Солдат удивился:

– Граф ждал, что ему придет несколько писем…

– Но мне ничего не пришло, – твердо сказал Уго.

– Может, почта задержалась?

– Должно быть, так и есть, – пожал плечами Уго. – Наверное, случилось что-то.

– Ладно, я еще вернусь… а может, и нет, – попрощался солдат.

– Удачи, – сказал Уго.

Затем он взял письмо с печатью графа Уржельского, которое ему только что передали, и спрятал его под одной из досок повозки вместе еще с тремя письмами, которые ему пришли от Рожера Пуча.

– Почему ты его обманул? – послышался голос Катерины.

Они спали под телегой в ненастье и у края повозки, под открытым небом, если погода была хорошей. Уго завел такое обыкновение с самого первого дня, еще в дороге. Катерина поначалу ложилась спать с другой стороны телеги, ближе к мулам. Они спали так до тех пор, пока сильная летняя гроза не заставила Уго искать убежища под повозкой. «Здесь хватит места для нас обоих», – сказал он, видя, как Катерина тщетно пытается защититься от ливня. С тех пор они спали вместе. И занимались любовью. Все произошло очень естественно: однажды ночью одно тело оказалось напротив другого. «Покажи мне, чего я достойна», – прошептала Катерина. Он провел руками по ее бедрам, а Катерина погладила его грудь. С тех пор они ласкали друг друга без лишних слов, без спешки и суеты, без признаний, без вздохов и обещаний любви – каждый наслаждался на свой лад, оставляя позади былые воспоминания и переживания… или же нет?

Этой ночью Уго долго стоял, облокотившись о край повозки, предаваясь размышлениям и глядя в небо. Падала звезда – доброе ли это предзнаменование? Потом он лег рядом с Катериной, которая уже приготовилась ко сну. С каждым проведенным в лагере днем она будто становилась моложе. Комплименты и любезности, которыми ее осыпали, шутки, смех, простые разговоры пробудили в ней ту искру жизни, которая угасла в тот самый день, когда Рожер Пуч облапил еще не налившуюся грудь четырнадцатилетней рабыни, перед тем как зверски ее изнасиловать. Катерина наслаждалась невиданной доселе свободой – свободой, о которой она прежде могла только мечтать. Ее ясные глаза блестели во мраке.

– Скажи, почему ты его обманул? – повторила Катерина, приступая к ласкам.

– Потому что моя дочь поставила свое будущее на победу графа Уржельского, – ответил Уго. – А я не хочу, чтобы она попала в беду из-за его поражения.

– И как ты этого добьешься?

– Я, кажется, знаю как.

Некоторое время они лежали молча.

– Примет ли она это? – нарушила тишину Катерина, догадавшись, что задумал Уго. – Ты же знаешь, как Мерсе одержима графом.

– Думаю, примет. Граф и его приближенные обречены. Рехина и Рожер Пуч сбили ее с толку… но в любом случае, даже если она не поймет, это мой долг как отца. Я не сомневаюсь, что Рожер Пуч попадет в немилость и потеряет все, что у него есть. И я не позволю втянуть мою дочь в этот омут.

– Какая жестокая месть, – прошептала русская.

– Да, – ответил Уго, тоже понизив голос. Это будет жестокая месть, хотя не он доведет ее до конца. – Бернат с ним разделается. Не думаю, что мне доведется участвовать.

– Адмирал будет тебе благодарен.

– Меня не волнует его благодарность. Я видел, каким он стал. Поверь, мне больше нет до него дела.

– Уго, – прошептала Катерина, помолчав немного, – а мне в твоем будущем есть место?

Уго подумал и кивнул.

Он слышал, что русская пытается что-то сказать, но ее речь прервали слезы. Уго притянул Катерину к себе, положил ее голову себе на грудь и принялся гладить ее волосы и щеки.

– Я буду просить кого нужно за свою дочь и за тебя, – сказал Уго.



С первыми лучами зари, пока все вокруг только продирали глаза, Уго занялся вином. Немного хорошего вина, привезенного из Барселоны, он оставил для себя; Катерина, привыкшая к водянистому раствору, который пили рабы, довольствовалась солдатской кислятиной. Только Мерсе, после того как он вернулся из Сарагосы, и Барча, с той поры, когда они стали перегонять вино для погребов Рожера Пуча, знали его тайну. Теперь узнала и Катерина. Она с любопытством глядела на Уго, пока он смешивал вино с огненной водой, шафраном и корицей. Когда винодел счел, что смесь готова, он предложил Катерине попробовать, но та замахала руками и отказалась.

– Это для адмирала, достопочтенного Берната Эстаньола, – объяснил Уго караульным солдатам, показав бурдюк.

Винодел обежал весь лагерь, пока не взобрался на холм, где были установлены палатки короля и дворян его совета.

– Кто ты и зачем несешь вино адмиралу?

– Меня зовут Уго Льор. Я служил виночерпием у короля Мартина. В Барселоне я пообещал адмиралу, что доставлю ему то самое вино, которым монарх потчевал гостей на свадьбе с Маргаридой де Прадес.

Солдаты закивали. Рассказ звучал убедительно. Уго собрал всю волю в кулак, чтобы не выдать страха. Он не знал, как отреагирует Бернат.

– А может, вино отравленное?

Уго предвидел такое развитие событий.

– Да бросьте, – сказал винодел. Он взял бурдюк под мышку, налил изрядное количество жидкости в подвешенную к нему плошку и разом выпил. – Не отравлено. Хотите попробовать?

Солдаты переглянулись и в конце концов согласились. Выпили, Уго налил еще по одной.

– Так вот что пьют богатеи и придворные! – сказал один из караульных, поджав губы, и удовлетворенно кивнул.

– Отличное вино! – похвалил второй.

Они пошли на поиски адмирала. Уго обратил свой взор на Балагер, на его стены и дома, пострадавшие от непрерывных обстрелов королевских пушек. Было начало октября, жара сменилась осенним холодом – таков суровый климат этих земель. Под низким серым небом несметные войска Фердинанда выстроились на равнине, ожидая приказа начинать штурм. Плотники строили высокую башню, чтобы приставить ее к стенам. Уго мог разглядеть почти готовый скелет конструкции.

В этот раз виночерпию не пришлось дожидаться часами; скоро перед ним вновь предстал худощавый сварливый человечек, которого Бернат называл Герао. Он быстрыми шажками семенил за одним из солдат.

– Ты? – вскрикнул Герао, завидев Уго. – Тебе что, в прошлый раз мало досталось?

Уго подпустил его ближе.

– Заткнись! – рявкнул винодел.

Коротышка вздрогнул – он не ожидал такой реакции от Уго. Тот оробел после этой вспышки. Все слова вылетели у него из головы. Наконец он произнес:

– Я хочу увидеть адмирала.

– Стража! – закричал Герао.

– Нет! – воскликнул Уго, прежде чем подошли солдаты. – Помнишь Рожера Пуча? – спросил он, когда часовые к нему приблизились. – У меня есть доказательства того, что он предал короля…

Винодела схватили. Он попытался вырваться. Тут человечек поднял руку, и солдаты остановились.

– Клянусь, если ты снова расстроишь моего сеньора, – пробормотал Герао, – я лично тебя изобью.

Одетый как простой солдат, адмирал сидел в палатке, маленькой и незамысловатой. Не было ни ковров, ни подушек, ни гобеленов – только стул, на котором сидел Бернат, койка и маленький столик с тазиком и свечкой. Герао вошел в палатку без лишних проволочек. Заметив Уго, адмирал побледнел.

– Какого… – зарычал он.

– Он говорит, у него есть доказательства, что граф де Кастельви и де Наварклес предатель, – прервал Герао.

Бернат замолчал и пронзил виночерпия взглядом.

– Да тут предатель предателем погоняет[27], – холодно сказал адмирал.

– Я не предатель, – ответил Уго. Это было ясно для него как день, потому что Уго повторял себе тысячу раз: он не предатель и никогда им не был. – Я никогда тебя не предавал. Ни тебя, ни твою мать, ни твоего отца…

– Твоя жизнь меня не интересует, – перебил Бернат. – Что у тебя есть на Рожера Пуча?

– Его переписка с графом Уржельским.

– И о чем говорится в письмах?

Этого Уго не знал, но мог легко догадаться.

– Я не хотел ломать печати, – признался Уго. – Но там говорится о помощи, которую Рожер Пуч оказывает Уржельцу.

– Откуда у тебя эти письма?

Уго не ответил; вместо этого попытался выдержать холодный и невозмутимый взгляд Берната, но не смог.

– Ты шпион, – заявил адмирал, как только Уго отвел глаза. – Просто обычный шпион. Я мог бы повесить тебя здесь и сейчас без всяких объяснений.

– Так сделай это, – сказал Уго, вновь посмотрев в глаза Бернату. На этот раз он выдержал натиск. «Сделай это», – словно дразнил он глазами.

– Ты меня не впечатлил, – усмехнулся бывший корсар с усталой улыбкой. – Напрасно храбришься. Кто хочет умереть, в конце концов обретает смерть по собственной глупости. Что ты хочешь за эти письма? – внезапно спросил Бернат.

– Чтобы ты взял мою дочь под опеку, – выпалил Уго. – Заботился о ней и дал ей такое приданое, чтобы она могла найти богатого мужа.

– И все?

Уго задумался. Чего еще может желать отец, кроме хорошего приданого для своей дочери? Мерсе, наверное, будет разочарована, возможно, даже отречется от него за то, что он предал Рожера Пуча и графа Уржельского… Но будущее дочери важнее. И вдруг он вспомнил обещание, данное Катерине.

– Еще есть одна рабыня…

Бернат отмахнулся:

– Меня не волнуют рабы. Об этом договоришься с Герао. – Адмирал кивнул на человечка. – Хорошо, – прибавил Бернат. – Я возьму девушку под опеку, поселю у себя и дам ей денег. Если ты действительно сдашь мне Пуча, у нее будет столько золота, что она станет богаче любого барселонского жениха. Только давай проясним одну вещь: все это я сделаю для нее, а тебя видеть не желаю. Итак, где письма?

– Спрятаны.

– Так принеси! – приказал Бернат.

– Надо бы… сначала позвать нотариуса.

Катерина посоветовала парню: «Не отдавай писем, пока не будут подписаны бумаги на имя твоей дочери и…» Она не договорила, не осмеливаясь включить в договор и себя. Теперь Уго испугался, что разозлил Берната, но тот выразительно посмотрел на Герао, и маленький помощник кивнул, подтвердив, что просьба виночерпия уместна.

– Хорошо, – вновь согласился Бернат. – Ступай за письмами. Когда вернешься, все будет готово.

– Чуть не забыл! – воскликнул Уго, уже почти выходя из палатки. – Есть еще одна вещь, которую я бы хотел получить за эти письма.



21

Выслушав донесение Берната и изучив принесенные адмиралом письма, король пришел в ярость. К тому времени из Балагера сбежали уже многие – по своей воле или с разрешения графа Уржельского. Монарх прощал их, если беглецы клялись ему в своей преданности. Фердинанда умоляли помиловать и мятежного графа – первой это сделала беременная жена Уржельца и тетя монарха, которая бросилась перед Фердинандом на колени и отказывалась подниматься, не добившись цели. Король был неумолим, однако Изабелла продолжала стоять на коленях, ожидая его решения. Тщательно все обдумав, из всех милостей, о которых просила родственница, король решил даровать ей жизнь супруга. Были другие, кого Фердинанд так и не смог простить: среди них ближайшие сподвижники графа, в том числе Антонио де Луна и все, кто участвовал в убийстве архиепископа Сарагосы. Среди непрощеных был и Рожер Пуч.

– Те, кто выступил против меня лично и против моей власти, – сказал король Бернату наедине, – потерпели поражение, однако они с честью отстаивали свои позиции и рисковали жизнью в битвах; как воины, они могут ожидать милости победителя. Но граф де Наварклес и Кастельви-де-Росанес не более чем преступник и двуличный мошенник. Он и вся его семья будут изгнаны из моих королевств, а все их имущество будет конфисковано. – Бернат вопросительно поглядел на друга. Король понял. – Потерпи, сначала нам следует отмстить Уржельцу. Потом Рожер Пуч будет твоим. А пока – ни слова об этом, пускай твой шпион и дальше получает письма.

31 октября 1413 года граф Уржельский сдался. Он покинул Балагер, чтобы отправиться в королевскую ставку и пасть ниц перед монархом, который обрек его на пожизненное заключение и конфисковал все его оставшиеся деньги и поместья. Фердинанд триумфально вошел в город – и затем позволил своим воинам разграбить владения графа. В тот же день Бернат поехал в Барселону. Сопровождали его более сорока пехотинцев, два капитана, несколько конников и трое королевских писцов. Уго и Катерина ехали позади колонны. Герао восседал на маленьком ослике – его скакун передвигался точно так же, как и всадник: быстрыми и короткими шажками, едва поспевая за несущимся вскачь конем своего хозяина.

В какой-то момент процессия разделилась: один капитан, десять воинов и писец отправились в Кастельви-де-Росанес, а оставшиеся свернули в сторону графства Наварклес.

Когда все прочие въехали в Барселону, один из писцов отделился от группы, чтобы, как понял Уго, отыскать викария и членов городского совета и передать им королевские приказы. Затем винодел посмотрел на Берната, направляющегося ко дворцу на улице Маркет. Плотно сжав губы, адмирал глядел прямо перед собой ледяными глазами. На Госпитальной улице один из солдат Берната подождал, пока Уго его нагонит.

– Сколько выходов из дворца? – спросил он, и Уго показал ему выходы.

Солдат отдал распоряжение хорошенько их стеречь. Очевидно, Бернат не собирался дожидаться приезда городских властей.

Он стремительно ворвался на территорию дворца. Копыта звонко зацокали по мощеному двору, раздался лязг вынимаемых из ножен мечей. Уго со своей повозкой последним миновал ворота, которые уже охраняли несколько солдат. Они изо всех сил старались не пропустить внутрь зевак, которые прибились к ним на улице.

– Рожер Пуч! – раздался крик Берната.

Заслышав шум, слуги и рабы высунулись во двор. Офицер приказал всем выйти и построиться.

– Рожер Пуч! – вновь прокричал Бернат.

Уго, как и многие другие, заметил движение в галерее на втором этаже. Туда высыпали вассалы и родственники, жившие с графом, но самого Рожера Пуча среди них не было. Уго разглядел графиню Анну, Рехину и Мерсе. Один из офицеров вместе с обнажившими мечи солдатами пытался оттеснить их всех на дальний край галереи. Племянник графа хотел было оказать сопротивление, но перевес был явно на стороне людей адмирала, так что больше никто не осмелился выступить против. Только графиня, по-видимому убежденная, что такую знатную женщину, как она, не тронут, решила пробиться. Офицер выглянул во двор и посоветовался с адмиралом, все еще восседающим на коне. Бернат едва заметно кивнул, и графиню Анну бесцеремонно затолкали обратно на галерею. Более никто не противился. Уго слез с повозки и подошел к Герао.

– Там моя дочь, – сказал он, указывая на Мерсе, затерявшуюся среди родни графа. – Надо ее вывести.

Герао задумался и кивнул. Он подозвал офицера и шепнул ему на ухо несколько слов.

– Как, ты говоришь, ее зовут? – уточнил человечек.

– Мерсе.

– Мерсе, – повторил Герао, словно офицер не слышал, что сказал Уго.

Затем солдат подошел к Бернату. Выслушав подчиненного, адмирал кивнул. Уго выдохнул. Он не был уверен, сдержит ли Бернат слово, хотя адмирал и заключил с виноделом договор прямо в своей палатке, ужасно довольный тем, что обнаружил в письмах. В присутствии нотариуса Бернат установил размер приданого – пятьдесят тысяч суэльдо, именно столько полагалось девушкам из самых богатых семей Барселоны. Нотариус удивился и попросил адмирала уточнить сумму, полагая, что тот ошибся. «Пятьдесят тысяч, – повторил Бернат. – Разве ты меня не слышал?» Уго подумал, что столь щедрое приданое – это компенсация за то, как Бернат повел себя в Малом дворце. Быть может, он вспомнил об их былой дружбе – но даже если так, адмирал не выказал этого даже намеком. Он разговаривал с Уго грубо и только по делу, в самом его голосе и жестах было заметно глубокое пренебрежение. Поэтому Уго и засомневался, что Бернат выполнит обещание…

Шум в галерее вернул винодела к действительности. Рехина хотела пойти с Мерсе и горячо препиралась с солдатами. Один из них грубо оттолкнул ее и потащил девушку вниз по лестнице.

Мерсе спустилась во двор как раз в тот момент, когда подоспели викарий и несколько городских советников. Она побежала к повозке, а те направились к адмиралу.

– Папа, что случилось? – спросила Мерсе, прижавшись к отцу, словно в поисках защиты.

– Позже объясню, – ответил Уго, не сводя глаз с галереи, на которой только что появился Рожер Пуч: тот, должно быть, ждал прибытия городских властей, опасаясь, что Бернат начнет вершить правосудие собственными руками.

Граф перегнулся через перила, показывая язвы на облезшем лице. Бернат подал знак одному из писцов, и тот вручил документ викарию.

– Огласите! – приказал адмирал.

– «Мы, король Фердинанд, – повиновался викарий, взяв документ в руки, – Божией милостью король Арагона, Валенсии, Мальорки, Сицилии, Корсики и Сардинии, граф Барселоны, герцог Афин и Неопатрии, граф де Руссильон и Серданья…»

В воздухе зазвенели слова «предатель», «подлец», «преступник». Уго неотрывно смотрел на Берната. Нижняя губа буйного и угрюмого адмирала едва заметно дрожала. И Уго знал причину. Много лет назад, сидя рядом с Уго на берегу, среди вытащенных на отмель лодок, Бернат, движимый ненавистью к Пучам, вспомнил, что его отец имел возможность уничтожить семейство Пуч, но не воспользовался ею. «Он должен был все у них отнять, – поведал Бернат, – но позволил им вернуться в Наварклес – и там они вновь обрели силу».

Но сегодня история повторилась: Эстаньол вновь изгоняет Пуча из его дворца. Уго заметил, как Бернат пару раз шмыгнул носом, прижав руку к глазам. Думал ли он в этот момент о своих родителях? Арнау казнили как обычного преступника, Мар умерла в болезни и нищете, подобранная какими-то сердобольными бастайшами. Бернат и сам испытал на себе гнев Пучей. Но теперь настал час расплаты.

– «Мы постановляем изгнание…»

Викарий продолжал чтение. Граф побледнел и опустил голову, словно шее не хватало сил держать ее прямо. На мгновение взгляды Уго и Берната встретились, но взор адмирала вновь стал холодным как лед.

– «Мы конфискуем в пользу короны все имущество и все поместья; исполнение оного приказа поручаем всем нашим губернаторам, викариям, судьям и другим должностным лицам наших королевств, княжеств, островов и графств и обрушим всю тяжесть нашего гнева, если этот приказ не будет выполнен в полной мере. Балагер, тридцать первого октября тысяча четыреста тринадцатого года от Рождества Христова. Король Фердинанд».

Викарий закончил. Лишь ропот горожан, собравшихся у ворот и передававших королевский приговор зевакам, мог нарушить тишину, воцарившуюся во дворце. Викарий свернул документ и вернул его писцу.

Бернат Эстаньол осклабился.

– Рожер Пуч, – крикнул адмирал. Граф выпрямился. – Спускайся, проклятый ренегат!

Стоило графу помедлить, как тотчас же офицер приказал двоим солдатам вывести его во двор. Рожер Пуч хотел высвободиться, но ему не дали, силой выволокли и поставили перед адмиралом, который продолжал восседать на своем коне.

– Начинайте опись, – приказал он и затем обратился к солдатам, притащившим графа: – Раздеть его. Оставьте только рубашку и штаны, чтобы люди не видели его срама.

– Я дворянин! – возразил граф. – Со мной так нельзя. Законы…

Бернат Эстаньол пришпорил коня и наехал на дворянина, упавшего к его ногам.

– Дворянин? – крикнул адмирал.

Рожер Пуч попытался встать, но Бернат Эстаньол заставил коня делать вольты около графа, пока тот не свернулся на земле, прикрыв голову руками.

– Дворянин не предает своего короля. Неужто ты не слышал, что Фердинанд лишил тебя всех поместий и титулов? Теперь ты всего лишь жалкий нищеброд.

Уго, прижав к себе дочь, почувствовал холодок, услышав это оскорбление. Нищеброд! На мгновение он вспомнил верфи: он был всего лишь ребенком, его честили нищебродом…

– Раздеть его! – вновь приказал Бернат. – Заберите оружие и… драгоценности.

Неуклюжие солдаты с грехом пополам отобрали у Рожера Пуча оружие, драгоценности и сорвали с него шелка.

– Обувь! – рявкнул адмирал. – Хочу увидеть его босым!

Солдаты разули бывшего графа, схватив того за подмышки. Мужчина сорока с лишним лет, лишенный званий и титулов, одетый в простую рубаху, – его высокомерию был нанесен страшный удар.

– И рубашку снимите! – взорвался адмирал, заметив, какая та роскошная. – Пускай он будет голым, каким его сраная мать родила на свет…

Затем адмирал оглядел слуг, пока не наткнулся на…

– Ты, – приказал он старому рабу, который, судя по грязной и убогой одежде, работал в подвалах. – Отдай свои штаны.

Несмотря на свою наготу, Рожер Пуч отказался надеть лохмотья раба.

– Не имеет значения, – заявил адмирал. – Наденет их в тюрьме… если захочет. Спустить всех вниз! Ступайте за своей одеждой! – приказал он слугам и рабам.

Пока кто-то шел во дворец, а солдаты расталкивали людей на галерее, Уго наблюдал за графом. Обнаженный, зажатый между двумя солдатами – теперь в нем не осталось и следа былого достоинства и высокомерия. Губы, колени и руки его дрожали. Он попытался прикрыть промежность, но, должно быть, почувствовал, что выглядит еще смешнее, и вновь опустил руки. Поколебавшись, снова решил съежиться на земле, но солдаты заставили его подняться под аплодисменты и насмешки толпы. Стражники, то ли отвлеченные происходящим внутри, то ли под давлением все прибывающей толпы, уступили дорогу, и двор наполнился зеваками. Бернат улыбался, наслаждаясь местью. Уго тоже поймал себя на том, что улыбается, – сукин сын это заслужил. Винодел поглядел на Катерину. Невольница имела все основания наслаждаться горем и всеобщим осмеянием жестокого насильника, но она была безмолвна, невозмутима, хотя глаз не сводила с графа. Чувствуя на себе взгляд Уго, она повернулась к нему и кивнула. Ей хотелось забыть… Она говорила об этом тысячу раз, когда была в его объятиях. «Жить, только жить», – сказал ему бесстрастный взгляд Катерины. Она хотела предаться тем безмятежным и спокойным отношениям, которые у них завязались, продавать вино, спать в повозке, заниматься любовью под звездами, с нежностью и безбурно, без насилия и буйных страстей… И первый шаг был сделан.

В лагере под Балагером свободу Катерины обговорили – но без нотариуса. «Адмирал не может распоряжаться тем, что ему не принадлежит, – извинился Герао. – Но его светлость обещает сделать все возможное для ее освобождения». Уго засомневался, поскольку Катерина настаивала, чтобы все было заверено в присутствии нотариуса.

– Или ты не веришь слову корсара? – саркастически бросил Бернат, видя сомнение на лице винодела.

– Нет, – сказал Уго, ко всеобщему удивлению. Бернат подскочил со стула. – Но я верю сыну мисера Арнау, – добавил Уго, и адмирал успокоился.

Уго не успел ответить Катерине хотя бы жестом – во дворе раздался отчаянный крик. С женщинами Бернат обошелся столь же беспощадно, как и с Рожером Пучем. Какой-то член городского совета попросил адмирала о снисхождении.

– Ты что, их друг? – рявкнул Бернат, указуя на голого дворянина и его родственников. – Их друзья будут считаться такими же предателями!

Советник испугался и отошел прочь, а Бернат приказал отделить слуг и рабов.

– А ты? – спросил он у Рехины, когда женщина запротестовала, сказав, что она не родственница графа, хоть и была одета столь же роскошно.

– Я жена Уго! – заявила Рехина, указывая на повозку.

Мерсе сжала руку отца, но тот велел дочери молчать.

– Слишком роскошное одеяние для жены простого виночерпия! – сказал Бернат, даже не повернувшись в сторону Уго. – Эти драгоценности и платья принадлежат королю. Все в этом дворце принадлежит королю! Раздевайся вместе с остальными.

Рехина попыталась возразить. Ее крик «я врач», «я врач» заглушили вопли других людей. Рехину забрали со всеми прочими женщинами, которые раздевались, сбившись в маленькую стайку, не позволяя солдатам к ним прикасаться и пытаясь укрыться от похотливых взглядов зевак. Мерсе хотела пойти к мачехе, но Уго остановил дочь. Девушка не понимала, что происходит.

– Что случилось, отец? – вновь спросила Мерсе. – Почему со мной поступают иначе?

– Объясню позже, дочка. Сейчас не время.

– А матушка? Что будет с ней?

– Ничего.

– Но…

– Не переживай, с ней ничего не случится, – заверил ее Уго.

– Батюшка…

Уго попросил дочь замолчать. Мужчины и женщины надевали лохмотья, которые им принесли слуги. Рожер Пуч сдался и тоже надел штаны раба. Солдаты бросали одежду и драгоценности перед писарем, который, не в силах запротоколировать такое количество ценностей, приказал отнести их во дворец.

Бернат гарцевал по двору.

– Есть кто-нибудь внутри? – спросил адмирал. Капитан покачал головой. – Что же, тогда, – крикнул он всем собравшимся, – Рожер Пуч, я передаю тебя и твоих родственников на попечение викария Барселоны, чтобы он охранял вас, пока вы не пересечете границу королевства, как велит королевский приговор. Восславь снисхождение Фердинанда к графу Уржельскому: раз не умер он, не умрешь и ты. Но если рискнешь вернуться, то будешь немедленно вздернут, как паршивый раб. Они ваши, – обратился Бернат к викарию.

Несколько родственников Рожера Пуча, его сестра и зять, подошли к Бернату и встали на колени, взмолившись:

– Но мы не совершили никакого преступления, ваша милость!

– Мы всегда были верны королю Фердинанду…

– Мы не знали…

Конь Берната встал на дыбы, будто в окружении врагов.

– Обращайтесь в суд! – посоветовал адмирал. – Просите милости у короля! Только делайте это за пределами наших королевств. Пошли все вон! – рявкнул Бернат.

Солдаты уже направлялись к Рожеру Пучу и его присным, когда Уго ринулся к Герао и шепнул ему несколько слов. Поняв, чего хочет виночерпий, человечек короткими шажками подбежал к адмиралу и, встав на цыпочки, что-то ему сказал. Бернат кивнул.

– Подождите! – крикнул адмирал своим людям. – Уводите остальных. А этого, – Бернат сначала показал на Рожера Пуча, а затем на ослика Герао, – вы провезете по Барселоне, чтобы все узнали о его преступлении.

Уго присоединился к радостным воплям, которыми горожане приветствовали такое решение. Катерина, улыбаясь, подошла к виночерпию.

– Об этом ты мне не говорил! – упрекнула русская.

Нет, признался Уго самому себе. Это была его личная месть. Он не захотел убивать его в замке Наварклес, но теперь настал и его черед рассчитаться с графом.

Офицеры и солдаты разделились: одни надели на Рожера Пуча кандалы и посадили верхом на осла – ноги бывшего графа касались земли; другие гнали приближенных Рожера Пуча к воротам. Рехина отказалась повиноваться. Офицер посоветовался с Бернатом, и тот пренебрежительным жестом позволил ей остаться. Рехина подбежала к Уго и Мерсе: падчерица заключила ее в объятия, а муж подошел поближе к Катерине.

– Послушайте! – раздался голос Берната, как только люди викария вышли со двора, пробившись сквозь толпу зевак.

Рожер Пуч взгромоздился на осла и смотрел, опустив голову, на свои кандалы. Бернат поглядел на бывшего графа, ждущего публичной порки, и надменно усмехнулся:

– Теперь этот дворец – собственность короля Фердинанда. Рабы и все имущество, которое здесь находится, отныне принадлежат королевской казне. Вы, свободные слуги, можете остаться или уйти, по вашему свободному выбору. Если останетесь, условия, на которых вы работали в доме предателя, будут соблюдены. Отныне королевский писарь и мой… мажордом, – добавил Бернат, указывая на Герао, – будут отвечать за все, что касается этого дворца, а равно графств Наварклес и Кастельви-де-Росанес. Все понятно? – спросил адмирал, обратившись к городским советникам.

В ответ послышался одобрительный ропот. Бернат продолжил:

– Я отправляюсь к своему королю. До моего возращения хозяйкой в этом дворце будет моя приемная дочь. – Он посмотрел на Уго и пренебрежительно махнул рукой. – Да не ты! – крикнул адмирал. – И не ты! – крикнул он Рехине. – А ты, ты, девочка. Иди сюда!

Уго слегка подтолкнул дочь. Мерсе замешкалась.

– Как тебя зовут? – спросил Бернат, увидев, что девушка, смущенная, топчется возле коня и отвечает еле слышно. – Мерсе, – громогласно повторил Бернат. – Отныне и вплоть до моего возвращения хозяйкой этого дома будет моя крестница Мерсе. Я призываю всех уважать ее и во всем слушаться. А кто не исполнит приказания, на того падет вся тяжесть моего гнева.

Мерсе растерянно озиралась вокруг. Почему этот человек назвал ее своей крестницей? Рехина оказалась проницательнее.

– Ты нас продал! – закричала она. Ее ноздри раздувались от гнева.

Вопль Рехины нарушил внезапно воцарившееся молчание. Мерсе вздрогнула. Бернат нахмурился и посмотрел на Рехину, к ней повернулись и городские советники. Толпа беспокойно зашевелилась.

– Нас? – взревел Бернат. – Значит, ты, женщина, причисляешь себя к предателям?

Прошло много времени с тех пор, как Уго в последний раз видел, чтобы у его жены не нашлось что ответить.

Но вдруг раздался голос Мерсе.

– Ваша милость, – сказала она тихим дрожащим голосом. Показалось, будто Бернат, доселе гневный и напряженный, несколько смягчился. Взявшись за луку седла, он наклонился к девушке. – Это был дом графа, ваша милость. – сказала Мерсе. – И ваша милость знает, что это за человек. Перечить ему было невозможно… какими бы разными ни были наши желания.

На лице Берната появилось некое подобие улыбки, и Мерсе воспользовалась моментом.

– Она моя мать, – добавила девушка умоляющим тоном.

Бернат выпрямился.

– Всем понятны мои указания? – громко спросил адмирал, давая понять, что инцидент с Рехиной исчерпан.

Все закивали. Мерсе вопросительно глядела на Уго и Рехину, не в силах поверить в произошедшее. Неужели ее отец и правда их продал? Она почувствовала себя брошенной. Бернат разъезжал верхом по двору, отдавая приказания солдатам и офицерам: кому-то предстояло спешно вернуться с ним в Балагер, кому-то – остаться охранять дворец, но перед этим следовало протащить Рожера Пуча по всей Барселоне.

– Вы нас предали? – спросила Мерсе, подойдя к отцу.

Уго покачал головой.

– Позже объясню, дочурка, – сказал он, избегая прямого ответа.

Тем временем Бернат подозвал к себе офицера, у которого в руке был кнут.

– Сдери шкуру с этого ублюдка, – прошептал Бернат, склонившись к нему. – Не дай ему слезть с этого осла живым. Начинайте! – громогласно приказал адмирал.

Офицер угрожающе щелкнул кнутом.

Рожер Пуч прижался к ослу. Солдат поднял руку, чтобы нанести первый удар по спине бывшего графа, как вдруг виночерпий встал между ними и велел отдать ему кнут. Офицер посмотрел на Берната. Тот одобрительно хмыкнул и пожал плечами.

– Хотите… – встав рядом с Пучем, начал Уго, но потом поправился. – Хочешь кое-что узнать?

Говорил он почти шепотом, заставляя прислушиваться даже зевак, столпившихся у ворот.

– Громче! – рявкнул Бернат. – Чтобы все слышали.

Вот и пробил час мести, подумал Уго. Но почему он должен делить его с другими? Впрочем… его упоение можно и разделить – как того требовал Бернат.

– Помнишь того мальчика, – закричал Уго во весь голос, – который защищал Арнау Эстаньола в день, когда твой дядя, граф де Наварклес, казнил его на Пла-де-Палау?

Рожер Пуч обернулся так резко, что едва не упал с осла. Уго не хотел оглядываться на Берната, но скрежет подков о камни двора говорил о том, что адмирал взволнован.

– Ты избил меня за то, что я защищал Арнау Эстаньола! – крикнул Уго.

Позади громко цокали копыта.

– Потом, – добавил Уго, понизив голос, – ты добился, чтобы меня выгнали с верфи, и послал за мной Матео.

Изъеденное язвами лицо графа побледнело. Уго сделал два шага назад и замахнулся, вытянув руку. Первый удар рассек плоть Рожера Пуча тонкой полосой, из которой мгновенно потекла кровь. Толпа сначала безмолвствовала, но уже второй удар встретила радостными криками и аплодисментами. Уго взмахнул кнутом в третий раз – столь же яростно, как и прежде, – стараясь, чтобы кончик хлыста достал до лица или груди. Когда Уго занес руку в четвертый раз, офицер, у которого он забрал кнут, его остановил:

– Ему надо дожить до прогулки по городу.

Уго вновь подошел к ослику.

– Сын шлюхи! – крикнул он. По носу и щекам Рожера Пуча текла кровь. – Всегда помни меня, помни того, кто защищал Арнау Эстаньола. Меня зовут Уго Льор. И это я вверг тебя в нищету. Это я донес на тебя королю Фердинанду.

Толпа, собравшаяся у ворот, разразилась громкими криками, когда по приказу Берната процессия тронулась. Окровавленная спина поверженного графа де Наварклес и де Кастельви-де-Росанес – последнее, что смог разглядеть Уго, прежде чем толпа сомкнулась вокруг Рожера Пуча, начала кидать в него камнями и осыпать его ругательствами. Внезапно Уго вспомнил детство: недозревший лук, сандалии. Тогда члены городского совета сжалились над ним и заменили хлыст на пеньковые веревки, которые тем не менее не оставили на его спине живого места.

«Луковый вор», – кричали тогда. «Предатель», «Подлец», «Преступник» – слышалось теперь на улице Маркет. «Интересно, сколько из этих горожан поддержали бы графа Уржельского?» – подумал Уго, когда процессия удалилась и шум утих.

Во дворе снова зацокали копыта Бернатова коня, возвещая об отъезде человека, который ни разу не ступил на землю с тех пор, как прибыл во дворец, а повелевал всеми, возвышаясь в седле.

– Так всегда и было, – пробормотал Герао, наблюдая вместе со всеми за тем, как адмирал удаляется.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уго.

– Ни минуты покоя. Живет с такой скоростью, будто его преследует каталонский корабль… Хотя нет, конечно, – засмеялся Герао собственной шутке, – уже не каталонский, а алжирский. И никому за ним не угнаться…

– Ты нас продал! – завопила Рехина.

Человечек сделал шаг назад. Уго оставался на месте. Рядом была Мерсе.

– Я никого не продавал. Я лишь… сдержал слово, которое много лет назад дал самому себе, – отомстить Рожеру Пучу.

– И погубил всех нас! – добавила еврейка.

– Не всех. Моей дочери ничего не угрожает. Не ты ли попрекала меня тем, что я о ней не забочусь? Адмирал пообещал выдать ее замуж – и дать пятьдесят тысяч суэльдо приданого.

Мерсе стояла, разинув рот от удивления. Пятьдесят тысяч суэльдо – неслыханная сумма!

– Цена поражения графа Уржельского! – продолжала Рехина, возвращая его к реальности.

– Если ты еще раз это скажешь, – предупредил человечек, – я позову капитана, чтобы арестовать тебя и отвести к викарию. Тот, кого вы называете графом Уржельским, был осужден каталонским парламентом как изменник.

– От Уржельца сбежали все союзники и даже собственная мать, – добавил Уго. – Тот, кого я продал, – это Рожер Пуч. И я жалею, что не сделал этого раньше. Но я буду счастлив, если это пойдет на пользу моей дочери.

– А как же я? Или мое мнение не считается? – возмутилась Мерсе.

– Не считается, – сухо ответила Рехина.

– К сожалению, нет, дочурка, – извинился Уго. – Ни твое, ни мое, ни его. – Он указал на Герао. – Ничье. Единственное мнение, которое что-то значит, – это мнение короля и сильных мира сего. Мы лишь пешки. Знаешь, рано или поздно опала Рожера Пуча коснулась бы и тебя. Такова реальность. – Уго вопросительно посмотрел на свою дочь, и та опустила глаза. – Думаю, я сделал как лучше.

– И в этом твой отец прав, – вмешался Герао.

– Ты мажордом адмирала? – спросила Рехина.

Человечек хмыкнул и начал картинно загибать пальцы – он и мажордом, и секретарь, и многое другое.

– Тогда помалкивай, – отрезала Рехина. – Твоего мнения не спрашивали. Пойдем внутрь и там все обсудим, – предложила она, с отвращением кутаясь в грязную одежду, которую ей пришлось надеть.

– Нет, – возразил мажордом, когда Рехина уже повела Мерсе к лестнице, ведущей на галерею и в парадную часть дворца.

Еврейка обернулась. На ее лице изобразилась скука.

– Я же сказала, твоего мнения не спрашивали.

– Тебе во дворец нельзя.

К ним подошел один из караульных, стоявших у лестницы.

– Разве адмирал не приказал тебе подчиняться Мерсе? – возразила Рехина. – А она, конечно, захочет, чтобы я пошла с ней, верно?..

Солдат преградил ей дорогу, а когда Рехина попыталась увернуться, грубо ее оттолкнул.

– Ни ты, ни твой муж не можете жить в этом дворце, – твердо сказал Герао. – Приказ адмирала.

– Да что ты говоришь? Вот как? – Рехина повернулась к мужу.

– Да, – сказал Уго. – Я думал, ты не захочешь извлечь выгоду из предательства Рожера Пуча, – цинично добавил виночерпий. – Зачем же мне было просить за тебя?

Рехина побагровела; ноздри от гнева бешено вздувались, будто у лошади на полном скаку. Мерсе не верила своим ушам.

– Тогда я тоже не буду здесь жить!

– Будешь, дочурка, будешь, – сказал Уго. – Так ведь, Рехина? Пожертвуй собой ради дочери! – Он говорил теми же словами, какими она однажды упрекала его в погребе. – Веди себя как положено матери. Давай же, Рехина!

Помедлив, она взглянула на дочь и кивнула. Глаза ее были полны слез. Уго не помнил, видел ли он когда-нибудь, чтобы Рехина плакала.

– Обо мне не беспокойся, дочка. Крепись. Ты выйдешь замуж, и тогда, если твой муж будет великодушнее этого… адмирала, – сказала она, медленно проговаривая каждую букву, – мы снова заживем вместе. Не растрачивай то, что получил твой… отец, пускай и ценой предательства. А пока что мы будем видеться…

– Только не здесь… – отрезал Герао.

– Значит, будем видеться в паре шагов отсюда, за воротами! – закричала Рехина. – А теперь мне нужно сходить наверх и забрать свои вещи, – сказала она, вновь пытаясь подняться по лестнице.

Солдат ее не пустил.

– Все, что находится во дворце, принадлежит королю Фердинанду. Или ты не слышала адмирала?

Рехина повернулась, вдруг пожалев, что так грубо обошлась с человечком. На первый взгляд она казалась сокрушенной, но, взглянув на ее нос, Уго заметил, что ноздри напряжены. Это значило, что жена его попросит раз, может быть, два, а потом взорвется.

– Предъявляйте претензии королю, – ответил Герао на первую ее просьбу.

И сохранял невозмутимость, несмотря на настойчивые просьбы женщины, которая вот-вот должна была потерять всю свою одежду, все деньги, драгоценности, книги и рабочие инструменты… Все это оставалось во дворце.

Рехина несколько раз обругала Герао и затем опустила руки – ровно так же, как незадолго до этого Рожер Пуч. Хоть она и не была голой, выглядела Рехина не менее жалкой: растрепанная, босая, одетая в грязные лохмотья рабыни.

– Мама, я что-нибудь придумаю, – попыталась утешить ее Мерсе.

– Попробуй, доченька, попробуй. Поговори с этим человеком, попытайся его убедить. Позаботься о моих вещах, умоляю. В них вся моя жизнь, – плакалась сломленная Рехина.

– Стало быть, теперь, когда все прояснилось, – вмешался мажордом Берната, – очистите дворец. Нам нужно составить опись всего, что там есть, это большая работа.

– Нет, прояснилось не все, – отметил Уго, кивая в сторону Катерины.

– Ты прав, – согласился Герао.

Рехина насторожилась.

– Пока ничего сделать нельзя, – начал Герао. – Надо посмотреть, как король распорядится имуществом дворца, в том числе и рабами. – Уго хотел было возразить, но человечек его остановил: – До тех пор эта рабыня будет оставаться в твоей власти, под твоей опекой, хорошо? Забирай ее с собой и приходи завтра за бумагами.

Уго собирался кивнуть, но на него накинулась Рехина.

– Мои интересы ты не защитил, зато выгородил эту шлюху-рабыню? – яростно завопила еврейка.

Уго сумел выдержать атаку, хотя ему и пришлось отступить под неистовыми толчками Рехины. Она, воздев кулаки, собиралась ударить виночерпия в грудь, но Мерсе схватила ее за талию и оттащила.

– Матушка, перестаньте, – взмолилась девочка.

Рехина боролась еще какое-то мгновение, но затем сдалась и опустила руки.

– Дарю, – плюнула она под ноги Катерине, презрительно указав на Уго.



Уго не поверил словам Рехины, пока не прошло несколько дней, в течение которых о ней не было ни слуху ни духу. В тот день Уго, Катерина и Рехина одновременно вышли из дворца на улице Маркет, но еврейка повернула к площади Сант-Жауме, а Уго с Катериной отправились вдоль берега в сторону Раваля, чтобы добраться до Рамблы и оттуда пойти по Госпитальной улице к дому Барчи. Самое удивительное заключалось в том, что ни Герао, ни писарь, ни кто бы то ни было еще не помешал им забрать телегу с вином и мулов.

– Должно быть, они думают, что это наше, – предположил Уго. – Ведь мы у них на глазах приехали на этой повозке…

Уго не видел мавританку с тех пор, как уехал в Балагер. Тогда ее мучил жестокий кашель. Сердце Уго сжалось при мысли, что болезнь могла оказаться смертельной. На Барселону опустился вечер. Ноябрьский влажный холод, принесенный с моря, тяжелыми каплями промочил вытащенные на берег лодки и, казалось, успокоил воду, как будто густым, ленивым осенним волнам было труднее накатывать на берег, нежели под летним средиземноморским солнцем. Сложная пора для людей, страдающих от кашля. Мерсе пообещала отцу, что, хоть она и оставила медицину, все же позаботится о Барче. «Я вчера ее видела, и с ней все было в порядке», – сказала Мерсе перед тем, как попрощаться с Уго, который тем не менее поднял лицо к темному небу и помолился о здоровье мавританки, подумав, однако, что есть некоторое противоречие в том, чтобы молиться Господу за неверную. Но быть может, Дева Мария, которая была женщиной, все же сжалится над мавританкой.

Катерина шла рядом с повозкой несколько отстраненно. Виночерпия успокаивало лишь то, что на устах русской, как и всегда, была различима спокойная, безмятежная улыбка. Катерина не проронила ни слова с тех пор, как Герао сказал, что она может пойти с Уго, – и это станет первым шагом к свободе. Женщина даже не спросила, куда они направляются, – но Уго сам ей все объяснил. «Помнишь, я говорил тебе о мавританке, – сказал парень. Катерина утвердительно кивнула. – Уверен, вы поладите».

Уго нетерпеливо подгонял мулов. Между закрытыми ставнями на окнах двухэтажного дома, располагавшегося прямо за госпиталем, просачивался свет. Уго остановил мулов и спрыгнул с повозки.

– Добро пожаловать!

Могучее тело Барчи, которая с распростертыми объятиями вышла им навстречу, заняло чуть ли не весь дверной проем. Должно быть, она их заметила через щель между ставнями.

Мавританка обняла виночерпия.