая унесет тысячи, а может быть, и миллионы жизней. Менингит, энцефалит, вызываемые воспалением мозга, даже венерические заболевания... Этот список можно продолжать до бесконечности, Кэт. И я не думаю, что в чьихнибудь силах предотвратить все это. Ни правительство, ни медицинские работники ничего не смогут сделать. Хотя, конечно, о каком правительстве, о каких медицинских работниках мы говорим. Мы все погибли. Один умрет сегодня, другой — через неделю, но мы все обречены. В аду нет надежды на спасение.

К а т е р и н а. Убью его!.. Убью!.. (Схватывает со стены ножницы и убегает.)

Все это было сказано таким бесцветным, таким невыразительным голосом, что Кэт содрогнулась от ужаса. Она подумала, что если бы Клер плакала или даже билась в истерике, это бы не произвело на нее такого чудовищного впечатления. Кэт обратила внимание, что люди, которые находились в комнате, повернулись в их сторону, и она с опаской подумала о том, что ктонибудь из них мог слышать то, что говорила Клер.

А н т о н. Ой, батюшки! Этакой страсти и на войне не снилось.

— Клер, но, может быть, у нас всетаки есть шанс? Ну, например, если нам удастся выбраться в другую часть страны. Клер тяжело вздохнула.

(Вбегает Катерина, в руках ножницы. За ней Юзеф.)

— Я уже об этом думала. Только ведь никому не известно, сколько бомб сброшено на нашу страну и уцелело ли хоть чтонибудь. А если даже чтото уцелело, то там вполне могли выпасть радиоактивные осадки, занесенные ветром. О Кэт, мне бы тоже хотелось надеяться хоть на какойто благоприятный исход, и, конечно, как врач, я не имела право тебе все это рассказывать — тебе и без того нелегко. Моя задача — облегчить твое состояние, а не усугубить его. Но я чувствую такое оцепенение, такое отчаяние, такую бездонную пустоту, что просто нет сил держать все это в себе.

Ю з е ф. Брось ножницы! Отдай!

Кэт посмотрела в глаза Клер и содрогнулась. Ее взгляд не выражал никаких эмоций: ни страха, ни раздражения, ни боли — ничего. Кэт почувствовала, что вся дрожит: она вдруг ясно поняла, что кошмар не кончился. Самое страшное еще впереди.

К а т е р и н а (бегает от него). Глаза ему выкопаю! Довел он меня. Ой! (Со стоном падает Юзефу на руки. Врывается Мотря, в руках бутылка.)

Глава 9

М о т р я. А-а, змеи! Милуетесь... На, краля, на! Вот красота твоя! (Выплескивает на нее из бутылки, бросает бутылку на пол и убегает.)

(Катерина страшно вскрикивает и падает без чувств.)

Калвер, лежа на кровати, оглядывался по сторонам. Ему хотелось поговорить с кемнибудь. Но все пациенты лазарета мирно спали под действием успокоительных лекарств. Калвер чувствовал себя одиноким узником.

Ю з е ф (метнувшись, схватывает топор). У, гадина! (Пробегает несколько шагов, с силой швыряет топор к двери, бросается к Катерине.)

Все его соседи попали сюда в результате нервного срыва. Один из инженеров убежища, молодой парень лет тридцати, перерезал себе бритвой вены, и его спасло только то, что ктото вовремя увидел лужу крови под дверью туалета. Женщина, которую Калвер увидел в первый день на собрании в синей форме чиновника Королевского контрольного управления, выкрав из аптечки флакон какихто таблеток, пыталась отравиться. Прошлой ночью он проснулся, когда ей зондом промывали желудок.

(Вбегает Назар, за ним Ванька.)

Он лежал, подложив руки под голову, и думал о том, что всетаки ему повезло, несмотря на то, что, по словам врача, он пять дней провалялся без сознания, в бреду изза последствий лучевой болезни и не обошедшей его инфекции от рваной раны на бедре, которой наградила его одна из этих гнусных тварей. Но все же дозу он получил небольшую, и сейчас слабость почти прошла. А что касается инфекции, то доктор Рейнольдс нашла у них в аптечке какоето сильное противоядие. Она все объяснила ему про инфекцию, которая распространяется в результате крысиных укусов, и в качестве меры предосторожности сделала всем в убежище специальные прививки. Доктор Рейнольдс также сказала, что здесь, в убежище, они все в безопасности, но, когда выйдут наверх, их подстерегают всевозможные трудности. Калвер подумал, что, возможно, так перепугавшие их крысы окажутся не самой страшной проблемой.

Н а з а р (всплеснув руками). Ой, беда!.. Катеринушка! Внученька! (Подбегает к ней.)

Он приподнял простыню и посмотрел на свою рану. Она не была забинтована, поэтому он сумел рассмотреть ее как следует. Не очень приятное зрелище. Но все же не смертельно. И болит намного меньше. Он будет жить.

Ю з е ф. Воды скорей, воды! Тряпицу! (Назар схватывает ковш воды, Юзеф поднимает Катерину, несет на лавку.)

Снова накрывшись простыней, Калвер еще раз осмотрел помещение лазарета и, как часто бывает после тяжелой болезни, увидел все поновому. И мрачные стены показались не такими уж мрачными, и неоновые лампы — не такими тусклыми, и пружины матраца на верхней кровати блестели както весело. Даже тяжелый воздух лазарета казался свежим. Он с трудом мог припомнить все, что произошло за эти дни, и о своем состоянии знал в основном со слов доктора Рейнольдс. Она рассказала, что в первые дни он был желтым как китаец. Его мучили сильные мышечные спазмы, частая рвота. У него была высокая температура, и он почти непрерывно бредил. Все это усугублялось воздействием радиации. К счастью, противоядие сработало быстро, и большая часть токсинов была выведена из его организма за первые два дня. Но все же в результате всего этого он был сильно истощен, и единственным лечением для него сейчас был полный покой.

В а н ь к а (растерянно мечется по избе). Вот так уха из петуха... Где же полотенце-то.

Калвер чувствовал себя вполне прилично, лишь легкая слабость напоминала о перенесенной болезни. Но он был уверен, что это пройдет, как только он поднимется. Если бы он знал, куда спрятали его одежду, то встал бы, ни у кого не спрашивая разрешения.

(Входит урядник, за ним десятский и две старухи, которые ведут Власа. Он в черных больших очках, голову держит на бок, как слепец, в руках палка. Ванька, разинув рот, стоит посреди избы, Назар остолбенел, Юзеф не оборачивается, занятый Катериной.)

Калвер откинул простыню и осторожно спустил ноги на пол. В это время открылась дверь, в лазарет вошла Кэт, и он поспешно забрался обратно. Заметив его маневр, девушка улыбнулась и, подойдя поближе, сказала:

— Вы сегодня хорошо выглядите. Он кивнул, довольный.

У р я д н и к. Вот хозяина привел...

— Я и чувствую себя вполне прилично. Она присела на край его кровати, немного пригнувшись, чтобы не задеть головой верхнюю койку.

Занавес (падает среди мертвой тишины).

— Первое время мы очень беспокоились за вас. Я никогда не думала раньше, что столь непродолжительная болезнь может изнурить человека до такой степени.

— Давайте не будем об этом. Я только хотел бы знать: вы что, ухаживали за мной? Откуда вам известны эти подробности? — спросил он.

— Доктор Рейнольдс и я, мы ухаживали за вами по очереди. Вы совсем ничего не помните? Все время, пока у вас был сильный жар, она не отходила от вас. Потом ее сменила я.

Он потер ладонью лоб, будто помогая себе вспомнить.

— Коечто я помню, но очень смутно. Мне кажется, я помню ваше лицо, склоненное надо мной. Помоему, вы плакали. Или это было в бреду?

Она старалась не смотреть ему в глаза, явно смущенная его словами.

— Мне было очень жалко вас. Вы так ужасно выглядели. Я думала, что вы умрете.

— Вас это огорчало?