Вместе с мальчишками он подошел вплотную к накопителю.
— Братья! — крикнул Макс. — Выходите! Мы пришли за вами!
Казалось бы, ничего глупее и представить было невозможно. Засевшие в накопителе террористы могли ответить на такой призыв только стрельбой. Но они не стреляли.
— Ты знаешь, где тут выход? — спросил Жорка.
— Вон там, — Руслан показал. Действительно, снаружи трудно было понять, которая из стеклянных светлых плоскостей — дверь.
— Осталось совсем немного, они уже слышат нас, — сообщил с левого фланга Ренатик.
— Ага! Они уже ничего не понимают! — воскликнул Эмиль.
— Сейчас поймут, — со взрослой иронией добавил Макс. — Руслан, ты должен провести нас туда, в накопитель, но так, чтобы мы все держались за руки.
— Тогда надо перестроиться. Я пойду не в середине, а первым.
Похоже, он был прав, когда докладывал по «горячему» телефону, что дети ввели его в транс. В нормальном состоянии психики человек не идет под пули с таким спокойствием, будто возвращается домой после трудного, но продуктивного дня.
За дверью стояла черная фигурка без лица. Именно такими видел Руслан террористов на телеэкранах и газетных снимках.
Дверь работала, кажется, на фотоэлементах, а сейчас ее заблокировали. Руслан подошел к самому стеклу. Черный человечек, невысокий, словно подросток, подошел с другой стороны. В опущенной руке он держал автомат. Пол в нижнем холле накопителя был все же выше, чем грунт аэродрома, и потому Руслан смотрел на террориста глаза в глаза. Вдруг он понял, что это женщина.
Он уперся рукой в дверь, стараясь погнать ее плоскость вбок. Черная фигурка повторила движение. Вдвоем они справились с тяжеленным пластом пулеустойчивого стекла.
И между ними не осталось ничего.
— Сестра? — спросил Жорка. — Ты не бойся, слышишь? Давай сюда эту дрянь.
Он взял из рук женщины автомат… и тут Руслан понял, что сошел с ума.
Черный металл весь пошел пузырями, вскипел в руке у Жорки и обвалился серыми хлопьями, раздался стук — на каменный пол посыпались какие-то мелкие детали и патроны.
— Вот и все, — сказал Жорка. — Ребята, пошли!
И дети, оставив Руслана, неторопливо, по одному проникли в накопитель.
— Ты их все-таки привел, — услышал Руслан и повернулся.
Мужчин в камуфле было трое.
— Это транс, вы же понимаете, они каким-то образом ввели меня в транс…
— Да ладно тебе, какого черта ты оправдываешься? — спросил тот из мужчин, что постарше. — Отойдем-ка, у нас для тебя хорошая новость.
— Ты начни сначала, — посоветовал другой. — Может, он действительно в трансе. Тогда ж ни хрена не поймет.
— Я в трансе, — повторил Руслан.
— Нет, друг, это кое-что иное. Пойдем, присядь… — пожилой мужчина достал из кармана плоскую флягу и стал отвинчйвать крышку.
— Это транс, — повторил Руслан. — Я никуда не уйду, там дети, они меня держат… Я не виноват…
Его прошибла крупная дрожь.
— Отходняк у него, — заметил младший из мужчин и вдруг, повернувшись, замахал рукой.
К подножию башни подкатила машина «скорой помощи». И тут же из накопителя вышли двое. Макс вел за руку плечистого мужчину — уже без чепчика и маски. Лицо было растерянное — лицо человека, который лег спать дома, а проснулся в незнакомой местности, явно на другой планете.
— Видишь, Руслан? А ты боялся! — сказал Макс. — Главное было — отвязать их от оружия.
— Точно подмечено, — вместо Руслана ответил пожилой мужчина.
— Тот, кто замкнул все их мысли и чувства на оружии, был далеко не дурак.
И Руслан увидел стол. Тот самый длинный стол, где лежала бутафория для квазиков. Все эти кучи старых журналов и фотографий, а сбоку гора оружия, разноцветного — для самых маленьких, почти настоящего — для детсадовцев и подростков…
Дети по одному выводили из накопителя обезоруженных террористов. Их тут же увозили врачи. И уже бежали по прозрачному коридору в башню санитары с носилками — у кого-то из заложников не выдержало сердце.
— Пойдем, — велел Руслану пожилой мужчина. — Надо же тебе один раз понять, что тут творится. А то так и помрешь специалистом узкого профиля. Давай знакомиться, что ли. Я — Путилин, известная фамилия, правда? Звать — Николаем…
* * *
На краю летного поля был настоящий военный лагерь, стояли бээмпешки и еще какой-то непонятный мирному человеку Руслану транспорт.
Спецназовцы, которые так и не понадобились, кучковались в сторонке, но не расслаблялись — они не верили, что все кончится так просто.
— Значит, Урук-Басай? — уточнил Путилин. — И кто бы догадался сунуть туда нос?! Вон их куда запрятали…
— Разве вы не знали, что там база отдыха «Мнемозины»? — спросил Руслан.
— Знали, конечно, только не думали, что у этих крокодилов хватит наглости… Ну как, вылезаешь из своего транса? Тогда слушай.
Он начал рассказывать то, что Руслан и так уже понемногу конструировал в своем воображении. Он говорил о детях, которые сперва просто удивляли взрослых — они не боялись оружия, а вот оружие их боялось; о детях, которые могли подойти к пьяному ублюдку и без лишних слов отобрать у него ствол; о детях, появление которых нарушало не только законы природы, что оказалось не так уж страшно, но и устоявшийся порядок, однако и это еще полбеды, а беда — что они сами в плохих руках могли стать оружием…
Он говорил о том, что эти дети не осознавали своей тайны, но время от времени говорили такое, что делалось ясно: их память ждет только сигнала, и тогда станет понятно, зачем они пришли в этот мир. И об ученых он говорил, которые наворачивали всякой терминологии, однако к пониманию не приблизились ни на шаг. И о других ученых — которые по уже известным Руслану методикам переписывали память подростков, воспитывая из них безжалостных бойцов. И о сообразительных гражданах одного формально дружественного, а на деле кто-его-разберет государства, которые вдруг ни с того ни с сего начали финансировать новорожденную «Мнемозину».
— Ситуация с детьми, которым подсадили ваши квазики, зашла в тупик — когда они оказались вместе, они начали вспоминать. В них хотели вытравить идею и оставить одни функции. Функции серьезные, не спорю, несколько таких мальчиков могут остановить дивизию десантников. В итоге образы подсаженной памяти наложились на те установки, которые оказались в них неистребимы. Например — ждать явления некоей сйлы, что призовет их к действию. Похоже, они сделали тебя носителем этой силы, Руслан. Они и без тебя бы справились, но ты был необходим на более высоком уровне, чем взрослый дядька с кулаками. Понимаешь, ты этой ночью был их отцом… А с отцом ничего не страшно и все возможно, — немного смущенно объяснил Путилин.
— Хорош отец… — буркнул Руслан.
— Переделать их уже невозможно, они осознали себя лучше, чем хотелось бы хозяевам «Мнемозины». И тогда сделали ставку на самых маленьких, полугодовалых… понял наконец?
— Тестирование! — заорал Руслан. — Ты что-то знаешь? Так говори же, почему замолчал?!
— Узник совести — предлог, террористам с самого начала был нужен именно самолет. Чтобы в последнюю минуту, буквально на ходу, погрузить в него семнадцать малышей. Их уже доставили к дальнему краю аэродрома, но мы успели вовремя.
— Гарибчик!
— Пока ты спасал свою дюжину, другие отбивали у этих сволочей твоего Гарибчика, — сказал Путилин. — Несколько человек мы потеряли, два малыша умерли… Но остальные — целы!
И тут Руслану стало стыдно.
Это был настоящий стыд, неподдельный стыд, стыд крупного помола и несравненной едкости.
Спасал!..
Звонил по «горячему» телефону и умолял избавить его от взрывоопасных детей!
И тут же они возникли — все двенадцать.
Они подбежали, как всякие нормальные дети, похвастаться своими успехами, но одно то, как они при виде Путилина притормозили, сказало Руслану о его воинском звании и богатой биографии больше, чем любая анкета.
Впрочем, ненадолго притормозили — тут же окружили Руслана, всем видом показывая, что никому его не отдадут.
— Это он нас сюда привел! — первой заявила девочка.
— Он вел нас всю ночь! — гордо сказал Ренатик и, как родной, повис на его руке.
— Да знаю я, знаю, — ответил Путилин. — Никто у вас его не отнимает.
Руслан смотрел в землю.
Он ведь даже не запомнил, как кого из них зовут.
Дети были готовы защищать его — человека, который фактически их предал. Предательство не было доведено до конца по не зависящим от этого человека причинам. А если бы на пустой дороге, что вела мимо силосных башен к аэродрому, машину остановили и детей увели — этот человек вздохнул бы с большим облегчением. И всю жизнь знал бы, что совершил доброе дело — избавил человечество от дюжины маленьких самоходных бомб…
Он никогда не думал, что совесть — такая болезненная штука.
— Бери своего сына и вези его домой, — распорядился Путилин. — Я дам тебе машину с шофером. Мать там, наверное, уже с ума сходит. А потом тебя доставят к ребятишкам.
— Нет, — сказал Руслан. — Я останусь дома.
— Ты, конечно, можешь остаться дома… — Путилин вздохнул. — В конце концов, твоему сыну нужен отец. Но, знаешь ли, этим ребятам тоже…
— Я не могу быть их отцом.
— Боишься ответственности?
Руслан вспомнил, как дети требовали: «Веди нас!» — и кивнул.
— Врешь ты. И правильно делаешь, что врешь, — вдруг сказал Путилин. — Это ты из-за звонка по «горячему» телефону, мы его перехватили. А с тобой связаться, извини, не смогли. Кто же знал, что ты вспомнишь ту раздолбанную колею за силосными башнями?
— А если знаешь — чего спрашиваешь?
Путилин хмыкнул и промолчал.
Дети притихли.
Он хочет принять разумное решение, думал Руслан. С одной стороны, ему ясно, что я просто не смогу быть рядом с этими детьми, с другой — дети все еще за меня держатся, и он, скорее всего, изобретает вранье, чтобы избавить их от такого сомнительного лидера… ну почему им никто другой не подвернулся, более сильный, более стойкий, более подходящий?… Почему этот груз судьба навьючила на человека, который в жизни, как цветок в проруби, болтается от края к краю, а если чего и натворит — то разве что с перепугу?… Никого лучше не нашлось?…
— Через пару дней эта суета кончится, — неожиданно жестко сказал Путилин, и стало ясно, что он имеет в виду «Мнемозину». — А когда вся эта суета кончится, мы отвезем тебя с детьми в тихое место, доставим туда аппаратуру из «Мнемозины». Молчи, не спорь! Они выбрали тебя — и против этого не попрешь. Такого, какой ты есть! И хватит тебе нянчиться со своей совестью! Ты еще грохнись на колени и завопи на весь аэродром: «Господи, как я низко пал!». Так, да?
Злость вскипела в этом человеке внезапно — и хватила через край, и обдала ледяной пеной.
— А знаешь, какой тебе будет голос с неба? «Пал? Эка невидаль! Пал — ну так и подымайся!» Так что ты будешь работать с ними, ты будешь добывать из их памяти то, чего не удалось стереть, ты восстановишь все цепочки… И ты напишешь для них настоящую память, в которой будет только правда, понял? Ты же профессионал, «золотое перо». Тебе они расскажут то, чего не расскажут мне.
— Из кусочков и обломков? — спросил Руслан. — Этого слишком мало даже для «золотого пера».
— Не так уж мало этих кусочков и обломков, если они — здесь и сейчас, — Путилин показал на мальчишек. — И ты заметь: это не я тебя сейчас держу, это они тебя не пускают. Ты, главное, не бойся. Это будет очень неожиданная правда, но, кажется, мы уже готовы к тому, чтобы ее принять.
— Похоже на то, — тихо ответил Руслан.
Майк Резник, Кей Кеньон
Потерявшийся в «комнате смеха»
Утром Добчик обнаружил в своем саду еще одного кота. Хозяин подлез под ветвь лимонного дерева, чтобы схватить полосатого негодяя, однако тот забрался вглубь, заставив Добчика ползти по шерстистой подушке генетически перестроенного на зимнее цветение тимьяна. Добчик нырнул вперед. Кот впился в его руку зубами. Однако Добчик, не устрашась, вцепился в лапу животного и выволок его из тимьяна, одновременно проклиная за борозды, которые полосатая тварь оставляла при этом на пестуемом в течение сорока лет газоне. Держа тощую тварь за шкирку, Добчик прошествовал по всему коридору и сердито постучался к миссис Мэрчи. Едва та отворила дверь, он швырнул кота хозяйке.
— Вот, укусил меня, — объявил Добчик.
— Значит, вы гонялись за ним, — ответила старая миссис Мэрчи и, подхватывая животное в воздухе, проворковала: — Мой хороший…
Из квартиры воняло. А как же иначе — при четырех котах и вечно закрытых окнах.
— Им не место в моем саду! — бросил он. — Они ходят туда, как в ящик с песком.
Добчик не знал, как котам удавалось пробраться в его сад. Двор находился между четырех башен-квартир, ограничивавших жилой комплекс. Войти в него можно было только через его квартиру. Раньше двор служил местом собраний жильцов, однако уже полвека минуло с той поры, когда люди еще осмеливались собираться в общественных местах. Дворик обходился ему недорого.
Миссис Мэрчи захлопнула дверь прямо перед его носом. А потом вновь открыла ее и выставила в щель пухлый подбородок:
— А ведь у вас скоро день рождения, Добчик?
Он моргнул, удивляясь тому, что она знает о подобном событии. Должно быть, эта особа помнит дни рождения всех, кто живет в доме. Проклятие старости — знать слишком многое. Особенно, если ты — как миссис Мэрчи — не из ученых. Она попусту растратила мощность своего соматического компьютера. Все расчетные возможности, предоставленные ей ДНК, ушли на разгадывание кроссвордов, регулярно публиковавшихся на страницах «Таймс», и на разведение кошек.
Она настаивала на своем:
— И, кажется, восьмидесятый день рождения, не так ли?
— В самом деле?
Восемьдесят — это как раз тот возраст, когда у многих стариков срывает крышу, и они теряются в лабиринтах Знания. Некоторые так и говорят — поехал в «Комнату смеха». Но это не болезнь Альцгеймера; просто ты знаешь слишком много и оттого обращаешься внутрь себя. Думаешь, думаешь, всегда думаешь.
— Так почему бы вам не созвать гостей? — фыркнула она. — Сколько же лет у вас не было ни единого гостя, Добчик?
Он повернулся к ней спиной и отправился восвояси.
Однако голос ее следовал за ним:
— Пригласите всех своих друзей, таких же, как вы, кошконенавистников!
Дверь за его спиной захлопнулась.
Однако никаких друзей-кошконенавистников у него не водилось. По правде говоря, друзей у него не было вообще. Впрочем, подруг не было и у самой миссис Мэрчи. И это отчасти утешало.
Кучка двадцатилеток сидела на стульях, глядя на Добчика пустыми глазами. Они были приняты в инженерное училище — как умнейшие из умнейших. Они еще не успели прожить столько, сколько нужно, чтобы овладеть своим психосоматическим компьютером. Да, они прошли Изменение, подверглись обработке. Однако в том, что теперь любой из них проделывал счетные операции в миллиард раз быстрей, чем «Пауэр Мак» его собственного дедушки, не было ни капли толку.
Добчик вздохнул. Ну, поехали. Он попытался вдолбить им упругие свойства керамики в четырехмерном приближении, однако к нему были обращены глаза столь же стеклянные, как и у кота миссис Мэрчи. Среди студентов сидела одна молодая особа, которая обыкновенно соображала быстрее всех. Она подняла руку. Ну, слава Богу.
— Да, Бритни?
— А это будут спрашивать на экзамене?
Добчик нахмурился. На него накатила волна досады, от которой даже запершило в горле. И он позволил себе резкость:
— Да, будут. И вам придется все выучить.
Они смотрели на него, стыдясь собственной молодости и глупости.
— Я не могу кормить вас с ложечки. Вы должны читать. Заниматься. А не сидеть здесь и ожидать, когда на вас снизойдет просветление. Не ждите его. Каждый из вас представляет собой превосходный компьютер. И нужно научиться пользоваться им. А не просто сдавать экзамены. — Преподаватель коротко глянул на Бритни.
Он отпустил студентов, пожалев о том, что позволил себе на мгновение потерять самообладание. Изображение их растворилось, как мыльные пузырьки в воде, оставив Добчика в саду — перед лимонным деревом.
Невзирая на чудеса, которые творила соматика тела, интерфейс давался с большим трудом. Тонкое дело. За десятилетия образовывались новые нервные связи, покоряясь мозгу, учившемуся пользоваться новыми орудиями. И орудиями этими были тело и все его системы, подчинившиеся во время Изменения молекулам-проектировщикам и подкрепленные веществами-посредниками, создающими связи между молекулами ДНК, или бросовой ДНК, использующейся при вычислениях. Но дело было не только в ДНК. Биокомпьютер хранил информацию в органах, системах, гештальте всего организма. Даже молекулярные программисты толком не понимали, каким образом тело воспринимает Изменение и во что превращается после него. Процесс был не из опробованных органами здравоохранения и одобренных ими. Он осуществлялся по-партизански; сперва речь шла о нескольких ученых, потом о богачах, за ними последовали любители приключений на свою голову и только после них — все остальные. Остановить это было невозможно.
Однако волшебной пилюли всезнания не существовало. Учиться приходилось по-старому. Читать. Зубрить. С одной только разницей: теперь ты никогда не забывал того, что прочел или услышал. Впрочем, эта ребятня все равно считала, что должна была сделаться умнее, что четырехмерная математика обязана даваться им легче. Ну, положим, так и будет когда-нибудь. Когда они станут старыми ворчунами.
Такими же, как и он, Добчик.
Ощутив некоторое уныние, Добчик снял пальто с крючка и вышел наружу. Обыкновенно он ждал телеуроков, которые давал студентам. «Хотя бы какое-то общение», — говаривал он себе самому.
Вскоре он понял, что идет в сторону музея, обычному финалу своих прогулок. Музей находился в двенадцати кварталах от его дома, но автомобилями службы Индивидуальных скоростных средств передвижения пусть пользуются остальные. Во времена, предшествовавшие Тому Самому, он пользовался метро. Или автобусом. Однако и тот, и другой вид транспорта давно прекратили существование — как потенциальная мишень для террористов.
Давным-давно. Сколько же смысла таилось за этими словами. Ему ни разу не удалось дойти до музея, не задумавшись о том, что именно исчезло в ту самую пору — то есть давным-давно. Матчи на стадионах, настоящие, натуральные толпы… а не нынешнее теле-то, теле-это. С ними исчезла и Сеть, старый интернет, позволявший тебе отыскивать друзей по всему земному шару и общаться с ними. Какой был удар, когда террористы научились заражать электронику — вплоть до самого секретного военного компьютера. Добчик вспомнил тот день, когда наконец выбросил свой комп. Тот вымер, как динозавр. Губительные вирусы сидели на всех дисках. Электронные контуры превратились в открытые для террористов дороги, позволившие им учинить истинный погром. Кремний сдал свои позиции.
А все-таки как было забавно, пока они еще принадлежали ему! Добчик вспомнил, как познакомился с Алисией в чате, как потом перешел к любви по е-мейлу, как наконец состоялось первое их настоящее свидание. Но все это лежит под спудом десятилетий. Алисия превратилась теперь в полузабытый призрак; она погибла от рук террориста, который обвинил ничем не примечательную толпу, собравшуюся в продовольственном магазине, в уничтожении культуры его страны с помощью Всемирной Паутины.
Теперь Добчик носил свой компьютер с собой — в собственном одряхлевшем теле. Вместо нолей и единиц он отщелкивал A, C, T и G, слагаемые матрицы ДНК. Превзошедшие кремний компьютеры были живыми. Они существовали в живых существах. Но Сети, Паутины более не существовало. Да, конечно, у всех имелись клавиатуры и экраны, всякая кремниевая периферия — скажем, принтеры, подсоединенные киберорганическим образом. Но связи с другими людьми не было. Не было вообще.
И факт этот приводил террористов в бешенство. Отсутствие связей просто не позволяло им придумать действенную заразу для живых компьютеров. Два миллиарда лет эволюции произвели на свет самую лучшую из мыслимых антивирусных программ — иммунную систему человеческого организма.
Добчик поднялся по дворцовым ступеням музея. Флаги полоскались на речном ветерке, несколько человек вприпрыжку поднимались вверх по ступеням, стараясь при этом не создать толпу в столь людном месте.
Добчик не стал торопиться и пропустил их. Мужчина, торговавший возле входа солеными крендельками, дружески кивнул ему. Когда ты доживаешь до определенного возраста, террористы просто перестают пугать тебя. Не то чтобы ты стремился умереть, просто оказывается, что ты готов к смерти. Вот, скажем, этот тип с его крендельками, устроившийся под огромным полосатым зонтиком. Отличная мишень для террористов, и это, похоже, совершенно не волнует торговца.
Оказавшись в просторном вестибюле, Добчик заплатил за вход. В его любимом зале было слишком шумно: экскурсовод привел группу гомонящих подростков. Отложив встречу с импрессионистами, Добчик повернул налево — к этим жутким движущимся скульптурам. Ну почему искусство никак не может остановиться?
Статуя-мобиль манила его рукой. Подвижная скульптурная группа взаимодействовала с посетителями, меняя цвета и позы. Действительно, жуть. Во что же превратились ваяние и живопись, если теперь художники не в состоянии остановиться на чем-нибудь? Добчик не имел желания взаимодействовать с произведением искусства. Ему хотелось рассматривать чужое творение, изучать его, восхищаться им.
Неподалеку от него женщина с мальчиком разглядывали скульптуру, преобразующуюся в быка.
— Эй, торо! — пискнул мальчишка. Сверкнули глаза быка, быть может, собиравшегося изобразить опасный удар рогами.
Потом все произошло и очень быстро, и очень медленно одновременно. Торговец крендельками вдруг очутился среди статуй. Резким движением расстегнув молнию куртки, он открыл прикрепленную к груди машинку. А когда нажал кнопку, тело его распалось. Не чистым движением мобильной скульптуры, но кровавыми брызгами кончины истинно живого создания.
Взрыв впечатал Добчика и женщину в стену. Все перемешалось — куски людских тел и скульптур. Содрогаясь, женщина припала к Добчику, и он обнял ее. Между ними клубочком замер притихший мальчик. Поблизости простонала посетительница, разглядывавшая разорванную ладонь:
— О, нет, нет!
Под вопли и стоны персонал музея бросился на помощь раненым. Изваяния, покрытые брызгами крови, задвигались снова, на сей раз в пляске смерти. Ручей крови потек от них к выходу — словно река, устремившаяся к морю. Завыли сирены.
Добчик не выпускал женщину. Она стонала, оглядывая сцену побоища. Мальчик произнес голоском крошечной птички:
— Тише, мама, все уже кончилось.
Та поежилась, прижимаясь к Добчику, который обхватил пальцами ее ладонь и руку мальчика. Тела их тряслись в унисон, как три переплетенные ивовые ветки.
И в этот самый момент у Добчика поехала крыша.
Как ему показалось потом, он словно провалился в дыру — в некое отверстие, вдруг открывшееся в самовосприятии. Его окружило пространство, полное тепла. Здесь было слишком хорошо, чтобы он смог назвать это ощущение покоем, хотя впоследствии ему показалось, что он испытал облегчение. Щека женщины была совсем рядом; кожа ее оказалась тонкой и розовой, глаза блестели. И в эти мгновения он понял, что знает ее и ее сына. И — как ни странно — себя самого, через их восприятие. Это был немыслимый бред. Но он прижимал их к себе, изгоняя из себя сущность того мира, куда только что провалился.
— Эй, с вами все в порядке? — говорил склонившийся над ними парень из медицинской бригады.
Добчик моргнул. Лицо этого типа показалось ему гипсовым и холодным — скорее, лицом изваяния, а не живого существа.
Стряхнув с плеч руку Добчика, словно это он был террористом, женщина поднялась на ноги. Он протянул к ней ладонь, желая продлить момент, спросить, откуда он знает их. Однако та, сузив глаза, отшатнулась от него. Потащив за собой ребенка, женщина бросилась к выходу из музея.
Добчик побрел было за ней, а потом остановился. Кто-то сунул ему платок — стереть кровь с лица. Старик успел позабыть о террористе и взрыве. Его потрясло воспоминание об этой дыре, том месте, куда он провалился и где провел несколько славных секунд. Но он побывал отнюдь не в «Комнате смеха», приюте страдальцев, пораженных компьютерным безумием. Это была совсем иная обитель.
Стоя на верху широкой и высокой лестницы, он оглядел мирские просторы. Под полосатым зонтиком более не было торговца кренделями. Женщина вместе с ребенком исчезла в городском лабиринте.
Ему не хватало их.
Добчик не выдержал. По прошествии трех дней он вновь оказался в музее, рассчитывая встретить там женщину. Кровь, мусор и крендельки исчезли. Все сделалось нормальным, однако нормальность-то и вызывала у Добчика сомнения.
На следующий день появилась и она — старик увидел, как женщина с сыном покидают музей. Добчик последовал за ними в автомобиле Индивидуального транспорта, не имея никакого плана, просто надеясь уговорить женщину выслушать его. Дело было в том, что без нее Добчик не мог понять, сходит он с ума или нет.
Может, это действительно так? Если она скажет: нет, я ничего не почувствовала, значит, у него действительно поехала крыша. Его день рождения — в пятницу. А сегодня вторник. Факт восьмидесятилетия не имеет магического значения. Суперинтеллект не рождается сразу по наступлении определенного возраста — подобно тому, как следует бой часов за движением стрелки. Однако, если подумать, признаки налицо: он становится негибким и нерешительным. Взять, например, его сад. Всю эту возню со скрещиванием шерстистого тимьяна и охотой на котов миссис Мэрчи. И с экзотическими газонами и зимоустойчивыми лимонными деревьями. Ведь лимоны можно просто купить. Как и газон «Астро». Он узнал чересчур многое о слишком малом. А это всегда первый признак тех, кто намеревается присоединиться к легиону Потерявшихся.
Автомобиль выехал из города, и Добчик отменил его вопрос о конечном пункте поездки. Он этого не знал. Выход из личного лабиринта был связан с той женщиной, которая ехала впереди. Она была ключом к двери.
Но что если он не сходит с ума? Что если пред тобой в старости открываются два пути? Один в «Комнату смеха». А другой к чему-то большему. Он принадлежал к первому поколению людей, состарившихся после Изменения. Не произойдет ли так, что после пятидесяти прожитых лет перед ним откроется альтернатива «Комнате смеха»?
Наконец они оказались за городом, в небольшом поселке. Женщина и ее сын исчезли за дверью небольшого домика. Убогое жилище, окруженное запущенным садом.
Поднявшись на крыльцо, он заставил себя постучать — пока не иссякла отвага, — а потом постучал еще раз.
Она открыла дверь, узнала его и попыталась захлопнуть.
— Прошу вас, — проговорил он. — Я проделал такой далекий путь.
В руке ее был небольшой пейджер:
— Я сейчас нажму вот эту кнопку, и охрана немедленно явится сюда.
— Не стоит беспокоиться, — уверил ее Добчик. — Я не сделаю вам ничего плохого. Уделите мне всего три минуты. А потом я обещаю уйти.
Она замерла в двери, как преграда. По лицу сорокалетней женщины пролегли редкие морщины, поддерживавшие ее черты, словно стропила. Добчик вдруг захотел, чтобы она улыбнулась, но с какой, собственно, стати ей это делать? Ведь ему просто показалось, что он знает ее. Знает ее одиночество и тоску. Он понял, насколько обманчивым было это ощущение.
Стиснув в руке сигнальное устройство, женщина ждала, когда он выскажется и уйдет.
Добчик глубоко вздохнул:
— Несколько дней назад, в музее, я кое-что ощутил в отношении вас и ребенка. Мы едва не погибли, а подобные обстоятельства связывают людей.
Лицо ее не переменилось. Отпущенное ему время неумолимо уходило.
— Мне показалось, что я знаю вас и вашего сына… Он ведь ваш сын?
Она не ответила. Пришлось продолжать:
— Я ощутил только то, что знаю вас. И что вы знаете меня. Но поскольку я вас никогда раньше не видел, мне показалось, что это чувство может иметь некоторое значение. Однако вместе с тем я подумал, что, возможно… — Добчик помедлил, не желая договаривать эти слова: «у меня поехала крыша». — Я подумал, что старость, возможно, произвела путаницу у меня в голове.
Добчик никак не мог закончить мысль. Он поглядел на ее заросший сад, подумав о том, что ему было бы приятно чуточку привести его в порядок.
— Наверное, мне придется кончать с преподаванием, раз я становлюсь слишком старым, — произнес он, понимая, что говорит не то, но не имея сил остановиться. — Мой наниматель уже забронировал для меня место в приюте — на тот случай, если оно мне потребуется. Стало быть, уже пора. — Он умолк. — Но вот если и вы что-то почувствовали… Вы понимаете меня?
Он не имел в виду ничего личного. Какое ей дело до всего этого? Но что еще он мог сказать? Что хочет подержать ее за руку?
— Простите, — проговорила она, немного смягчившись, но тем не менее чуточку прикрывая дверь. — Я вас не понимаю.
Из-за спины женщины послышался голос:
— А я понимаю.
Мальчик вынырнул из-под руки матери и стал рядом с ней. Они были очень похожи: соломенные прямые волосы, яркие карие глаза. Разве что уши у мальчугана торчали, словно локаторы.
Не вынимая изо рта жевательной резинки, парнишка произнес:
— Ну, он говорил о том, что мы нужны друг другу.
Женщина нахмурилась:
— Рассел, по-моему, незнакомые люди нам не нужны.
И она потянула дверь на себя.
— Подождите! — Добчик протянул руку, чтобы остановить женщину, но тут же отдернул ладонь. — А вдруг это не так?
Хозяйка напряженно глядела на гостя через щель.
Пришлось озвучить свои самые необоснованные выдумки. Придать форму безумным фантазиям.
— А вдруг, — спросил он, — наша соматика отчего-то остается неполной? Что если… — он всего лишь произносил мысль, которая докучала ему уже несколько дней, — чем более умными мы становимся, тем больше наши тела нуждаются в чем-то еще? — Добчик немедленно сообразил, что она неправильно поймет эти слова, и торопливо добавил: — Я имею в виду отнюдь не супружество. Подобные мысли более не приходят мне в голову. — Он выдавил улыбку. — Или, во всяком случае, нечасто. Но если в результате этого соматического знания возникает нечто большее… Плоть — всезнающая плоть — может требовать чего-то… чего-то высшего. Даже когда ты просто стоишь рядом с кем-то в музее.
— Нет, — возразил мальчик. — Нужно прикосновение. — Он посмотрел на мать. — И без перчаток.
Женщина прямо на глазах уходила в себя. Добчик видел, как она расстроена тем, что он стоит здесь, на ее крыльце, вмешательством сына, быть может, рассказанной незваным гостем горестной историей. Однако, приглядевшись внимательнее, старик заметил слезы, собиравшиеся в уголках ее глаз. Она посмотрела на него, не пожелав стереть их.
— Да, — проговорила она. — Да, я ощутила это.
И ответ этот означал, что он еще не попал в «Комнату смеха», что у него не поехала крыша.
Но что же тогда с ним происходит?
— Меня зовут Тара, — сказала она, протягивая руку.
Была пятница, 30 марта 2061 года. Восьмидесятый день рождения Добчика.
И он ожидал гостей.
Добчик суетился с блюдом, полным сыра и крекеров. Поставил его в середину стола. Слишком уж торжественно. Поставил на угол. Как-то сиротливо. Перенес на маленький столик. Да, вот так, непринужденно и элегантно.
В общем, квартира его не блистала убранством, лишь сад придавал ей пристойный облик. Старик рискнул открыть дверь во дворик. Полуденное солнце не по времени жарким лучом прикасалось к крыше, ложилось пятном на его мохнатый тимьян.
В кустах обозначилось какое-то шевеление. Кошки. Он вздохнул, воображая ущерб, который они могут принести его генетически перестроенному тимьяну. Рассел бросился наружу.
— Ой, мистер Добчик, там киски!
Тара улыбнулась:
— Он любит животных.
— Это не животные. Это кошки. — Добчик поглядел на часы. Миновала уже четверть часа после назначенного им времени. Но никто больше не приходил.
Он пригласил бы побольше людей, ведь и в прежние времена — до Того Самого — не все приглашенные являлись на вечеринки. Однако ему и так пришлось потрудиться над списком: заведующий учебной частью его колледжа, его дантист, его почтальон. И, наконец, миссис Мэрчи, поскольку именно она подала ему идею вечеринки, пусть и в виде колкости.
Тара уселась за кухонный стол, глядя через дверь в сад.
— Здесь так уютно и красиво.
Добчик видел это по ее глазам: округлившимся, чересчур внимательным. Квадратик солнечного света ярким пятном лег на плитки пола. Отличный сюрприз. Быть может, именно подобного — сюрприза, удивления — и не хватает в его жизни. В жизни каждого из них.
Он опустился на стул и проговорил:
— Я тут думал…
Дурацкое начало. Старики всегда думают. И все же он неловко продолжил, ощущая, что Тара позволяет ему говорить, нащупывать нужные слова.
— Как вам известно, я из тех, кто начинал. Я принадлежу к поколению, которое состарилось первым после Изменения, первым приблизилось к старости. Мне было тридцать, когда я совершил Изменение. Но я вырос на другой почве, чем вы. Я помню те времена, когда в мире существовала Сеть. Когда все в нем были связаны. Не идеальным образом, спонтанно и хаотично. — Улыбка Добчика светилась ностальгией. — Но это было здорово.
Рассел ползал на коленях среди барвинков, подзывая:
— Кис-кис, ну, кис-кис!
Добчик продолжил:
— Быть может, мой ум до сих пор следует привычкам, сложившимся в те дни. А может, просто заполняет пустоту.
— Пустоту? — переспросила Тара, водя пальцем по пятну, некогда оставленному на столе пролитым чаем.
— Это будет не так, как в старой Сети. Связь получится ограниченной, но, возможно, более глубокой. Быть может, она только заполнит существующую нишу. Она не решит проблемы. Эволюция ни на что не направлена, она просто пользуется тем, что есть у нее под рукой.
— Эволюция? — На лице ее вновь проступили морщины.
— Не в классическом смысле этого слова. Но представьте: а вдруг люди моего возраста проходят метаморфозу, которая позволяет им входить в контакт с другими людьми — химическим образом, через прикосновение?
Он бросил взгляд на свои руки.
Заметив направление его взгляда, она улыбнулась:
— Значит, вы думаете, что это свойство принадлежит только вашему поколению?
— Не знаю. Возможно, наши воспоминания о прежней Сети, о том, что раньше мы не были настолько изолированными друг от друга и одинокими, помогают пожилым сделать этот шаг.
— Но ведь мы все что-то почувствовали, — заметила она. — Даже Рассел.
Добчик кивнул.
— Я думал об этом. Но что если старики представляют собой некий катализатор? И мы можем инициировать этот процесс… или даже возглавить его? А потом перемена эта коснется всех и каждого, по крайней мере, тех, кто очень одинок.
— Как я? — спросила она.
Добчик посмотрел на Рассела, возившегося в кустах.
— Или не утратил способности удивляться.
В дверь постучали.
Гости? Добчик поднялся и поспешил к двери. За ней оказалась миссис Мэрчи. Оттесняя хозяина, она объявила:
— Я привела с собой соседей.
Конечно же, Добчик без труда узнал остальных: мистера Кату и миссис Лессинжер. Он кивнул им. Сорок лет он кивал им в коридоре, у почтового ящика, ни разу не перемолвившись словом.
Они сгрудились в кухне, не прикасаясь к еде. Сейчас люди в основном предпочитали угощение в фабричной упаковке, что было вполне разумно: террористы нередко пользовались ядом.
Окинув взглядом полную людей комнату, Добчик ощутил необычное воодушевление. После смерти Алисии в его кухне никто не появлялся. Ах, как это было давно, слишком давно. Возможно, все эти его разговоры о чем-то большем представляют собой, по сути, просто стремление к обыкновенному человеческому общению. И все же он полагал, что дело не только в этом.
— Поймал! — завопил Рассел, прижимая кошку к груди.
Гости выбрались наружу, чтобы посмотреть на кошку и на сад. Зимний день выдался необыкновенно теплым. Всем было приятно находиться в саду, участвовать в настоящей вечеринке, среди живых людей, а не телеобразов.
Миссис Мэрчи сошла с дорожки и прошлась по тимьяну.
— Какой упругий, — похвалила она с кривой улыбкой на лице. Добчик ощутил мгновенный укол сожаления, но не стал делать замечания. Ничего, тимьян выпрямится.
Гости наблюдали за тем, как полуденная тень наползает на мощеный дворик. Они расположились кружком. Миссис Мэрчи произнесла:
— Мы не принесли подарков. — Признавая таким образом, что пришла на день рождения.
Появившийся в дверях кухни Рассел уже жевал сыр.
— Я думаю, что нам пора взяться за руки, — выпалил он.
Все посмотрели на Добчика, словно полагая, что именно он и должен унять мальчишку.
Но Добчик поманил Рассела к себе.
— Простите меня, старика, — сказал он, — но я думаю, что мальчуган прав.
Набрав в грудь воздуха, хозяин решил, что может рискнуть. И пусть его принимают за глупца или обитателя «Комнаты смеха».
— Иногда, — продолжил он, — старикам бывает чуточку одиноко. И поэтому, если никто из вас не будет возражать, я бы хотел, чтобы все мы ненадолго взялись за руки.
Шестеро людей застыли, как статуи в давно забытом саду. Он понимал, что его предложение кажется им неожиданным и не совсем приятным.
Тем не менее он ощущал радость. Возбуждение и нерешительность. Жизнь. Словно все они выходили в море, исчерченное ветрами далеких широт. И, как самому старшему здесь, ему суждено быть штурманом. Или птицей, парящей высоко в небе, обещая мореплавателям близкую землю. Но какую землю?
Он рассчитывал на сюрприз.
Тара улыбнулась всем остальным и обезоруживающе повела плечами. Она протянула руки мистеру Кату и миссис Мэрчи. Медленным движением миссис Мэрчи обхватила ее ладонь. А потом руку Добчика. Опустив на землю кошку, Рассел рванулся вперед, чтобы присоединиться к кругу.
Один за другим, неторопливо, они брались за руки, образуя хрупкое кольцо ничем не примечательных людей — пара стариков и несколько любопытных и одиноких людей посреди сада, окруженного квартирами-башнями. Однако круг тел смыкался, просветы между фигурами таяли. И тогда Добчик вновь ощутил его, давно утраченное чувство общности, неуверенной, но жизненно важной… отчасти узнавание, отчасти привязанность. Словно круг этот каким-то образом заменял им общество.
Наверное, так оно и было.
Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ
© Mike Resnick and Kay Kenyon. Dobchek, Lost in the Funhouse. 2002. Публикуется с разрешения авторов через Donald Maass Literary Agency (США) и Агентства Александра Корженевского (Россия).
ВИДЕОДРОМ
ХИТ СЕЗОНА
Человек, который был Джеймсом Барри
Почему-то название этого фильма у нас переводят, как «Волшебная страна». Видимо, не желают передавать тот несколько трагический оттенок, заложенный создателями в названии «Finding Neverland» — «В поисках Нетландии».