Это — единственный человек, который не целует ее. Изредка приглаживая завитые волосы и поправляя галстук, он читает газету, чистит ногти, а потом ужинает, с аппетитом уничтожая холодные котлеты и пирог.
Старики слушали серьезно, молча. Только один раз, когда Филатов упомянул Врангеля, кто-то из толпы сказал:
Катька ходит около него, дрожа, наклоняется к завитым волосам и впивается в них долгим, тихим поцелуем. Приближается к приказчичьей щеке, трется подбородком об его галстук и потом, долго, быстрыми прикосновениями, целует ладонь его большой белой, пахучей туалетным мылом руки.
— Без него обойдется!
Приказчик Вася читает газету и после ужина.
Но есаул сделал вид, что не слышал. Закончив инспекцию в камышах, Филатов собрал в штабе совещание. Бахарева никто не приглашал, но он просто пришел и сел рядом с есаулом, ни у кого не спрашивая разрешения.
Речь шла о совместных действиях отрядов Говорухина и Назарова. План сводился к тому, что в назначенный день эти два отряда, численностью более двух тысяч сабель, должны неожиданно ударить с двух сторон на Ростов. Есаул сказал, что каждому отряду будут приданы офицеры, которые помогут найти всех коммунистов и чекистов в городе.
Солидное предприятие
— Они у нас все на учете, — сказал есаул.
Записки делового человека
Относительно дня выступления Филатов сказал, что это будет определено после прибытия представителя из Софии. Его ждут со дня на день. Слушая выступление есаула, Бахарев старался не выглядеть особенно заинтересованным, ведь в глазах говорухинцев он был представителем штаба и ему все это должно быть известно.
Я — человек аккуратный.
— За моими ребятушками дело не станет, — сказал в конце Говорухин, — давно в Ростов рвутся, а вот как будет с полковником Назаровым? Я ему буду подчинен или же он мне? У него людей меньше моего. Недавно мы тут с ним встретились…
Ложась спать, я каждый вечер аккуратно отрывал листок календаря и, аккуратно прочтя его обратную сторону, ложился в кровать, аккуратно каждую ночь засыпая.
— Это еще не решено в штабе, — ответил есаул. И Борис увидел, что ответ не очень понравился Говорухину.
Но однажды, я нарушил этот прекрасный порядок и — все пошло к черту.
На следующее утро они собрались уезжать. Улучив минуту, когда хорунжий был один, Борис подошел к нему.
В тот несчастный вечер, с которого все началось, я, по обыкновению, прочел календарный листок, но почему-то не лег спать, а заглянул в следующий, честное слово, с той только целью, чтобы угадать, что мне придется читать завтра.
Назавтра я должен был пополнить свои знания способом американцев делать из бумаги дома — и это мне не понравилось.
— Да, Говорухин, — сказал он, улыбаясь, — ты был прав вчера, когда спрашивал насчет полковника Назарова.
Я заглянул в «послезавтра». Послезавтра календарь осведомлял публику о последних предсмертных словах разных великих людей, и эти афоризмы я читал уже в газетной «смеси» раз восемьдесят.
— А что? — осторожно спросил Говорухин, и в его красных, опухших глазах мелькнуло беспокойство.
Огорченный, потерявший терпение, я углубился дальше.
— А то, что в чинах мы с тобой небольших, рискуем вместе, а там как на нас поглядят? Повыше нас есть.
Дни летели передо мной, как секунды, и, несмотря на то что на дворе был снежный январь, я уже перелистал март, апрель и уже купался в горячих волнах жгучего летнего солнца.
Говорухин шагнул к нему вплотную, внимательно глядя прямо в глаза.
— Ты к чему это говоришь? Знаешь что-нибудь?
В меню все время мелькала земляника со сливками, компот из свежих персиков и салат из помидор. Я чувствовал, что эта роскошь, при осуществлении ее, нанесет моему скромному бюджету тяжелый удар, и поэтому, миновавши «виноград и американскую дыню», я расстался с золотистой меланхолической осенью.
— Как не знать, — сказал Борис, чувствуя, что теряет нить разговора. — Мне полагается знать…
Теперь передо мной проносилась холодная снежная зима с заносами и вьюгами. Я благополучно подходил уже к веселому, жизнерадостному Рождеству, как вдруг на 18-м декабря споткнулся.
— Значит, у вас там в штабе знают, — тихо заговорил хорунжий, — а я, признаюсь, все раздумывал, сказать есаулу или нет. Неделю назад, когда встретились мы на мельнице, я смотрю — самозванец. Назарова-то я, слава тебе господи, знаю, на моих глазах погиб, царство ему небесное! Но ты учти, я не открылся и казакам сказал, что он самый настоящий полковник Назаров и только…
Я никогда не забуду этого дня.
Борис чувствовал себя, как на канате над пропастью.
Это было идиотское 18-е декабря…
— Что ж казаки? — спросил он осторожно.
Наверху было скромное благонамеренное изречение: «Старайся прожить свою жизнь хорошо и тебе будет прекрасно житься», внизу было вкусное сытное меню, зато посредине…
— Казаки верят, как один. А что он за человек?
Я прочел вот что:
— Нужный человек, — таинственно ответил Борис. — Смотри, пока ни слова. И, подумав, добавил: — В своих же интересах!
— Понятно! — с уважением сказал хорунжий.
«Американские миллиардеры. Все миллиардеры начинали ни с чего! Ярким примером этого может служить популярный в Америке Джонатан Джонс, который в начале своей карьеры миллиардера слонялся оборванный, буквально без гроша. Найдя однажды на улице апельсинные корки, он отправился на главную улицу и аккуратно разложил их на мостовой, спрятавшись потом за углом. Многие прохожие, наступив на корку, скользили, он их, выскакивая, поддерживал и ничего на это, кроме слов благодарности, не выручал. Но один солидный господин, поддержанный им, вынул из кармана четверть доллара и дал их галантному оборванцу. Джонс на эти деньги накупил немного дешевого товару и, разжившись, сделался миллиардером…»
Дальше 18-го декабря я уже не пошел.
Ошеломленный, придавленный, я едва добрался до кровати и, улегшись на нее, провел ночь не смыкая глаз.
12. Как аукнется, так и откликнется
Несколько апельсинных корок и… миллиардер! Вот они — сказки жизни…
Наступил июнь. Лето в том году выдалось знойное, сухое. Ко всем тяжестям послевоенной разрухи прибавился еще и неурожай. В стране не хватало всего, что необходимо людям для жизни: продовольствия, топлива, одежды, медикаментов, соли, мыла, спичек. Не хватало даже бумаги, чтобы печатать обесценившиеся деньги.
Всю ночь мне грезилась яхта в Средиземном море, дворец в Пятом Авеню и конюшня, битком набитая арабскими лошадьми.
Припрятавшие золотишко от прошлых времен с любопытством наблюдали неимоверную жизнь, гадая: сегодня или завтра от голода падут Советы, не побежденные армиями четырнадцати держав.
Не дремало и белогвардейское подполье, ожидая сигнала из-за рубежа.
И над всем этим ярким солнечным пятном сияла одна жалкая апельсинная корка — тот ключ, который должен открыть волшебную дверь к яхте, дворцам и лошадям.
Всю ночь я не спал, а к утру у меня созрело непоколебимое решение.
Ночи напролет не гасли огни в доме ЧК на Большой Садовой улице. Работы хватало. Волной захлестывала город спекуляция. Армия темных коммерсантов, валютчиков, наживавших на голоде и разрухе не бумажные, а настоящие золотые миллионы, начала свое наступление. С почерневшим от солнца и недоедания лицом мотался круглосуточно по городу Павел Миронов. Никто не спрашивал его, когда он спит. Да и сам он об этом не задумывался — знал: Федору Зявкину и Николаеву приходится еще туже. Но ни на облавах, ни на обысках, ни во время однообразных допросов спекулянтов не покидала его мысль о главном — об операции «Клубок».
Я решил сделаться миллиардером.
Больше всего из сообщений Бахарева чекистов заинтересовали сведения о полковнике Назарове. Из слов Говорухина можно было сделать вывод, что человек, который выдает себя за полковника Назарова, вовсе им не является. Но кто же он такой? Разобраться в этом поручили опытному сотруднику Дончека Тишковскому, который выехал в отряд.
* * *
А на долю Павла Миронова с его группой выпало обеспечение корнета Бахарева от всяких случайностей. В папке с надписью «Клубок» уже появились адреса господина Новохатко и полковника Беленкова, была выяснена и подлинная фамилия Валерии Павловны — вдовы крупного сахарозаводчика с Украины. На схеме, которую вычертил Зявкин на большом листе картона, все линии тянулись к центральному кружку. В нем крупными буквами была написана фамилия: «Ухтомский».
Утром я отправился в банк и взял для начала дела те три тысячи рублей, которые составляли весь мой капитал.
Семен Михайлович Буденный рассказал чекистам, что генерал-лейтенант царской армии князь Ухтомский ему известен давно.
Этот день так же, как и следующие, я провел в самых отчаянных хлопотах.
Представитель древнего аристократического рода, он слыл среди белых генералов авторитетом в области военной науки. Одно время из него хотели даже сделать главного стратега белогвардейской армии. Однако из этого ничего не получилось, хотя сам князь Ухтомский был здесь ни при чем. Стратегия и тактика гражданской войны не подходили под мерки классического военного искусства. Операции, отлично выглядевшие на картах, рушились по совершенно непонятным причинам. Правда, и белые проявляли некоторую гибкость. Ухтомский, например, успел приложить руку к созданию крупных кавалерийских соединений, которые потом под командой Мамонтова и Шкуро дошли до Орла и Воронежа.
Мне нужно было найти приличное помещение для конторы в тихом деловом квартале; заказать торговые книги и нанять несколько человек расторопных, смышленых служащих, которые бы знали бухгалтерское и вообще торговое дело и были бы мне преданными, усердными помощниками.
Контору я нашел с большим трудом, потому что мне необходим был под помещением конторы обширный сухой подвальный склад. Это стоило дорого, но мне знаком принцип, что солидность — половина успеха предприятия.
Князь Ухтомский был ранен и только поэтому, может быть, не фигурировал в числе командующих какой-нибудь из белых армий наравне с Деникиным, Врангелем или Юденичем. Командование Первой Конной не раз получало сведения о том, что князя взяла на попечение разведка Деникина.
Легче всего было заказать бухгалтерские книги, которые мне изготовили под солидным и громким заглавием на корешках:
Буденный считал вполне вероятным, что князь Ухтомский мог остаться в Ростове после эвакуации города.
«Первый дом для эксплуатации апельсинных корок».
— Вспомните, сколько они сюда раненых понавезли, — говорил Семен Михайлович. — Мы ведь с лазаретами не воюем, вот они и спрятали этого князя под чужой фамилией на больничной койке. Ясное дело! А расчет у них такой. Фигура среди белых известная, поэтому вокруг него можно будет организовать подполье.
Я едва выбрал время, чтобы заехать в оптовый фруктовый склад и потолковать с хозяином его о доставке мне апельсинов по оптовым ценам. Мы условились, что я буду получать, по минимальной цене, от двадцати до двадцати пяти ящиков в месяц, причем первая партия должна быть доставлена в мой погреб сегодня же.
Зявкин и Николаев согласились с доводами командарма Первой Конной. Понемногу выяснялось, кто стоял за спиной обманутых казаков и авантюристов вроде Говорухина и Филатова. Было понятно, что организация, возглавляемая такой крупной фигурой, как князь Ухтомский, должна иметь налаженные связи с заграницей. Ликвидировать ее можно было только после того, как будут установлены эти связи. А времени оставалось мало. Из Москвы пришло шифрованное сообщение о том, что, по сведениям, полученным из Софии, ростовское подполье должно приступить к активным действиям с середины июля.
Работа закипела.
Через неделю аппарат дела был уже настолько хорошо налажен, что мы могли приступить к практической работе.
Так как четверо моих служащих (бухгалтер, его. помощник, кассир, которого я, для экономии, нанял также в качестве делопроизводителя, и телефонист) были до начала операции свободны, то я всех их занял чисткой апельсинов, на что ушел целый день.
Ближайшим путем к центру организации Борис считал поручика Милашевского. Нужно было найти к нему ключ. Собственно говоря, как всегда, было два способа: либо заручиться его дружбой, либо вступить в борьбу.
В этот же день мне впервые пришла в голову мысль: как поступить с очищенными апельсинами? Выбрасывать было жаль, и мы решили съедать их, чтобы эти вкусные плоды не пропадали даром.
Еще на обратном пути из станицы Борис заметил, что есаул Филатов не собирается забывать промаха Милашевского с «проверкой». Он постоянно напоминал ему об этом, пока окончательно не вывел поручика из равновесия. Вспылив, Милашевский сказал есаулу:
К вечеру мы имели изрядный запас корок, но на другой день я не мог выйти на работу, потому что с нашими желудками случилось что-то странное.
— Не знаю, во всяком случае, вам еще предстоит объяснить полковнику Беленкову, почему это чекисты так заинтересовались вашей персоной, что приказали отправить вас из Екатеринодара в Ростов?
Это странное прекратилось только через три дня, и никаких дурных последствий оно не имело. Кассир (он же делопроизводитель) уверял, что к апельсинам легко привыкнуть, для чего их нужно чаще и больше есть.
— С вашего разрешения, есаул, — сказал Борис, — я бы взял на себя обязанность объяснить все обстоятельства вашего побега господину полковнику… чтобы… — Борис сделал паузу, — никому неповадно было пачкать своими подозрениями честных людей.
* * *
Удар был нанесен, враг нажит, но зато приобретен и союзник. Борис увидел, как удовлетворенно улыбнулся Филатов.
Наконец, я отправился на работу. (Не желая первое время ставить дело слишком en grand, я обхожусь пока без помощников. В будущем же я решил завести целый штат разбрасывателей корок, организовав их на манер артели.)
В одной руке я нес корзинку с корками, в другой ящик, в котором лежали корпия, бинты и пластырь.
Дня через два после возвращения из станицы вечером к Борису пришла Галкина. Она была одета наряднее обычного и заметно чем-то взволнована.
Выбрав людную улицу, я разбросал на большом пространстве корки и стал выжидать счастливых случаев.
— Простите, Борис Александрович, что я так, без приглашения, была здесь рядом по своим коммерческим делам, — сказала она. — Вы знаете, я теперь скучаю без вас!
Тут же я убедился, что без помощников предприятие это очень трудное, потому что на окраинах отмежеванного мною участка прохожие падали без моей поддержки и, вставая, ругались на чем свет стоит.
Борис удивленно поднял брови.
Центром я заведовал довольно успешно, поддерживая поскользнувшихся и поднимая упавших, за что к вечеру в моем кармане уже звенело несколько монет.
— Да, да, не удивляйтесь, — продолжала Галкина, — вы так много сделали для меня в трудную минуту. Вообще мне нравятся люди смелые и решительные. Иван рассказывал мне, как вы там, в станице…
Результатом я был доволен, но меня огорчало одно: сегодня около сорока человек выразили свое мнение, что я — дурак и идиот.
— Пустяки! — прервал ее Бахарев.
Скользя и падая, каждый считал своим долгом сказать вслух:
Галкина наговорила ему еще кучу комплиментов. Борис молчал, спрашивая себя: «Что ей от меня надо?» Внезапно Анна Семеновна порывисто подошла к нему и положила на плечо руку.
— Какой это идиот набросал здесь апельсинных корок!
— Я чувствую себя вашей сестрой, — сказала она. — Мне кажется порой, что я знаю вас давным-давно, с детства!
А так как корки-то набросал именно я, то самолюбие мое было очень уязвлено.
— Я благодарен вам за эти чувства, Анна Семеновна, — ответил Борис и, осторожно снимая с плеча ее холодную руку, задержал ее в своей.
Кроме вышеприведенного, сердце мое сжималось оттого, что к концу трудового дня моя профессия приобрела мрачную, трагическую окраску…
Один старик, поскользнувшись, сломал ногу, а маленькая гимназистка вдребезги разбила свою русую головку о тротуарную тумбу!
— Боже мой, — спохватилась вдруг Галкина, — а ведь уже поздно! Я надеюсь, Борис Александрович, вы проводите меня. — Она заглянула ему в глаза.
Тут же я решил, когда дело разовьется, завести собственные каретки скорой помощи и набрать штат расторопных докторов.
— Почту за счастье. — Борис учтиво поклонился. — Сию минуту, я отдам некоторые распоряжения прислуге.
* * *
На другой день, утром, я внес кассиру всю вырученную мной наличность, а бухгалтер расписал ее по книгам в графу: «валовой доход от предприятия».
Борис вышел в переднюю и, постучав в комнаты Веры, сказал:
Предприятие развертывалось медленным, но верным и нормальным ходом.
* * *
— Вера Никифоровна, я вернусь поздно, не запирайте парадную дверь изнутри.
Вчера мой трудовой день чуть не окончился трагически… Спеша к упавшему прохожему, я поскользнулся сам о собственную корку и разбил коленную чашечку. Теперь хромаю.
Нужно будет завести сапоги с шипами.
— Куда же вы на ночь глядя? — ответила Вера.
Какой ужас: сломал руку старый генерал, и вышиб глаз, наткнувшись при падении на палку, молодой господин.
— Я провожу Анну Семеновну.
* * *
Когда он вернулся в комнату, Галкина стояла у самых дверей, покрывая голову черным кружевным платком.
Сегодня скандал.
Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку накинь… —
Полиция, заметив, что я разбрасываю корки, поймала меня и представила в участок. Господи — за что?! Я дал свой адрес. Что-то будет!
шутливо пропел Борис.
* * *
На улице Галкина кокетливо взяла его под руку. Было уже почти совсем темно.
Крах! Самый ужасный, неожиданный крах всего предприятия…
— А вы как ребенок, — заметила Анна Семеновна, — обо всем докладываете прислуге.
Все увечные, узнавшие из газет о «разбрасывателе корок», предъявляют ко мне гражданские иски, и, кроме того, прокурор возбуждает против меня уголовное преследование! Что-то будет?
— Ну, Вера Никифоровна не совсем прислуга, почти родственница, — ответил Борис.
* * *
— Да, да, я понимаю, — многозначительно ответила Галкина. — А сколько ей лет?
Сегодня, отправляясь на суд, я увидел три подводы, привезшие ящики с апельсинами.
Увы! Их некому даже принять, потому что кассир (он же делопроизводитель) убежал с оставшейся в кассе тысячей рублей, а бухгалтер умер в больнице от острого желудочного расстройства.
Едва они отошли от дома, как Галкину, несмотря на теплый июньский вечер, стала колотить мелкая дрожь.
Помощник его и телеграфист сидят теперь одни в пустой конторе и грустно ждут, пока я выдам им жалованье.
— Что это с вами, — Борис прикоснулся к ее руке, — вы не больны?
* * *
— Холодно, — голос Галкиной тоже вздрагивал, — и… страшно!
В тюрьме мне пришлось прочесть очень забавную книжку — сочинение Грибоедова. Оно называется «Горе от ума», и мне особенно понравилась в нём одна фраза: «Всё врут календари»…
— Чего же бояться, ведь вы не одна!
— Да, я не одна, это вы верно, — ответила Галкина как-то рассеянно.
Они свернули в переулок, впереди возле тротуара стоял одинокий извозчик. Борис, не выразив никакого удивления по поводу того, что в глухом переулке вдруг появился извозчик, вообще-то редкость в Ростове того времени, сказал:
Жертва цивилизации
— Может быть, подъедем?
Неизвестный господин вошел в наш небольшой магазинчик, занял собою все свободное пространство и, отфыркиваясь, обратился ко мне:
— Нет, нет. — Галкина пошла вперед быстрее, хотя у нее стали подкашиваться ноги.
— Хочу у вас кое-что приобрести.
Они миновали пролетку. Впереди на улице показались двое. Сзади Борис услышал приглушенный шум, но не оглянулся. Тотчас же со спины его цепко схватило несколько рук.
— Мы счастливы, что ваш выбор упал именно на наш торговый дом. Но и вам повезло, что вы попали сюда: лучше и дешевле товара — нет ни в каком другом магазине.
— В чем дело? — успел только выкрикнуть он.
— Ладно там.
Вырвавшись, молча побежала вперед Галкина, стуча каблуками. Кто-то с профессиональной сноровкой сунул Борису в рот кляп, его взяли за руки и за ноги, пронесли несколько шагов и бросили в пролетку.
Он не был толст. Он не был даже дороден, но вся его фигура, как причудливая елка, была обвешана разными свертками, коробками и узелками. Ни одна пуговица или крючок не оставались праздными. Карманы же каждую секунду угрожали лопнуть. Общий вид господина был уездный. Черноземом несло от него.
— Скорей, черт вас побери, — крикнул кто-то снаружи, — трогай!
— Что прикажете показать?
Пролетка тронулась, верх ее был опущен. Бориса крепко держали два человека. Он не сопротивлялся…
— Дайте мне сначала, гм… перчатки!
— Для вас, monsieur?
Оставшись одна, Вера выждала, пока на улице стихли шаги, накинула платок и перебежала улицу. На невысоком крыльце дверь ей открыли без стука.
— Куда это Борис пошел? — спросил встретивший ее в дверях Петя Ясенков. — Что случилось?
— Это Галкина его попросила проводить. Что-то странно…
Из комнаты вышли еще двое.
— Что будем делать? — Ясенков почесал в затылке. — Как бы они не завели его куда. Ну-ка, Орлов, давай сопроводи. В случае чего отбейте. Ясно?
— Для моего покойного дедушки! Я думаю, для меня.
— Погоди, Петр, может быть, и нечего горячку пороть, — сказала Вера.
— Какой номер?
— Провались они, эти проклятые номера! Дайте мне номер… ну… двадцать первый!
— Да мы ничего, сперва посмотрим, — ответил Орлов.
Я отшатнулся от стойки.
Через минуту две дюжие фигуры вышли из ворот дома. Они прошли по улице, свернули в переулок — навстречу им ехала извозчичья пролетка с опущенным верхом. Был ли кто внутри, они не видели. Впереди по переулку быстро уходили два или три человека.
— Это… неслыханный размер!! Будьте добры показать ваши руки…
Когда Орлов и его спутник догнали их, то увидели, что это Галкина в сопровождении двух мужчин. Перейдя на другую сторону, Орлов остановился.
Он покорно выпутал руки из целой массы веревок и ленточек и протянул мне.
— Вот что, — сказал он своему напарнику, — ты дуй в ЧК, а я пойду за ними.
Руки были самые обыкновенные.
Измеривши их, я пожал плечами.
— Ваш размер, самое большее — семь с четвертью.
13. Долг платежом красен
— Ну?
Николай Орлов работал в ЧК восьмой месяц и потому считался уже опытным сотрудником. Несмотря на то, что на улице в тот час было очень мало прохожих, он сумел проводить Галкину и ее спутников до бывшей квартиры Бахарева. Анна Семеновна одна зашла в дом, а двое мужчин, сопровождавших ее (Орлов не успел их как следует рассмотреть), постояли на перекрестке, попрощались и… разошлись в разные стороны. Пока Орлов решал, за кем из них пойти, оба они как в воду канули.
— Уверяю вас.
— Ты хоть там по улице не метался? — спросил его Миронов, когда Орлов доложил о результатах. — Ну, ладно! Пойдешь завтра на базар к Косте; может быть, он кое-что знает.
— Я их всегда путаю, эти номера. Тот, что я вам сказал, это для корсета моей жены.
Зявкин, узнав о случившемся, потер ладонью щеку, как делал всегда, когда был взволнован.
— Двадцать первый?
— Ну, теперь держись, ребята, — сказал он, — теперь самое главное начнется. Ясное дело — они его взяли к себе, иначе зачем бы здесь была эта Галкина?
— Да. Чего вы так глаза таращите?
— Интересно бы знать, насколько они доверяют ему? — задумчиво сказал Николаев. — Словам они не верят. Впрочем, в его активе уже кое-что есть. Спасение Филатова — раз, поездка к Говорухину — два. Людей у них в обрез. Короче, посмотрим. Я на Бориса очень надеюсь.
— Ха-ха!.. Вам не улыбается быть на каторге?
— Надо бы ему помочь. — Зявкин покрутил ручку телефона и поднял трубку. — Миронова ко мне пришлите, пожалуйста.
— Что-о тта-акое?!!
— Если не возражаешь, Николай Николаевич, — продолжал он, — я дам ход комбинации с Поповым.
— Я только хочу вам посоветовать: если у вашей жены такая талия — никогда не рискуйте заключать ее в пылкие объятия… Она переломится, как соломинка! И вас будут судить за убийство жены, с участием сословных представителей.
— Разумно, — ответил Николаев.
Он захохотал.
— Шутник вы, и больше ничего! Дайте-ка мне еще воротничков стоячих.
Через день, открыв утром дверь, Вера увидела перед собой есаула Филатова.
— Номер?
— Борис Александрович дома? — осведомился он.
— Дьявольщина! И здесь номер? Ну, дайте семнадцатый.
Вере не пришлось притворяться, она действительно была взволнована.
Я перестал с ним церемониться.
— Позавчера пошли провожать барышню, велели дверь не запирать — и вот до сих пор нет. Не знаю, что и думать… Время такое… Спаси нас господи! — сказала Вера и приложила платок к глазам. «Он действительно не знает или прикидывается?» — подумала она.
— Когда вас, monsieur, будут, не дай Бог этому случиться, вешать… то и тогда номер петли будет в два раза больше.
Но Филатов был изумлен, кажется, искренне.
— Что это значит?
— Барышня была здесь одна? — спросил есаул. — Позавчера?.. Вы не волнуйтесь, любезная, я постараюсь выяснить…
— Что вам нужен 42-43-й.
После его ухода Вера немедленно отправилась на рынок.
— Неужели?
— Клянусь вам.
А тем временем между есаулом и Анечкой Галкиной разыгралась бурная сцена.
Он разразился проклятиями.
— Это близко к предательству, — говорил Филатов, крупными шагами меряя маленькую комнатку, — ты ходишь к нему, я не знаю, конечно, зачем, не хочу знать! Но при твоей помощи его заманивают в ловушку, это уже касается дела, ты не имела права скрывать! Хорошо же ты платишь мне за все то… — Есаул остановился.
— Совершенно я сбит с толку! Покупал калоши — один номер, ботинки — другой… Очки — третий! Шляпу — четвертый… и все разные! Профессор какой-нибудь и тот не запомнит!
Я осмотрел издали его покупки и остановился на одном подозрительном свертке.
Галкина в углу тихо плакала.
— У вас в семье несчастье?
— Он меня убьет, — сказала она сквозь слезы.
Покупатель испугался.
— А что такое?
— Кто?
— Я вижу завернутое в бумагу нечто, похожее на детский гробик!
— Новохатко.
— Что вы! Это калоши.
— Номер?
Есаул ничего не ответил. Он чувствовал себя скверно. Его озадачило, почему Новохатко, обычно доверявший ему и даже побаивавшийся его, на этот раз ничего не сказал о Бахареве. Что они намерены делать с ним? В конечном счете наплевать, но Филатов чувствовал, что его судьба связана теперь с судьбой корнета. Так или иначе он должен держать его сторону.
Он заскрежетал зубами.
— Черт знает что! — сказал есаул. — Так не поступают порядочные женщины!
— Отстаньте от меня! Кажется — 42-й!
Он ушел, громко хлопнув дверью.
— Вы их, вероятно, покупали в морском министерстве?
— Нет, в магазине. Да! Дайте мне еще мыла. Вот только номер я забыл.
На улице его охватили злоба и жестокая тоска. Собственно говоря, в ту секунду, когда захлопнулась дверь, он понял, что идти ему некуда. После побега в штабе ОРА на него смотрят с подозрением. Филатов был уверен, что всему виной эта сволочь поручик Милашевский. Он знал, что тот, устроившись адъютантом при штабе, греет руки возле денег, поступающих на нужды организации от церкви, добровольных пожертвований и из отрядов.
— Номера не надо. Ведь не на нос же вы его наденете.
Радости его не было предела.
Что делать? Уйти в отряд? Но там придется поступить под начало Говорухина. К полковнику Назарову? Неизвестно, как встретят без рекомендации штаба. Нет, хочешь не хочешь, а придется вернуться к этой истеричке. Она сейчас нанюхалась эфира — и все тут. Господи, а ведь до десанта остается всего месяц…
— Что вы говорите! Восхитительно! Дайте мне тогда… десять кусков.
Он вышел на бульвар, прошелся из конца в конец несколько раз и вдруг увидел, как от здания Северо-Кавказского военного округа отъехали два всадника. Первый на гнедом дончаке, уверенно сдерживая горячего коня, пересек площадь, и есаул узнал в нем командира Первой Конной Буденного. Задний, видимо адъютант, несколько отстал.
Когда я заворачивал, он взял один из кусков, осмотрел и, швырнув его, ударил кулаком по стойке.
Филатов, чувствуя, как холодеет спина и теплой сталью вдавливается в живот засунутый изнутри за пояс брюк бахаревский кольт, пошел навстречу.
— Извольте видеть! Мыло перенумеровали!.. 4711-й! Не хочу я 4711-й! Дайте мне 953-й… или 2149-й! Почему именно 4711?
«Они будут знать есаула Филатова!» — неслось у него в голове. Всадник приближался, — только бы не промахнуться! Вот, сейчас…
Насилу я успокоил его.
— Извините, гражданин, где тут будет Малая Садовая? — услышал он внезапно.
Расплатившись, он нагрузился теми же свертками.
Рядом с ним стоял высокий франтоватый малый развязного вида в кожаных вишневого цвета крагах.
— А эти новые положите на моего извозчика.
— Что? — спросил есаул.
Мальчик вынес покупки и сейчас же вернулся назад.
— Я говорю, где Малая Садовая?
— Там нет извозчика!
— Вот она, рядом!
— Как нет?! Ты врешь, негодный мальчишка!
Я выглянул за двери и сказал:
— Ага, вот спасибо, второй час ищу! — Малый нагло, как показалось есаулу, улыбнулся и сказал: — Закурить не желаете?
— Действительно, вблизи нет ни одного экипажа.
Покупатель схватился за голову и застонал..
— Иди своей дорогой, — буркнул Филатов.
— Что я наделал! Ведь на нем был детский велосипед, два пуда муки и деревенские подарки!!
Цокот копыт уже терялся где-то вдали.
— А вы номера извозчика не запомнили?