— Послушай, Лон! — Детектив бросил на него взгляд. — Тебе не кажется, что Вейр опять устроил нам небольшой отвлекающий маневр?

— Вы правы, — кивнула Кара.

Поняв, что Селлитто решил повторить обыск, Вейр посмотрел на него с ненавистью. На сей раз детектив проверил все зубы, и слева, в нижней челюсти, нашел вторую отмычку.

— Я позабочусь о том, чтобы тебя поместили в какое-нибудь особо уютное местечко! — пригрозил детектив. Он вызвал в комнату еще одного полицейского, и они сковали ноги Вейра двумя парами кандалов.

— Так я не могу ходить, — свистящим шепотом сказал Вейр.

— А ты потихонечку, — холодно посоветовал Селлитто. — Потихонечку, помаленечку.

Глава 33

Этот человек получал все сообщения в закусочной, находившейся возле шоссе номер 244. В его трейлере не было телефона — телефонам Хоббс не доверял, поэтому звонил именно из этой закусочной.

Иногда проходило несколько дней, прежде чем поступала нужная информация, но так как сегодня он ждал очень важного звонка, то сразу после занятий в библейской школе Хоббс Уэнтворт поспешил — насколько это слово вообще было применимо к нему — в закусочную «У Эльмы».

Хоббс был здоровенный мужчина с жиденькой рыжей бородой и более светлыми вьющимися волосами. В городишке Кантон-Фоллз никому не пришло бы в голову сказать, что Уэнтворт «делает карьеру», хотя все признавали: работы он не чурается. Главное, чтобы работа была на открытом воздухе и не требовала сложных расчетов, а нанимателем был белый христианин.

Хоббс был женат на тихой серенькой женщине по имени Синди. Она посещала библейскую школу, шила, готовила и наносила визиты подругам, занимавшимся тем же самым. Сам Хоббс большую часть времени работал и охотился, а вечерами общался с друзьями, выпивая и споря (хотя спорами это назвать было трудно, поскольку и Хоббс, и его дружки ко всему относились почти одинаково).

В Кантон-Фоллз, где Хоббс прожил всю жизнь, ему очень нравилось. Здесь было много охотничьих угодий, как правило, не огороженных; жители, люди основательные и добронравные, умели отличить зерно от плевел (упомянутое выше единомыслие распространялось почти на всех обитателей Кантон-Фоллза). Хоббс мог заниматься здесь всем, что ему нравилось. И в первую очередь преподавать в воскресной школе. Имея за плечами всего восемь классов, Хоббс вряд ли предположил бы раньше, что кому-нибудь захочется видеть его в роли учителя. Тем не менее это случилось.

Нет, он не читал проповедей и не распевал псалмы вроде «Я знаю, что Иисус любит меня». Хоббс просто рассказывал детям библейские истории. Но уж в этом деле он был неподражаем — прежде всего потому, что не желал покорно следовать традиции. Например, вместо того, чтобы поведать несмышленышам о том, как Иисус накормил толпу одной рыбой и двумя хлебами, Хоббс говорил им, как Сын Божий отправился на охоту и с расстояния в сто ярдов подстрелил из лука оленя. Потом, прямо на городской площади, выпотрошил и приготовил его и таким образом накормил голодных. (Чтобы проиллюстрировать свой рассказ, Хоббс принес в класс арбалет марки «Клируотер MX Флекс» и — вжик! — к удовольствию деток, на целых три дюйма вогнал в стену заточенный наконечник.)

Сейчас, закончив занятия, он направлялся к «Эльме».

— Привет, Хоббс, — сказала официантка. — Принести пирог?

— Нет, сделай омлет с сыром. И что-нибудь молочное. Да, мне должны были позвонить…

Не успел он договорить, как официантка подала ему листок бумаги, на котором было написано: «Позвони мне. Дж. Б.»

— Это Джедди? — спросила она. — Голос похож на него. С тех пор как здесь побывала полиция, я чтой-то его не видела.

— Придержи на минуту заказ, — не отвечая на ее вопрос, сказал Хоббс. Подойдя к телефону-автомату, он лихорадочно искал в кармане монеты, тогда как мысли его вернулись к обеду, который состоялся две недели назад в «Риверсайд-инн». Там были, кроме него, Фрэнк Стемпл, Джедди Барнс из Кантон-Фоллза и мужчина по имени Эрик Вейр. Последнего Барнс называл Волшебником, потому тот был профессиональным фокусником.

Барнс чрезвычайно польстил Хоббсу, встав при его появлении и сказав Вейру:

— Вот, познакомьтесь, мистер Вейр, это лучший стрелок в округе. И прекрасный водитель.

Сидя за шикарной едой в шикарном ресторане, Хоббс очень гордился собой, хотя немного нервничал (до этого он и не мечтал попасть в «Риверсайд»). Ковыряя вилкой фирменное блюдо, он слушал рассказ Барнса и Стемпла о том, как они познакомились с Вейром. Тот был чем-то вроде наемника — о таких делах Хоббс знал все, поскольку выписывал журнал «Солдат удачи». Заметив у Вейра шрамы и покалеченные пальцы, Хоббс размышлял, что вызвало подобные повреждения. Может, напалм?

Сначала, подозревая ловушку, Барнс не хотел встречаться с Вейром. Однако Волшебник отмел все его подозрения, велев им в определенный день посмотреть по телевизору новости. Главным в них был сюжет об убийстве мексиканца-садовника — нелегального эмигранта, который работал в соседнем городе на одну богатую семью. Вейр принес тогда Барнсу бумажник убитого. Своего рода трофей — как оленьи рога.

Вейр был откровенен с ними. Он сказал Барнсу и другим, что выбрал мексиканца, зная их взгляды на иммигрантов, хотя сам в их дело не верит — его интересует лишь возможность заработать деньги, используя свои особые таланты. За обедом Волшебник изложил план, после чего пожал им руки и уехал. Несколько дней назад они доставили в Нью-Йорк преподобного Свенсена, большого любителя маленьких девочек, поручив ему убить Грейди в субботу вечером. Он, как и предполагалось, провалил свое задание.

Хоббс должен был оставаться на связи, как сказал мистер Вейр, на тот случай, если понадобится.

И теперь, очевидно, Хоббс понадобился. Набрав номер Джедди Барнса, он услышал в ответ отрывистое «Да!».

— Это я.

Так как полиция штата разыскивала Барнса по всему округу, они условились свести к минимуму все телефонные разговоры.

— Тебе придется сделать то, о чем мы говорили за ленчем, — сказал Барнс.

— Да. Поехать к озеру.

— Верно.

— Поехать к озеру и взять с собой рыболовные снасти.

— Точно.

— Есть, сэр. Когда?

— Немедленно.

— Еду.

Барнс тут же повесил трубку, и Хоббс изменил свой заказ: вместо омлета взял кофе, сандвич с беконом и яйцами, а также пакет молока — в дорогу. Если Джедди Барнс говорит «немедленно», нужно все делать быстро — что бы это ни было.

Получив заказ, Хоббс вышел, завел пикап и выехал на шоссе. Остановился он только один раз — возле своего трейлера. Там он пересел в старый проржавевший «додж», зарегистрированный на несуществующее лицо, и на полной скорости помчался к «озеру», которое на самом деле вовсе не было никаким озером, а означало определенное место в Нью-Йорке.

Точно так же, как «рыболовные снасти» вовсе не были спиннингом и удочкой.

* * *

Действие снова переместилось в Гробницы.

По одну сторону прикрученного к полу стола сидел очень серьезный Джо Рот, низенький и толстый адвокат Эндрю Констебля.

По другую сторону, рядом со своим телохранителем, Роландом Беллом, сидел Чарлз Грейди. Сакс стояла. Комната для допросов, с желтовато-белыми стеклами, вызывала у нее клаустрофобию — последствие давки в «Сирк фантастик». Нервничая, Амелия постоянно покачивалась на каблуках.

Солженицын Александр И

Дверь внезапно открылась, и охранник ввел в комнату Констебля. Защелкнув на нем наручники спереди, он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Из интервью газете \'Франс Суар\'

— Это не сработало, — сказал Грейди. Как отметила Сакс, прокурор говорил совершенно спокойно, даже бесстрастно.

Александр Солженицын

— Что не сработало? — начал Констебль. — Вы про этого дурака Ральфа Свенсена?

ИЗ ИНТЕРВЬЮ ГАЗЕТЕ \"ФРАНС СУАР\"

Париж, 10 марта 1976

— Нет, про Эрика Вейра, — ответил Грейди.

Ожидали ли вы, что реакция телезрителей на ваше интервью будет столь разноречива?

— Про кого? — Заключенный недоуменно нахмурился.

Я должен сказать, что интервью прошло не так, как я ожидал. Я сам вместе с телезрителями просмотрел фильм об Иване Денисовиче, и это всего второй раз (первый раз я его видел, когда только меня выслали). И я находился под впечатлением отчасти фильма, отчасти той нашей жизни и тех людей, с которыми я в лагере сидел и которые потом кто погиб в мятежах, о них написано в третьем томе \"Архипелага\", кто и сейчас живёт неизвестно где в Советском Союзе, - и это настроило меня на некоторый лирический, душевный лад. И поэтому мне было странно окунуться в поток вопросов в основном политических. К тому же без живого собеседника перед телевизионным экраном не чувствуешь себя так свободно, как если бы говорить с самим человеком. Я всё время хотел представить себе того француза, с которым я разговариваю, а меня окружили тяжелые микрофоны, со всех сторон яркие прожекторы, в очень маленькой комнате... и поток вопросов, резко политических. Вдруг какой-то вопрос о ваших муниципальных выборах... В голову не помещается после того, что я как бы снова побывал в этом лагере. И я пытался в ходе интервью выйти из политической плоскости, я хотел бы говорить на темы общие, духовные. Но меня снова и снова вопросами вгоняли в политическую плоскость. В этом отношении я разочарован.

Вопросы были, к сожалению, очень низкого уровня.

Грейди объяснил, что бывший фокусник, а ныне профессиональный убийца Эрик Вейр пытался осуществить покушение на членов его семьи.

Поразительно! А некоторые были повторительные: мы потратили двадцать минут на повторение того, что в \"Архипелаге\" давно можно было прочесть.

Есть ли в Советской России частные издательства или всё проходит через государство?

— Нет, нет, нет… Я не имею никакого отношения к Свенсену. И к этому тоже я не имею никакого отношения.

Ну что вы, не только нет частных, но все эти издательства могли бы не иметь, как сейчас, пятьдесят названий, а с тем же успехом могли все иметь одно название. Они все подчиняются единой власти и в области цензуры (это Главлит), и в области коммерческого продвижения своих произведений (это ВААП).

Заключенный выглядел совершенно беспомощным. Возле его руки на серой поверхности стола были нацарапаны какие-то надписи. Явственно различались А, С и что-то похожее на К.

А что вы скажете об издательском деле во Франции?

— Я постоянно твержу вам, Чарлз, что многие из тех, с кем я был некогда знаком, ушли от меня. Вас и государство они считают врагами, продавшимися евреям, афроамериканцам и бог знает кому еще. Они-то и искажают мои слова, используя это дело как предлог для того, чтобы убить вас. — И тихо добавил: — Я готов повторить это. Заверяю вас, что не имею к этому никакого отношения.

Моё знакомство с французским издательским делом начинается и кончается моим сотрудничеством с издательством \"Seuil\", поэтому ответить на ваш вопрос в полную меру я просто не имею никакой возможности. В этом совсем незнакомом и непривычном для меня западном мире я совершенно бы потерялся и не мог наладить всю эту организацию с издателями, с переводчиками, с правами, тем более что они были сильно запутаны к моменту моей высылки. А издательство \"Seuil\" освободило меня от этих забот, отлично справляется со всеми этими делами, особенно здесь должен выделить руководителей издательства господина Фламана и господина Дюрана. Они освободили мне большой объём творческого времени. Практически я просто почти всё время пишу.

— Давайте не устраивать здесь игры, Чарлз, — сказал Рот. — Если у вас есть что-то, позволяющее связать моего клиента с незаконным проникновением…

Что вы читаете во время досуга?

— Этот Вейр вчера убил двоих — и еще полицейского. За это полагается высшая мера.

Досуга? Западному человеку почти невозможно представить невероятные условия, в которых я работаю по сей день. До момента изгнания я должен был каждый день платить дань конспирации, то есть каждый час и каждый вечер думать - какие вещи могут остаться на ночь в этом доме, какие должны быть спрятаны и как я их завтра получу, как мне посмотреть на свои материалы, свести их вместе, сравнить... Вот ни разу за то время, что я писал \"Архипелаг\", - вся книга не лежала вместе на одном столе. Мне нужно было десятки раз сравнивать разные места, и всё это с большим напряжением памяти. Это одно - конспирация. Потом, долгие годы в России я должен был большую часть времени где-то работать - и для денег, и для того чтобы не возбуждать подозрения властей. Но и теперь, когда всё это отпало, сегодня этого ничего нет, - я нахожусь под другим давлением. Я принадлежу к последнему поколению, которое ещё может написать события революции. И участники событий умирают ежедневно - последние. Не только документы, но даже книги о том времени на родине сожжены или под семью замками, поэтому я нахожусь в изнурительной гонке со временем: успеть раньше, чем время разрушит весь материал! Я должен поспеть за несколько поколений, которые эту задачу не выполнили, вот почему я едва успеваю вечером прочесть те материалы, без которых завтра утром остановится моя работа.

Констебль поморщился.

Когда вы думаете закончить эту книгу?

Я думаю, моя жизнь может окончиться раньше, чем моя книга.

— Я сожалею об этом, — проговорил его адвокат. — Но кажется, вы не обвиняете в этом моего клиента. Наверное, потому, что не можете связать его с Вейром, не так ли?

Как вы распоряжаетесь деньгами, которые вы зарабатываете?

— Мы предложили Вейру стать свидетелем обвинения, — не ответив Роту, продолжил Грейди.

Я бы сказал так: бывший Архипелаг работает на новый Архипелаг. Все гонорары со всех мировых изданий трех томов \"Архипелага\" и, более того, значительную часть гонораров с остальных книг я передаю в Русский Общественный Фонд помощи преследуемым и их семьям. Это несколько шире, чем \"заключённым\", в \"преследуемых\" входят люди, которые за убеждения теряют работу и нуждаются в средствах к существованию.

Это означает неофициальное распределение денег?

Констебль беспомощно посмотрел на Сакс. Его взгляд взывал о помощи. Видимо, он полагал, что она проявит женскую снисходительность. Но Сакс хранила молчание — так же как и Белл. Споры с подозреваемыми не входили в их обязанности. Детектив находился здесь, чтобы охранять Грейди и узнать как можно больше об уже состоявшемся покушении на жизнь прокурора и других возможных нападениях. Сакс пришла сюда для того, чтобы получить информацию о Констебле и его соратниках, которая укрепила бы обвинения против Вейра.

Конечно, не через советское правительство. Существует общественность в Советском Союзе, которая не забывает о преследуемых и о тех, кто сидит в тюрьмах и лагерях. И вот мы отправляем деньги им, а они, с известным риском для себя, распределяют эти деньги. За минувший год мы таким образом оказывали постоянную поддержку более чем 700 семьям. Тут разные формы помощи: например, нужны деньги, чтобы жена поехала в дальний лагерь к мужу на свидание; нужны деньги для посылок в лагеря; нужны деньги для освобождающихся (они выходят без денег). Есть такие старики в лагерях, у которых никого уже в мире не осталось (они сидят по 25 лет), и даже когда они имеют право купить что-нибудь в лагерном ларьке, им неоткуда получить денег. Но главным образом - поддержка семей, то есть жён, детей тех, кто сидит за свои убеждения. Наш Фонд официально утверждён швейцарским правительством, находится под его контролем.

Кроме того, Констебль вызывал у нее любопытство — о нем говорили, что он дьявол, однако этот заключенный производил впечатление разумного человека, искренне удрученного последними событиями. Райм обычно ограничивался одними уликами; ему не хватало терпения для того, чтобы исследовать моральное состояние и внутренний мир преступников. Сакс, напротив, чрезвычайно интересовали вопросы добра и зла. Кто сейчас перед ней — невиновный человек или новый Гитлер?

Считаете ли вы, что критическая позиция, занятая западными компартиями по отношению к СССР, искренна, или это всего лишь тактика?

Констебль покачал головой:

— Послушайте, какой мне смысл убивать вас? Государство назначит нового прокурора, суд продолжится, только на мне повиснет еще и обвинение в убийстве. Зачем мне это? По какой причине я захотел бы убить вас?

Я должен заметить, что, когда говоришь о коммунизме или коммунистических партиях, есть два способа разговора, два способа изложения вопроса. Можно говорить на жаргоне коммунистическом, оставаться в его пределах; можно говорить, как обстоят дела по сути, то есть в действительности. Я готов разобрать вопрос и так, и этак. Если оставаться в пределах жаргона - отказ французской коммунистической партии от диктатуры пролетариата есть страшная измена не только ленинизму, но и марксизму, потому что диктатура пролетариата - это стержень, основа учения самого Маркса, а не только Ленина. Казалось бы, после такого отхода сама французская компартия должна была бы снять с себя звание \"коммунистической\". И во всяком случае, прекратить братские сношения с другими компартиями. Казалось бы, московское руководство должно было бы гневно проклясть вашу коммунистическую партию, предать её анафеме, исключить из коммунистического движения всего мира, а вместо этого мы видим, что ваши коммунисты довольно мирно посылают делегацию на XXV съезд, ну с маленьким жестом, что \"не верят в генерального секретаря\". В чём же тут дело? почему при такой колоссальной измене сохраняется дружба? А вот тут мы должны перейти в область действительности. На самом деле никогда никакой диктатуры пролетариата не существовало на практике ни в одной стране и ни одного дня. И в Советском Союзе с самого первого момента (с октябрьской революции) пролетариат оказался классом обманутым, и даже в первые недели революции коммунисты расстреливали рабочих из пулемётов, когда те хотели свободного выбора фабричных комитетов. Пролетариат в СССР никогда не был правящим классом, а всегда угнетённым. Против рабочего класса были направлены и драконовские законы. Рабочий класс никогда не имел права забастовки. На самом деле, в области действительности, речь идёт о диктатуре даже не партии, а о диктатуре партийной верхушки. А она не только осуществлена с первого дня октябрьской революции, но заложена в самом строении ленинской партии, так что с 1903 года, когда эта партия создалась, она не могла и не имела целью установить никакой другой режим, кроме диктатуры своей верхушки. Так вот, как ленинская партия несла в себе это обязательным зерном от самого рождения партии, так и французская коммунистическая партия устроена по тому же принципу: мы видим, как она подчиняется единому руководству, как она отлучает своих инакомыслящих, изгоняет их, и поэтому она, отказывайся не отказывайся от диктатуры пролетариата, но, пока она не отказывается от своего централизованного устройства, она и не может осуществить ничего другого во Франции, кроме такой же диктатуры ленинской верхушки. Вся эта ссора между западными компартиями и советской есть тактический шаг, надуманная вещь, приём. Они продолжают ездить друг к другу в гости и не только при открытых, но и при закрытых дверях ведут совещания. Что бы вы сказали, если какая-нибудь французская партия ездила бы в Южно-Африканскую Республику или в Чили, там бы тайно совещалась с правительством, а возвратясь, говорила: мы с ними теоретически не вполне согласны. Вот примерно так выглядит ссора между французскими и советскими коммунистами. Если бы французские коммунисты действительно переродились, действительно освободились от власти единого коммунистического центра, они должны были бы сделать гораздо более решительные шаги не в области жаргона, а в области реального мира.

— Потому что вы слепой фанатик, убийца и…

Всё-таки французская коммунистическая партия очень определённо показала, что она не согласна в том, что касается ГУЛАГа и репрессий в Советской России.

Что значит не согласна?! Не согласна, а почему же она продолжает носить то же имя, как и палачи ГУЛАГа? как же она может ездить на одни конгрессы с палачами ГУЛАГа? Я вот приведу такой пример... Вы, может быть, помните, что ещё до Второй мировой войны вождь французской коммунистической партии заявил, что никогда ни один французский коммунист не поднимет оружия против Советского Союза. Вот это заявление с тех пор никогда не было опровергнуто, от него никогда не отошли. Вот вы можете задать французским коммунистам вопрос: если возникнет вооружённое столкновение с Советским Союзом, будут французские коммунисты - французами или коммунистами? Если коммунистами, значит, остаётся в силе заявление, они никто не будут воевать против наступающих советских войск, и, наоборот, они охотно должны входить в администрацию оккупации. А если они - французы, тогда они должны теперь заявить, что в случае советского нападения они будут до последней капли крови воевать за Францию!

— Мне уже многое пришлось испытать, сэр! — горячо возразил Констебль. — Меня арестовали, унизив перед моей семьей, меня унижали здесь и в прессе. Знаете, в чем состоит мое единственное преступление? — Он устремил взгляд на Грейди. — В том, что я задаю неприятные вопросы.

Есть разница между заявлениями верхушки французской компартии и рядовым французским коммунистом, который прежде всего чувствует себя французом.

— Эндрю! — Рот взял его за руку, но заключенный отдернул ее. Он кипел от негодования, и теперь его нельзя было остановить.

Я был бы рад, если б это было так! Я готов с радостью разделить вашу надежду.

Когда говорят, что коммунизм может распространиться как массовое явление во Франции, это вызывает сомнение, так как французы очень ценят свою свободу.

— Здесь, в этой комнате, сейчас, я вновь совершу то единственное преступление, в котором повинен. Нарушение первое: я спрашиваю, согласны ли вы с тем, что правительство, наделенное слишком большими полномочиями, теряет контакт с народом? Именно тогда копы получают право засовывать ручку от швабры в задний проход заключенного — между прочим, ни в чем не повинного.

Не преуменьшайте опасности и не преувеличивайте готовности Франции к защите! Вы, безусловно, любите свободу, но неограниченное пользование ею в течении веков ослабляет волю к защите.

— Их схватили, — вяло заметил Грейди.

Не стоит смешивать старое поколение коммунистов и молодых, среди которых, несомненно, найдутся защитники свободы.

Тогда непонятно, почему бы молодым коммунистам не потребовать от своих стариков вот такого заявления, что французская коммунистическая партия состоит прежде всего из французов и в случае угрозы французской свободе она будет биться до последней капли крови за Францию!

— То, что их отправили в тюрьму, не вернет достоинство этому бедняге. А скольких еще не поймали?.. Посмотрите, что творится в Вашингтоне. Террористам позволяют свободно въезжать в нашу страну с намерением убить нас, а мы не смеем их оскорбить, — выдворив отсюда или заставив оставлять отпечатки пальцев и носить с собой удостоверения личности… А вот еще один вопрос, который я задавал: считаете ли вы, что правительство вправе отдавать деньги налогоплательщиков художникам? Вроде того типа, который сделал статуи Иисуса, Марии и Иосифа из коровьего навоза. Признаться, я не думаю, что это произошло вопреки воле Бога — ведь это он создал и скульптора, и коров. Но почему правительство тратит на подобную чепуху мои деньги, заработанные тяжким трудом? — Полицейские и Грейди молчали. — А вот еще одно правонарушение. Позвольте спросить вас, почему мы не признаем различий между расами и культурами? Я никогда не утверждал, что какая-то раса или культура лучше или хуже других. Я только говорю, что нельзя смешивать их.

Такой вопрос им не был поставлен, и им трудно представить, что он может быть поставлен, потому что они живут в условиях свободы.

Вот я и говорю, что длительная безопасность убаюкивает. А в молодом возрасте особенно хочется жить. Сегодняшняя молодёжь очень предана наслаждениям, и в этих условиях она больше всего боится испытаний, жертв и горя.

— Мы уже давно избавились от сегрегации, — протянул Белл. — Это, знаете ли, считается преступлением.

Что вы думаете об Америке? Там тоже всеобщая расслабленность?

Я должен вам сказать, что всё-таки Америка за последние годы защищала свободу гораздо больше, чем Европа, и приносила больше жертв. Так что состояние Америки и Европы разное, сходство между ними неполное. А Европа с 45-го года, в общем, ничего для защиты свободы не делала. И она спокойно относится к тому, что вот совсем рядом нет свободы. В Восточной Европе нет свободы! Ну как же ваша молодёжь так свободно перенесла оккупацию Чехословакии, оккупацию Венгрии? Если они так преданы свободе, почему они не пошли её защищать?

— Продажа спиртного в свое время тоже считалась преступлением, детектив. Считалось преступлением и работать по воскресеньям. С другой стороны, считалось законным, когда десятилетние дети вкалывали на фабриках. А потом люди поумнели и изменили эти законы, потому что они не соответствуют природе человека. — Подавшись вперед, Констебль посмотрел сначала на Белла, потом на Сакс. — Здесь находятся мои друзья полицейские… Позвольте задать вам еще один неудобный вопрос. Вот вы получили сообщение, что какой-то человек или испано-язычный черный совершил преступление. Вы видите его в переулке. Признайтесь, разве ваш палец не более уверенно чувствует себя на спусковом крючке, чем в том случае, когда перед вами белый? Или же если он белый и выглядит прилично, если у него все зубы целы и одежда не воняет вчерашней мочой — разве в таком случае вы не помедлите, прежде чем нажать на этот самый крючок? Разве вы не станете обыскивать его чуточку поспокойнее? Вот в этом и заключаются мои преступления. — Констебль откинулся назад и покачал головой. — В этом они и заключаются.

Французская молодёжь не осталась равнодушной, они ходили протестовать и к советскому посольству.

Но это не изменило ни на волос хода событий. А когда наступит опасность и для Франции, если только будут ходить и волноваться... тоже толку не будет.

— Прекрасно исполнено, Эндрю, — процедил Грейди.

Это очень сложно, потому что с одной стороны - молодёжь волновалась, а с другой стороны - правительство и коммунистическая партия были объективными союзниками, так как они хотели сохранения статус-кво. Скажите, знакомы ли вы с французской провинцией?

— Но прежде чем разыгрывать карту мученика, может, поразмыслите над тем, что Эрик Вейр две недели назад обедал с тремя людьми в ресторане «Риверсайд-инн», находящемся в Бедфорд-Джанкшене — в двух шагах от места заседаний «Ассамблеи патриотов» в Кантон-Фоллзе и в пяти — от вашего дома.

Да, я в прошлом году совершил довольно большое путешествие на автомобиле по юго-восточной и восточной Франции. И был буквально очарован этими местами.

Вы встречались с французами маленьких городов?

— В «Риверсайд-инн»? — удивился Констебль. Он посмотрел в окно — такое мутное, что невозможно было сказать, какого цвета сейчас небо.

Именно. Я вообще люблю везде маленькие места, а не большие города. И во Франции мне самой приятной кажется французская провинция.

Глаза Грейди сузились.

Ваша известность вам не мешает в ваших передвижениях?

Французы меня очень часто узнают, но весьма дружественно и неназойливо.

— Что? Вы что-то знаете об этом месте?

Из интервью газете \"Франс Суар\" (10 марта 1976). - Интервью дано в Париже, на следующий день после выступления автора по французскому телевидению. Опубликовано во \"France Soir\", 12.3.1976. Политическая часть интервью была напечатана по-русски впервые в Вермонтском Собрании, т. 10, с. 316. В настоящем издании приводится более полный текст.

— Я…

Адвокат коснулся руки заключенного, заставив замолчать. Они недолго пошептались, после чего Констебль кивнул.

— Вы знаете кого-то из тамошних завсегдатаев? — продолжал нажимать Грейди.

Констебль взглянул на Рота, но тот покачал головой, и заключенный ничего не ответил.

— Как вам нравится ваша камера, Эндрю? — немного помолчав, спросил Грейди.

— Моя…

— Ну да, ваша камера здесь, в тюрьме.

— А какой же она должна быть? Я ведь все-таки подозреваемый.