К. А. Большаков

Царь и поручик

Памяти брата Николая
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Высочайший смотр войск лагерного сбора гвардии в 1835 году происходил шестого и седьмого июля. Восьмого был произведён примерный против мнимого неприятеля манёвр, а девятого вечером курьеры от Главной императорской квартиры уже развозили по штабам копии высочайшего приказа.

Дежуривший по штабу Петровской бригады, временно исполнявший должность адъютанта (высшее начальство поспешило отбыть вслед за Главной квартирой) поручик Самсонов прочёл перечень этих монарших милостей с довольно кислой гримасой.

Преображенскому полку, мундир которого он носил со дня выхода из школы и интересы которого не могли быть ему безразличны потому, что им командовал родной его дядя и благодетель Николай Александрович Исленьев, его Преображенскому полку никакого внимания в приказе выказано не было.


…Первой лёгкой гвардейской кавалерийской дивизии… Лейб-гвардии гусарскому полку… -


читал Самсонов, и его лицо принимало всё более и более брезгливое выражение, -


…за твёрдое знание службы, исправное состояние людей их взводов и точное понимание манёвра объявляется высочайшее благоволение флигель-адъютанту поручику графу Браницкому [1], корнетам: князю Витгенштейну, князю Вяземскому Александру, князю Вяземскому Николаю [2] и Лермонтову…


— Лермонтов?!

У Самсонова даже брови приподнялись удивлённо, как будто он прочёл в приказе явную бессмыслицу.

Присутствие такой малозначительной фамилии в перечне столь блестящих имён показалось ему лично оскорбительным.

Солженицын Александр И

С ленивым зевком он выронил из рук печатный листок.

— Сними копии, — приказал писарю и, зевая и потягиваясь, вышел из помещения.

Телеинтервью с конгрессменом Лебутийе об американском радиовещании на СССР

Откровенное попустительство дядюшки за всё время службы в полку и главным образом за время последней польской кампании, о которой он иначе и не вспоминал, как о самом приятном времяпрепровождении, внушило ему глубокое убеждение, что для него, Самсонова, существуют иные, чем для прочих, мерки и правила.

Александр СОЛЖЕНИЦЫН

Сказавшись у дежурного по бригаде больным, он немедленно вслед за этим приказал закладывать коляску, и не прошло и получаса, как он отбыл в город.

ТЕЛЕИНТЕРВЬЮ С КОНГРЕССМЕНОМ ЛЕБУТИЙЕ

Перед заставой лакей крикнул со сна неестественно высоким голосом:

об американском радиовещании на СССР

— Его благородие лейб-гвардии Преображенского полка поручик Самсонов!

12 октября 1981

Караульный — преображенец же, — сорвав с головы фуражку, вытянулся во фронт.

Александр Исаевич, если бы вы могли заведывать радиопередачами в Советский Союз, что бы вы делали и как бы вы делали? Какие бы у вас были цели?

— Бомвысь! — брызнуло, как сплёснутая вода.

Ваш вопрос для меня совсем не чужд. Я тридцать лет тесно соприкасаюсь с тем, что представляет собой американское радиовещание на русском языке в Советский Союз. Я не буду говорить ничего о радиовещании на других языках. Не знаю. Может быть, там повторяются те же ошибки, может быть, не повторяются, но я хорошо знаю, как это идёт на русском языке. Тридцать лет назад, в 1953 году, когда я только освободился из лагеря, на первую же зарплату я купил себе радиоприёмник. Это было в ссылке, в Казахстане, и считалось там даже криминальным, подозрительным: зачем ссыльный покупает себе приёмник? А я прикладывался ухом через всё это страшное глушение и пытался понять, выловить какие-то куски информации. И так научился, что даже если я половины фразы не улавливал, то по нескольким словам восстанавливал. Двадцать лет в Советском Союзе я слушал непрерывно западное радиовещание на русском языке, и радовался всем успехам его, и пользовался его информацией, и глубоко огорчался ошибкам его.

Гремя, опустилась цепь у шлагбаума. На фоне белёсо-зелёного неба качнулась и с глухим звяканьем взмыла вверх длинная полосатая жердь.

То есть вы сидели у себя с приёмником около уха и крутили, чтобы поймать?

Кучер подался вперёд на козлах. Тройка добрых исленьевских орловцев рванулась и понесла. Звонко, словно скалывая камень, застучали копыта. В белом, чуть замутившемся свете дома летели навстречу призраками.

Да, чтоб расслушать через этот грохот, надо уметь услышать. Если вот так поднести ухо, то можно иногда лучше слышать. И вот я огорчался теми недостатками, которые это радиовещание имеет. И надо сказать, что эти недостатки оно имело все минувшие годы. Трудно переоценить значение той силы, какую могло бы представлять радиовещание, если бы Америка вела его правильно.

Этим летом в городском исленьевском доме шёл ремонт. Семья дяди ещё в мае уехала в воронежскую деревню, и поэтому Евгений Петрович приказал, не останавливаясь, везти себя на дачу, на Каменный остров, где обычно теперь имели пребывание в свободное от службы время и дядя, и он.

Считаете ли вы, что население Советского Союза и сегодня слушает радио и им трудно поймать?

Ещё не было и двенадцати, когда разгорячённые и взмыленные кони, сочно фыркая и звеня колокольцами, остановились у подъезда одноэтажного, прятавшегося за правильно подстриженной зеленью дома. Свет, мелькавший за стёклами галереи, удивил и встревожил Евгения Петровича.

Кто же это? Неужели дядя успел вернуться из Петергофа? Нет, невозможно, решительно невозможно.

Конечно, слушают, но разочаровываются, как и я, очень многие. Тут надо понять... Я боюсь, что те, кто определяют общее направление американского радиовещания на русском языке, от самого начала не понимали и сегодня не понимают главной цели и задачи этого радиовещания. Если бы они понимали правильно, то за эти тридцать лет картина в Советском Союзе и в других коммунистических странах была бы другая. То есть без преувеличения скажу, что, может быть, сегодня мы бы не считали, что существует опасность новой мировой войны. Цель должна состоять в том, чтобы найти, установить взаимное доверие, тёплую симпатию и контакт с угнетёнными народами. И таким образом оторвать их, помочь им оторваться от их коммунистических угнетателей.

Он поспешно выскочил из коляски и взбежал на крыльцо.

Вы говорите, что за истекшие тридцать лет Америка делала ошибки в политике радиовещания советскому населению и что третьей мировой войны, к которой мы, может быть, подходим, можно было бы избежать, если б не было этих ошибок?

Ещё на ступеньках к нему кинулся камердинер, Владимир, обычно разбитной и весёлый, сейчас растерянный и напуганный. За ним в раскрытых дверях с такими же встревоженными лицами толпилась и вся остальная прислуга.

Да. Я боюсь, что теоретики вашего радиовещания по сегодняшний день этого не понимают, потому что сегодня происходит не улучшение линии, а, например на радиостанции \"Свобода\", ухудшение, резкое ухудшение. Для того, чтобы правильно составить это общее направление, надо ответить себе ясно, по крайней мере, на два вопроса. Первый вопрос: какова ситуация в тех странах, на которые идёт радиовещание? И второй вопрос: каково состояние тех народов угнетённых, каковы их потребности, какова их духовная жажда? Запад, весь Запад, включая Соединённые Штаты, как будто заколдован, обречён постоянно пользоваться не правильным представлением о ситуации в коммунистических странах, но обречён рисовать себе приятные картины, иллюзии, и руководиться и следовать этим иллюзиям. Я напомню вам, что в 30-е годы, в самое страшное время сталинского террора, когда Сталин уничтожал многие миллионы, - в это самое время ваша передовая публицистика провозглашала Советский Союз страной мировой справедливости, где создаётся самая лучшая правда на земле. А ваш президент Рузвельт в это самое время протянул руку помощи Сталину, и ваши бизнесмены бросились туда с технической помощью, без которой Сталин не мог бы создать начала своей промышленности. А вслед за этим, по окончании войны, без всякой надобности американская администрация подарила Сталину всю Восточную Европу и отдала коммунизму Китай. Спрашивается: с какой целью сильный Запад мог бросить такую жертву - Восточную Европу? Сегодня вы восхищаетесь Польшей...

— Слава Богу, Евгений Петрович, что хоть вы приехали. Несчастие ведь у нас случилось.

Самсонов испытующе посмотрел на окружавших его людей.

Я хочу уточнить. Считаете ли вы, что президент Рузвельт и американское правительство тогда неправильно понимали советское правительство? Это были люди, с которыми нельзя было дружески общаться?

— Что такое?

Надо было понимать, что они враги своего народа, а этого не понимали, отождествляли. Администрация Рузвельта и потом ещё десятилетиями американское общественное мнение отождествляли советское правительство и угнетённый народ. А они на самом деле прямо противоположны друг другу. Так вот, я говорю, вы сегодня восхищаетесь стойкостью Польши, а зачем же отдали Польшу в коммунистическое рабство, зачем? Сегодня очень принято говорить, что там почему-то, в том же Советском Союзе, почему-то не борются, вот рабы, которые не хотят бороться за свою свободу. Но я считаю рабами не тех, кто сидит в тюрьме, я считаю рабами тех свободных, кто видит, как строют тюрьму, и благословляет это - пусть строют тюрьму! Сегодня, вот недавно, отмечали годовщину берлинской стены. Кто раб? Рабы - те восточные немцы, которые не могли помешать постройке этой стены, или рабы - те западные силы, которые спокойно смотрели, как строют берлинскую стену, и ничем не помешали? Рабы - те в Западной Германии, кто сегодня пошли демонстрировать против приезда Хейга, вот это рабы, они сегодня протягивают свои руки под советские кандалы, они хотят добровольно отправиться на ГУЛАГ, вот это рабы!

— Да как же… Сегодня, то есть прошлой-то ночью, весь дом обокрали. Пожалуйте, сами увидите, мы без вас ничего и трогать не решались.

Ещё новая неприятность, ещё новое препятствие провести остаток и без того утомившего дня согласно желанию. Не зная, как и на чём он сорвёт досаду, Самсонов молча, вслед за болтавшим без умолку Владимиром, вошёл в дом.

Для наших зрителей скажите кратко, в чём разница между советским правительством и русским народом. По вашим словам, правительство - враг народа.

— Вот, извольте посмотреть, — торопился тот, не понимая, отчего это Евгений Петрович не говорит ни слова. — На веранду дверь утром оказалась открытой, и горшки цветочные — мы их на ночь к дверям приставляем — прочь отставлены.

Это - основной факт, который надо всё время понимать как фундамент, но который ваши руководители всё время упускают.

Евгений Петрович передёрнулся, как от внезапного холода, от неприятной и совершенно нелепой мысли: «Зачем я уехал из лагеря? Там было бы теперь спокойнее».

Касается ли это всех коммунистических стран?

— Не иначе как кто-нибудь из своих, — вертелся около него Владимир. — Вон и сторож ничего не слыхал, и собака не лаяла.

Решительно всех коммунистических стран. А западное представление: поскольку на Западе правительство избирается народом, вам кажется, что правительство и народ - это одно и то же. На самом деле - нет, у нас тут пропасть.

— Чего ж вы-то до сих пор так сидели? — прорывая накопившееся раздражение, закричал Самсонов. — Полиции почему знать не дали? Николая Александровича, меня почему не известили?

По вашим словам, значит, выходит, что мы должны поставить себе целью найти союзников в русском народе против советского правительства?

— Как же, как же, Евгений Петрович, — теряясь ещё больше, пролепетал Владимир, — с утра и к вам и к Николаю Александровичу люди в Красное посланы. И в полицию сообщено-с. Розыск делали. Следы-то до самого забора идут явственно, а за забором как сгинули.

— Дяде какая неприятность, — брезгливо поморщившись и вполголоса проговорил Самсонов. — Скоты! И этого охранить не сумели. Позовите мне сторожа.

Да. Да. Я хочу сказать, что Рузвельт совершил в тридцатые и сороковые годы великую историческую ошибку. Эта ошибка обошлась всему миру ровно в половину земного шара, может быть меньше половины территории, но больше половины населения. А сегодня главная опасность, если вы её не разгадаете, состоит в том, что вы можете повторить ту роковую ошибку Рузвельта. Странным образом, но все эти годы повторялась одна и та же ошибка. Например, с Тито. Тито - убийца, палач своего народа. Он уничтожал, сразу после мировой войны, расстреливал сотни тысяч своих граждан. И тянулся захватить Триест. И нагло сбивал гражданские американские самолёты около австрийской границы. Это сегодня уже всё забыто и прощено. И его вознесли как великого деятеля, вождя какого-то несуществующего \"неприсоединившегося\" направления.

Пока ходили за сторожем, Евгений Петрович успел осмотреть обокраденные комнаты.

В Америке, вплоть до его смерти, он считался чуть ли не героем. Он был тем, что у нас принято называть \"хорошим коммунистом\". Но мы-то знаем, что \"хороших коммунистов\" не бывает. Президент Картер даже был горд, что отправил свою мать на похороны Тито.

В кабинете глазам Евгения Петровича представился полный разгром. Огромное красного дерева бюро было разбито, расковырены и выдвинуты все ящики. Тут же на ковре валялось и орудие этого разгрома — большое столярное долото. Запертый на ключ портфель и копилка с серебром исчезли.

То же самое повторялось с Кубой. На Западе провозглашали, что происходящее на Кубе - это народная революция. И то же самое повторялось с Северным Вьетнамом. Там была тоталитарная банда, которая шла захватить всю страну. А ваша передовая общественность провозглашала, что это национальное движение за освобождение. Никарагуа - на ваших глазах: тоталитарная группа коммунистов захватывала власть, и администрация Картера спешила помочь им деньгами, чтобы укрепить своего скорого будущего врага. Но самое страшное это Китай.

— Заспались! Стол ломали, а никто даже не очухался… — грозно хмуря брови, проговорил Самсонов. — Свои, должно быть, старались!

До того, как перейти к Китаю, - почему, собственно говоря, так модно среди наших передовых общественных деятелей восхвалять режим в Никарагуа и партизан в Сальвадоре, а также режим в Камбодже и Вьетнаме?

Толпившаяся вокруг него прислуга в один голос подтвердила, что посторонний так не мог, настойчиво просила произвести общий обыск. Самсонов, махнув рукой, приказал им замолчать. Недавнее раздражение успело уже погаснуть, уступив место безразличной и сонливой брезгливости.

Это - историческая роковая ошибка либерализма, не видеть врага слева. Считать, что враг всегда только справа, а слева, мол, врага нет. Это та самая ошибка, которая погубила русский либерализм в 1917. Они проглядели опасность Ленина, и то же самое повторяется сейчас, ошибка русского либерализма повторяется в мировом масштабе всюду и везде.

Поверх поднимавшихся до самого окна курчавых шапок кустарника смотрел Евгений Петрович на мутное, напоминавшее снятое молоко небо. В глазах пошла рябь. Молочная гладь покрылась прозрачной и быстрой зыбью. Он тряхнул головой, освобождаясь от этого миража. Взял перо и раскрыл дневник.

Считаете ли вы, что наша политика сближения с Красным Китаем - на уровне той ошибки, которую совершил Рузвельт, когда пошел на дружбу со Сталиным?

Писал долго.

Небо за окном разгорелось и залилось жёлтым блеском. Шумно чирикали, наполняя утро деловитой суетой, птицы. Евгений Петрович бросил перо, отодвинул тетрадь.

Именно, на том самом уровне. Именно на том. Если сейчас вы повторите эту ошибку... Сейчас Китай находится в том состоянии, как Советский Союз в тридцатые годы: он во всём нуждается. Он нуждается в американской помощи. Если вы сейчас бросите ему на помощь американскую экономику, а затем оружие, да, на некоторое время вы оттянете для себя мировую развязку. На некоторое время Китай будет служить вам защитой от Советского Союза, и то это проблематично. Но если вы вооружите Китай, то в результате вы отдадите ему вторую половину Земли, ту вторую половину Земли, в которой находится сама Америка. И тут вам уже некем будет загородиться.

В конце страницы было написано:

Считаете ли вы, что правительство Пекина, правительство Мао, так же жестоко расправлялось со своим народом, как советские вожди?


…Сегодня по ничтожному, случайному поводу родившаяся мысль долго не могла оставить меня. Как странна и прихотлива судьба человеческая. Рассеянно скользящий, но зоркий взгляд сильных мира сего на мгновение остановился на тебе. Находчивый доброжелатель успел шепнуть твоё имя, и твоя карьера, твоя судьба отныне и разом меняют своё направление, устремляя тебя к успехам и славе.


Именно. Они обращались именно совершенно так же. И уничтожили миллионов, вероятно, больше, в пропорции к населению. Но Китай ещё более закрыт для иностранцев, чем Советский Союз. Вы знаете о Китае ещё меньше, чем знаете о Советском Союзе. Поэтому создаётся легенда о \"хорошем\" коммунизме в Китае. Когда лет через тридцать-сорок вы прочтёте китайский \"Архипелаг ГУЛаг\", то удивитесь: \"ах, какая жалость, а мы ведь не знали...\". Так надо знать! Надо знать вовремя, а не тогда, когда будет поздно. Надо сегодня знать! Я хочу сказать, что эта ошибка угрожает вам потерей существования самой Америки в конце концов.

II

Ближе к нашей теме. Тут разговор не беспредметный. Дело в том, что действительно, вот совсем недавно, руководитель Агентства Международных Связей Соединённых Штатов поехал в Китай и вернулся с розовыми впечатлениями. Он заявил, что он поражён, как дружелюбно разговаривают китайские руководители. А как же им разговаривать, если они нуждаются в вашей технике, как же им ещё разговаривать? Он с доверием повторяет то, что ему там сказали: что Китай стремится к правам человека; что Китай старается стать открытым обществом; что китайское коммунистическое правительство заботится о развитии своего народа. И ваш директор Агентства Международных Связей сегодня всё это повторяет!..

Николай Александрович Исленьев жил на широкую ногу.

Многие слои общества в Америке очень озабочены развитием отсталых народов, правами человека, помощью нуждающимся. Считаете ли вы, что вожди Красного Китая говорят всё это своим американским посетителям только с целью извлечь какую-то пользу от них?

Это совершенно та же самая картина, то же самое лицемерие, которое проявлялось десятилетиями советским правительством. Они говорят для того, чтобы получить.

Дом на Большой Морской царившими в нём порядками и заведённым обиходом подражал самым лучшим и богатым домам Петербурга. Помимо дома, помимо дачи на Каменном острове, в зимнее время предназначавшейся для пикников и малых охот, ещё постоянно снимались от владельцев две или три квартиры по месту летних и осенних стоянок батальонов Преображенского полка. Всё это обслуживалось постоянным и огромным штатом крепостной прислуги. Но в силу барских замашек, сугубой требовательности, выработавшейся в Николае Александровиче девятилетним командованием первым полком русской гвардии, эта прислуга казалась ему совершенно неудовлетворительной. Национальный патриотизм, который доходил у него до того, что в доме никак не терпелась французская кухня, и которым, в хорошую минуту, Николай Александрович любил похвастаться, не позволял ему взять вольнонаёмного дворецкого-иностранца, как это тогда стало модным в столице; воспитать же такого управителя, достаточно ревнивого и строгого, а главное, понимающего все его требования, из своих же людей он решительно не надеялся.

Поэтому в прошлом, 34-м году, смотря в полку выходивших в отставку солдат, он предложил одному из них, старшему унтер-офицеру Батурину, по какому-то внезапному вдохновению (впрочем, он всё делал таким образом) поступить к нему на эту должность.

У нас в Америке идут большие споры по вопросам прав человека в других странах. Например, когда свергли персидского шаха, в нашей стране говорили, что он был плохим правителем, что он нарушал права человека. Очень немногие из критиков шаха возьмутся утверждать, что теперь в Иране больше прав человека. Существуют ли хоть какие-нибудь коммунистические страны, в которых соблюдаются права человека?

Батурин выходил в бессрочную с неопороченной славой толкового и умного служаки. Но, вероятно, не это заставило Николая Александровича остановить на нём свой выбор.

Когда говорит китайское правительство, что оно якобы заботится о развитии народа, нельзя придумать ничего более бессмысленного. Никакое коммунистическое правительство никогда не заботится о правах, о развитии своего народа. Коммунистические правительства подобны раковой опухоли: они бессмысленно растут только для двух целей: для того, чтобы укрепить свою власть, а как только укрепят свою власть, так расширить её на дальнейшие пределы. Такие цели всегда были у советского правительства, и только такие, только такие цели у китайского правительства. Заметьте, как только корреспондент \"Вашингтон Пост\" написал об одном случае, как китаец сидит в тюрьме за права человека, сейчас же ему сделали строгое предупреждение, что он будет выслан. И с этим правительством ваш \"Голос Америки\" заключает, - я возвращаюсь к нашей теме, - ваш \"Голос Америки\" заключает соглашение о борьбе с дезинформацией! Это совершенно смехотворно. С какой же дезинформацией может помочь вам бороться китайское радио? Китайское радио занято сплошной дезинформацией: оно скрывает всё, происходящее в его стране, оно есть воплощение дезинформации. Или, например, о Камбодже. Неужели китайское радио поможет \"Голосу Америки\" узнать, как красные кхмеры уничтожали свой народ? Или поможет найти братские могилы камбоджийцев по 60 тысяч? Как я сказал, западное общественное мнение как будто обречено всё время неверно представлять себе ситуацию в коммунистических странах.

Жгучий брюнет с курчавыми бакенбардами и плотными кольцами коротко подстриженных волос, моложавый для своих сорока восьми лет, он чем-то — брезгливой ли складкой редко улыбающихся губ или пристальным, прямым и холодным взглядом — невольно вызывал в памяти представление о портрете одной высокой особы. Вот это-то, вместе с бравой осанкой преображенца, и решило в мыслях Николая Александровича его судьбу.

Летом этого года Батурину, пользовавшемуся у барина безграничным доверием, были поручены все хлопоты и расчёты с мастеровыми по ремонту городского дома. На даче он почти не бывал, появляясь там только для докладов барину. У Евгения же Петровича, всегда в своих привязанностях и симпатиях неизменно следовавшего дяде, ещё вечером мелькнула мысль поручить дальнейшее расследование этого неприятного происшествия именно Батурину.

Но второй вопрос: не менее лёгкой задачей является понимать состояние того народа, к которому обращено радиовещание. Понять его духовную жажду, его трудности, к чему он тянется. От древности известен метод Сократа: если ты хочешь убедить собеседника, то стань на его точку зрения и развивай её. А пословица говорит: если хочешь иметь друга - стань прежде другом сам.

Но проснулся Евгений Петрович поздно, в одиннадцатом часу. Вероятно, от долгого писания накануне он чувствовал головную боль, хотелось курить. Если позвать казачка, придётся проститься с такими приятными, так дружно заселившими это утро мечтаниями.

Не считаете ли вы странным, что разрыв между правительством и народом, как в коммунистических странах, существует и у нас, - колоссальная разница между теми, кто направляет страну, и народом?

За дверью послышался осторожный кашель.

— Прикажете умываться, Евгений Петрович? — нерешительно осведомились оттуда.

У вас разрыв не такой безнадёжный, и в другом смысле. Но, действительно, должен сказать, что, если я сопоставляю свои впечатления от вермонтского окружения, от простых людей, и прессу Нью-Йорка и Вашингтона, я должен с огорчением сказать, что - да, есть большой разрыв. Этот разрыв не конфронтация, не то соотношение, как в коммунистических странах, не соотношение угнетателей и угнетённых. Но и у вас есть... разнопонимание.

Мгновение было желание раскричаться и излить в брани свою досаду на сунувшегося без времени с умыванием Владимира, но Евгений Петрович сдержался.

Считаете ли вы, что наше руководство больше наивно, чем действует по злому умыслу?

Дневник, научивший его мыслить в манере, решительно не походившей на дядину, содержал в себе и такую недавно сделанную запись:

Совершенно верно.


…Первейшая и главная обязанность каждого честного управителя знать прежде всего всю правду в кругу дел, порученных его ведению. Слепая доверенность подчинённым равна тягчайшему преступлению против отечества и государя, и оправдания такому легкомыслию найти невозможно.


Значит, выходит, что, вместо того чтобы приставлять к затылку пистолет и расстреливать людей, у нас ведут на убой с закрытыми глазами?

— Есть что-нибудь новое? — сурово покосился он на подававшего ему платье Владимира.

Корень всего в том, что руководители вашего общественного мнения, которые влияют на правительственную политику, они десятилетиями питаются иллюзиями и ложными представлениями, особенно в отношении противостоящих Америке стран. Они всё время рисуют более розовую, приятную картину, чем она есть на самом деле.

— Никак нет-с. Всё в прежнем положении.

— Скажи, чтоб послали сейчас же за квартальным, — не меняя тона, распорядился Евгений Петрович и, обдумывая дальнейшие необходимые мероприятия, приступил к туалету.

Давайте перейдём теперь к внутреннему положению в Советском Союзе. Наше население не знает ни из журналов, ни из прессы или телевидения, что такое жизнь в Советском Союзе.

Полицейский офицер явился раньше, чем он успел окончить завтрак. Почтительно изгибаясь, он сообщил Евгению Петровичу в самых заискивающих выражениях, что пока никаких следов ни преступника, ни пропавших вещей полицией не обнаружено.

А живя в Советском Союзе, тем более неоткуда узнать подлинной информации. Информация внешняя в советских газетах и телевидении искажена до неузнаваемости. Информация внутренняя ещё больше искажена. Советский житель ещё знает отдалённо, и в общих чертах, что происходит в мире, но что происходит в соседнем городе, в соседней области - он совершенно не знает. Почему так важно ему радиовещание извне, - он может получить оттуда сведения о самом себе, о том, что происходит с нами самими.

— Я вас попрошу сделать повальный обыск у прислуги, — прихлёбывая кофе и не слушая его, сказал Евгений Петрович. — Нужно или снять подозрение с этих добрых людей, если они неповинны, или… или приняться за них как следует.

В Америке, во время вьетнамской войны, все американцы могли следить за военными событиями на экранах телевидения, на новостях. А рядовой советский человек знает ли, что происходит, скажем, в Афганистане?

— Слушаюсь, — изгибаясь всем корпусом, изрёк полицейский. — Разрешите идти?

От правительства - всё извращено. А ошибка \"Голоса Америки\" в том, что он сам себя ограничил в источниках информации. Они, например, считают, что имеют право информировать только таким образом, чтобы не раздражать коммунистических руководителей и не использовать богатых материалов антикоммунистического происхождения. Во Франкфурте-на-Майне, например, есть эмигрантский антикоммунистический журнал \"Посев\". Там обильные материалы публикуются об Афганистане, его сотрудники ездят в Афганистан и встречаются с афганскими борцами сопротивления. Никогда \"Голос Америки\" не унизится передавать это для Советского Союза, потому что это \"слишком\" антикоммунистический журнал. Вместо этого \"Голос Америки\" кормит нас какими-то третьестепенными сплетнями о том, чтo в Дели дипломаты слышали из чьих-то третьих уст. Фактически, вместо того чтобы оперативно дать нам новости, \"Голос Америки\", в общем, помогает нам тоже не знать. Это связано с принципиальной ошибкой, предписанной \"Голосу Америки\": он должен действовать так, чтобы, не дай Бог, не нарушить политику Госдепартамента. И вот, они нам дают камень вместо хлеба, вместо настоящей информации, которую могли бы давать. Вот ещё один пример: в СССР было знаменитое новочеркасское восстание, в 1962, но больше десяти лет о нём не передавало западное радио, ни одно! никогда! потому что или не знали, или знали, но не из \"достаточно проверенных источников\"! Потому что, раз к ним не пришёл документ, они не могут без документа передавать о восстании. И вот, мы десять лет не могли дождаться по западному радио сообщения о крупном восстании в Новочеркасске.

— Пожалуйста.

Самсонов небрежно кивнул головой.

Краткое замечание: вы говорите, что наше правительство, Госдепартамент и их радиостанция сознательно смягчают тон передач, чтобы не раздражать советских вождей, не передают новостей, могущих вызвать недовольство советских лидеров, а передают безобидное.

Позавтракав (к этому времени уже успели окончить обыск, ничего и ни у кого из дворовых не обнаруживший), он приказал закладывать коляску.

Я сам на себе хорошо это испытал. В декабре 1973 года, находясь сам в Советском Союзе, я напечатал на Западе \"Архипелаг ГУЛаг\". И \"Голос Америки\", собственно говоря один диктор \"Голоса Америки\", немедленно взял и прочёл кусок из \"Архипелага\" по радио. И тут же московское радио закричало, что \"Голос Америки\" не имеет права вмешиваться во внутренние дела Советского Союза, что это портит международный климат. И что же сделал \"Голос Америки\"? Отстранил диктора от той работы и с согласия Госдепартамента запретил чтение \"Архипелага ГУЛага\" для России! Даже более того: в течении нескольких лет запрещали по \"Голосу Америки\" цитирование Солженицына, чтобы только не повредить коммунистической пропаганде. Значит: книга моя написана для русских, на Западе её читали в миллионах экземпляров, а для нашей Родины её не должны читать! Потому что иначе \"Голос Америки\" испортит отношения с Советским Союзом. Вот таким вот образом затыкается информация для нашей страны. Я хотел бы не потерять нашей линии и поговорить об общем состоянии народа, для которого ведётся радиовещание.

В город с собой он захватил, помимо Владимира, ещё двух дворовых.

По мнению Евгения Петровича, украденные вещи так или иначе должны будут очутиться на толкучем рынке. По ним дворовые смогут обнаружить вора.

Да, важно узнать: какова жизнь в Советском Союзе?

На Морской в доме дяди он застал только работавших там мастеровых да дворника.

Батурин, оказывается, эту ночь даже не ночевал дома. Впрочем, по словам дворника, он и вообще последнее время появлялся здесь редко.

Мы 65 лет работаем почти бесплатно. 65 лет работают в семье и отец, и мать, и их совместная зарплата недостаточна, чтобы содержать семью. Их труд никогда не оплачивался выше десяти или двадцати процентов его стоимости. Все эти излишки забираются государством для того, чтобы готовить вооружения и нападения на другие страны на Земле. Мы, в нескольких поколениях, голодаем 65 лет! Это уже становится близко к физическому вырождению. Нас отравляют алкоголем. Женщины несут нагрузку, которую не могут вынести мужчины, двойную нагрузку. У нас резко падает рождаемость и резко повышается детская смертность. Мы отравлены и физически, и морально. Физически отравлены, потому что все военные производства делаются без всякой охраны окружающей среды, никто не контролирует, как отравлена вода, как отравлен воздух. Мы отравлены морально, потому что 65 лет в нас внедряют коммунистическую ложь. Всё это вместе приводит народ в состояние, близкое к смерти, к духовной и физической смерти. Отбита всякая память о том, какое у нас было прошлое, какая у нас была история, и особенно история последнего века. История последнего века особенно опасна для коммунистов, потому что она их враг. Тот, кто знает историю перед революцией, и самой революции, и после революции, - тот уже освободился от коммунистов. Но коммунисты тщательно уничтожают все следы истины, чтобы мы ничего не знали о себе. Я бы вот с чем сравнил: когда в сталинские времена арестовывали вместе отца и мать семьи, то маленьких детей отправляли в детский дом, заменив им фамилию, так что они уже никогда не знали, чьи они дети, какое у них происхождение, какое у них прошлое. Вот в таком состоянии находится наш народ. Он лишён памяти о себе самом. Наш народ подобен смертельно больному, который лежит на ложе и умирает, а американское радиовещание подобно вошедшему визитёру, не доктору, а визитёру, который пришёл очень довольный собой, весёлый, прекрасно одетый, садится и начинает: \"я тебя сейчас забавлю, сейчас я тебе расскажу, сколько у меня костюмов, как я одеваюсь, какая у меня прекрасная квартира, какие вещи я купил недавно, как я замечательно храню свои деньги, как я прекрасно провожу время, а хочешь, я тебе попляшу?\" - и начинает перед ним плясать разные пляски. Вот так ведётся сегодня радиовещание Америки на Советский Союз.

Евгений Петрович, несколько раздосадованный этой неудачей, остался ждать посланных на рынок дворовых.

Мысли упорно отказывались принять своё обычное, всегда такое успокоительное и занимательное для Евгения Петровича течение, путались, перескакивали с одного предмета на другой. Было скучно, и занять себя было решительно нечем.

Иными словами, вы говорите, что содержание наших передач для тех, которые так угнетены, только показывает им мир, в котором они всё равно не могут жить, и ничего не даёт, чтобы утолить их духовную жажду, для того чтобы противостоять гнёту своего правительства?

Через час примерно, без звонка, со своим ключом, по чёрному ходу вернулся Батурин. Он не предполагал застать здесь господ, потому что в столовую, где сидел Евгений Петрович, вошёл, не снимая цилиндра и легонько посвистывая.

Увидев молодого барина, он нисколько не смутился, с чувством никогда не покидавшего его достоинства снял шляпу и молча поклонился.

И не только так, не только так. Да, не даёт ничего, чтобы утолить нашу духовную жажду. А вместо этого с чужого голоса нам читают нотации, как понимать мiр, - самоубийственная позиция для радиовещания. Ведётся пропаганда, как всё понимать с либерально-демократической точки зрения, но всякая пропаганда нам уже опротивела за 60 лет. И это ещё одна сторона. Это главная сторона для нашего народа, но есть другая сторона, наиболее важная для вашего народа. Ваше радиовещание даёт картину, не соответствующую духовной картине жизни ваших людей. Ваше радиовещание ведётся так примитивно, что оно даёт ложную картину относительно вашей страны, оно берёт самое поверхностное, пошлое. И, таким образом, у нас, у нашего народа, создаётся об американском народе мнение ниже, чем американский народ того заслуживает. Невероятное количество дребедени наполняет ваши радиопередачи. Если говорить, например, о \"Голосе Америки\", то можно перечислить столько передач, просто нельзя понять, зачем Америка тратит на это деньги, вместо того, чтo надо было бы передавать. Ну, например, я скажу: ведётся три отдельных программы джаза, это не три повторения одной программы, а три отдельных программы джаза. Потом отдельная программа поп-музыки, отдельная программа танцевальной музыки и отдельная молодёжная программа, в которой это всё повторяется. Это такое заблуждение: что, может быть, вот эта публика, которая интересуется джазом, она на какие-нибудь пять минут включит раньше или выключит позже и послушает ещё что-нибудь, кроме этого джаза. Но дело в том, что та очень узкая прослойка у нас, которая интересуется джазом, она не нуждается в ваших программах, вот этих, которые глушат, потому что к их распоряжению все мировые программы джаза, которые никто не глушит. Они прекрасно их слушают. Таким образом, вы не привлекаете никакой публики к себе, но вы только тратите драгоценные часы радиовещания на дребедень, на пустоту. Или, например, спорт. С большой важностью, с большой серьёзностью вы передаёте программы о спорте. Но спорт - это любимая тема советского радио, это единственная тема, которую советское радио охотно внедряет в нашу молодёжь. Потому что в Советском Союзе спорт играет роль опиума для народа. Он отвлекает от того, чтобы молодёжь задумалась о своём положении, о происхождении своего народа и о политике. И вот всей этой пустотой занимаются ваши радиопередачи. Хуже того, находится время для того, чтобы передавать программу \"хобби\". Это передача, которая может вызвать у советского слушателя только отвращение, только негодование, выключить приёмник и больше не слушать, только презрение к этому радиовещанию, потому что рассказывают о том, как бездельники, у которых много времени, собирают этикетки от чего-нибудь или пустые пивные бутылки. Ну, это совершенно ужасно! Или подробно обсмаковывают удобства международных путешествий. А всё это время можно было бы потратить на драгоценные для нас передачи, которых и не думает передавать ваше радиовещание, особенно - исторические и религиозные.

— Где ты пропадаешь, Батурин? — поднимая на него глаза, спросил Самсонов.

Иными словами, содержание наших программ на Советский Союз неприятное, раздражает людей, не учитывает положения у вас, и мы не делаем того, что Америка должна была бы делать для подавленного народа?

— А вот-с, изволите ли видеть, — не спеша, всё с тем же несмущающимся видом отвечал тот, — знакомого одного в отъезд провожал, так что у него и переночевал. А что, Николай Александрович сегодня сюда не собирались? — спросил он через минуту, переходя к окну и пробуя только сегодня, очевидно, повешенные занавеси.

— Не знаю, — рассеянно отмахнулся Самсонов, — Что у нас на даче произошло, ты разве не слыхал?

Я суммирую это так: ваше радиовещание не даёт той духовной помощи, в которой наш народ нуждается. Это - одна сторона. Вторая сторона - вы подаёте себя ниже и более незначительными, чем вы есть на самом деле, то есть вредите сами себе. И в-третьих, вы ограничиваете даже простую информацию о событиях, которые происходят сегодня. Во внешнеполитических информациях вы очень щепетильно обходитесь с источниками, вот как с Афганистаном. А в том, что касается внутреннего положения Советского Союза, вы сосредоточились только на том, что дают диссиденты из Москвы. Если завтра диссидентское движение окончательно разгромят, то вы эту информацию вообще потеряете. Но есть огромные области информации о Советском Союзе, в которых мы нуждаемся, ваше радиовещание таких сведений или не имеет, или не желает пускать, за недостаточной проверенностью. И что даётся взамен? Взамен этого широко, непомерно широко передаются новости о еврейской эмиграции из Советского Союза. То есть целыми получасами передаются интервью с новыми эмигрантами: как им нравится Америка, как они устроились, сколько они зарабатывают, как они обставляют свой дом. В этом всём плохого нет, кроме того, что это непомерно раздуто и заменяет собой внутреннюю информацию о Советском Союзе. И какие чувства это может возбудить у советского слушателя? - раздражение. Никто из советского населения не может уехать на Запад. Уехать на Запад может только некоторое количество евреев. Зачем же хвастаться, как они хорошо устроились, зачем раздражать тех, кто там остался?

— А что-с?

Самсонов вкратце рассказал о покраже и посмотрел на дворецкого.

Наши передачи, значит, раздражают население рассказами о том, как нам хорошо живётся, потому что остальные не могут выехать.

Не сразу, всё с тем же невозмутимым видом, очевидно только хорошо взвесив и расценив всё сказанное, Батурин проговорил:

Это бестактно. Наши хотят, чтобы им рассказали, как стоит у нас рабочий вопрос, в каком положении находятся рабочие у нас в стране, - об этом ваше радиовещание не передаёт. В каком положении находится наше крестьянство, - об этом никогда не передают. Состояние советской провинции. Какая жестокая обстановка в Советской армии. В армии же слушают радиопередачи, там же много радиоприёмников коротковолновых. Но об этом всём никогда не передают. Да ваши станции и не хотят об этом знать. У нас есть ещё потрясающие проблемы, например с инвалидами. У нас инвалидов Отечественной войны убирают из общества, чтоб их никто не видел, ссылают на отдалённые северные острова, - инвалидов, тех, кто потерял здоровье в защите родины. Инвалидов преследуют, стесняют. Об этом ничего по радио нет. Рассказывают о счастливых беглецах, как хорошо устроились те, кто бежали от этого всего.

— Сейчас, конечно, сказать ничего невозможно. Однако, как и вы, я полагаю, Евгений Петрович, что не иначе как кто-нибудь из своих.

Что насчёт Советской армии? Вы говорите, что у них есть радиоприёмники, которые они могут слушать, а мы не стараемся с советскими солдатами снестись. Есть ли потенциальная возможность разложения? Потому что говорят, что войска, посланные в Афганистан, отказываются стрелять в мусульман, в гражданское население?

С этими словами он вышел.

К сожалению, вы никогда не интересовались внутренним положением советского рабочего, советского крестьянина, советского военнослужащего. Все они находятся под страшным давлением, и никогда ваше радиовещание не занималось тем, чтобы исследовать это, получить такую информацию и передавать. Повторяю, в эмигрантской прессе сейчас очень много такой информации, и это можно было бы всё передавать в СССР, без большого труда, но это может нарушить политику Госдепартамента, московские руководители вдруг рассердятся на Госдепартамент и вдруг откажутся покупать у вас самую передовую электронику, без которой они жить не могут. Вот чего вы боитесь!..

Посланные на базар вернулись не скоро. Владимир, запыхавшийся, с взволнованным видом приблизился к барину.

— Ну что, Владимир, ничего не нашли?

— Ничего-с, но имеем сильное подозрение.

Самая большая потребность нашего народа - ощутить себя, кто он. Если бы эти тридцать лет вы помогали бы нашему народу вспомнить, кто он есть, стать ему духовно на ноги, - вся мировая обстановка сегодня была бы другая. У нас растоптана вся ближайшая история и искажена до неузнаваемости, она вся пропитана пропагандой. Я очень хочу, чтобы американский телезритель представил себе это, это трудно представить. Наш рядовой гражданин, по сути, ничего не знает: какие причины вызвали революцию; как революция происходила, каким образом это всё перешло к большевикам под тоталитарное господство; какие грандиозные были народные движения против большевиков и все подавлены, как террористически уничтожалось наше крестьянство и рабочий класс. Мы нуждаемся в правде об этом. И если бы нам дать это знание, мы стали бы духовно независимы от нашего правительства, - и те, кто состоят в гражданской жизни, и те, кто находятся в армии. Но общие цели и общие программы вашего радиовещания ведутся идеологами, которые, к сожалению, находятся под влиянием мифов, ложных мифов о России. Скажу, что в первом происхождении этих мифов находим Карла Маркса. Маркс провозгласил, что русский народ, вообще как таковой, русский народ является \"реакционным\". И отсюда пошло: \"реакционна\" вся русская история, \"реакционна\" монархия, \"реакционны\" русские традиционные представления, \"реакционны\" большинство русских деятелей, \"реакционна\" даже наша религия - православие. И идеологи вашего радиовещания вот что делают: они проходят как автоматной очередью по нашей истории, они простреливают две трети всех исторических фигур, какие у нас были, в боязни, чтобы кто-нибудь не остался \"реакционный\". Если только о каком-нибудь русском деятеле какой-нибудь американский журналист, один, или один второстепенный американский учёный, один раз сказал, что тот \"реакционер\", - тот русский деятель или мыслитель выбрасывается из истории, его больше нету. Парадоксально. Идеологи вашего радиовещания подают руку коммунистам. Коммунисты борются с нашей исторической памятью, и ваше радиовещание борется с тем же. Вот, я не могу пропустить самый ближайший пример: вот недавно, в этом сентябре, было семьдесят лет со дня смерти, со дня убийства крупнейшего русского государственного деятеля XX века, премьер-министра Столыпина. Мало того, что сам акт его убийства открыл террор XX века, но этот человек сумел за 5 лет Россию из полного хаоса и развала поднять к, цветущему состоянию. Так вот, две ваших радиостанции, находящихся под разным руководством, - радиостанция \"Свобода\" и радиостанция \"Голос Америки\" - одинаково зарезали передачу о Столыпине, юбилейную передачу. Была подготовлена на \"Свободе\" прекрасная передача, её запретили без всяких разговоров и объяснений. А в \"Голосе Америки\" на днях было объявлено восьмиминутное чтение из моей главы о Столыпине. Передача была уже объявлена по радио, и её тут же зарезали. Это показывает, что дело не в отдельных администраторах, а дело в руководящей идеологии вашей.

— На кого?

— На Михаила Ивановича.

Как бы ни относиться к Столыпину, одни считают его либералом, другие считают его консерватором, - но это крупный государственный деятель России, как же можно подвергать его цензуре? Я хотел бы обратить внимание на поразительный факт, что американское радиовещание, обе радиостанции, независимо одна от другой, производят цензуру, причём цензуру предварительную, и даже с таким скандальным обстоятельством, что объявляют уже слушателям, что передача пойдёт, а потом её снимают. Радиостанция \"Свобода\" в этом году ввела предварительную цензуру только исключительно русских ведущих передач, причём предполагают увеличить бюрократическую надстройку, ввести целые советы консультативные, и только для цензуры. Это не умещается в голове. Увеличить расходы, укрупнить организацию - для цензуры.

— Никак вы с ума сошли! Из ненависти к Батурину вы готовы Бог знает что на него придумать. С чего ж вы его подозревать вздумали?

Перейдём к состоянию религии в Советском Союзе. С 1917 года подавляло ли советское правительство религию? Хотят ли они уничтожить духовные истоки, уничтожить дух?

— Вот, извольте видеть, нам дворник сказал: здесь он почти не ночует. — Владимир говорил полушёпотом, словно боялся, что его могут подслушать. — Значит, как вы нам приказали, мы живым манером и отправились на толчок. Только туда приходим, как вдруг Михаил Иванович сам своей персоной к нам и идёт навстречу. Вы, говорит, что тут делаете. А мы отвечаем, что так, мол, прогуливаемся да кстати пришли посмотреть, не попадутся ли посходнее манишки, вот Алексею нужны. А он нам и говорит: врёте вы всё, не манишки вы пришли сюда искать, а у вас покража была. Вы думаете, не знаю? Сколько раз вам, дуракам, говорил. Были б поосторожнее, и воровства бы не случилось.

— Когда это было? — удивлённо перебил Самсонов.

Весь марксизм основан на ненависти к религии, и Ленин, придя к власти, это кажется парадоксальным, не видел более опасного врага, чем русское христианство, и он нанёс бешеные удары, уже Ленин, а потом это продолжалось при Сталине, при Хрущёве, и при Брежневе продолжается то же самое, несколько в разных формах. Русское православие пережило за эти 65 лет свою Голгофу. Мы испытали гонения, которые превосходят объёмом все гонения на христианство в античные века. Были приняты бескрайние усилия, чтобы полностью уничтожить христианство в России, выкорчевать его из памяти и из сердец. Это последовательная политика советского правительства, и вот она приводит сегодня к тому, что десятки миллионов людей вообще не имеют возможности бывать в храме. Многие живут так, что до ближайшего храма 300 миль, то есть они могут поехать, ну, ребёнка окрестить, а в воскресенье они съездить туда не могут. Наше население сердечно нуждается в том, чтобы по радио слушать церковные службы, чтобы отмечались по радио наши праздники христианские, чтобы объяснялись богослужебные особенности, термины, чтобы какая-то передача была для детей, наиболее в СССР лишённых религии. Этого всего нас лишила коммунистическая власть, а ваше радиовещание, ваши идеологи, исходя из глупой мысли о \"реакционности\" русского христианства, ведут ту же самую коммунистическую линию, опять они смыкаются с коммунистами плотно. То есть там у нас христианство давят, и ваши здесь стараются всеми силами сжать и вытеснить русское православие.

— Да час назад, пожалуй, не меньше. Мы потом ещё по толкучке прохаживались, как вы приказали, только ничего не обнаружили…

Вам, наверное, смешно, когда вы слышите, что Картер, например, сказал: он думал, что может Брежнева обратить в христианство.

— Странно, странно, — задумчиво и вполголоса произнёс Евгений Петрович. — Зачем же ему понадобилось делать передо мною вид, что ему ничего не известно?

Ужасно!.. Так вот, ваши радиопередачи все 30 лет направлены на то, сознательно направлены, планомерно, чтобы не дать русскому православию подняться и стать организующей общественной силой в России.

— И то странно, Евгений Петрович, — живо подхватил Владимир, — ему-то откуда вызналось, что у нас покража? Мы ведь никому не сказывали. Да и откуда такая великая милость: «Чай пить ко мне, — говорит, — приходите». Никогда допрежь этого не бывало.

Давайте кратко поговорим о положении в Польше сегодня, потому что в Польше есть организованное инакомыслие, противостояние правительству. Как вы думаете, сколько помог этому польский Папа?

— Ну, что ж теперь-то думаете делать? — нетерпеливо спросил Самсонов.

— А вот вы уж нам дозвольте. Он у любовницы своей эти ночи ночевал. Нам это от дворника известно. Мы её адрес знаем. Дозвольте у ней обыск сделать.

Польский Папа чрезвычайно воодушевил поляков. Но, кроме того, католическая Церковь никогда не была так разгромлена, как наша православная. Я ничего не знаю о польских передачах американского радиовещания. Я допускаю, что они были великолепны, допускаю, что они поддерживали польское католичество, укрепляли его. Но для русского народа радиовещание ведётся прямо противоположно, то есть вы как будто бы нарочно задались целью, чтобы не создать у нас польской ситуации, чтобы у нас не могло быть такой силы Церкви и такого церковного объединения, как в Польше.

Минуту он колебался. Безупречная репутация Батурина исключала возможность какого бы то ни было подозрения, однако то, что рассказывали дворовые, если и не было прямой против него уликой, то, во всяком случае, оставить его свободным от подозрений уже не могло.

В Польше - пример хороших радиопередач: в соединении с Церковью, под покровительством такого лидера, как Папа. Я хотел бы спросить вас об информации из Ватикана: они подозревают, что Советы, Кремль участвовал в покушении на жизнь Папы.

— Ну хорошо, — сказал после краткого раздумья Самсонов. — Я вам не только позволю обыскать квартиру его любовницы, но дам вам в помощь полицейского, которого сейчас вытребую.

«Как сильно в подлых людях чувство мести», — устало подумал Самсонов после их ухода.

В чём можно не сомневаться: в том, что польский Папа чрезвычайно мешал и мешает советским коммунистам одним своим существованием.

Вы бы не удивились, что через сеть террористов они узнали о турке, который хотел убить Папу, и Советы сказали своим агентам...

III

Что вообще мировой терроризм направляется Советами, я в этом не сомневаюсь, да.

На этот раз Владимир появился уже без всякой осторожности.

Я хотел бы подытожить всё, что сказано. Мы не говорим о бoльших затратах, мы говорим об изменении принципиального подхода к управлению и содержанию \"Голоса Америки\" и радиостанции \"Свобода\". Когда у нас были выборы, в прошлом году, мы выбрали человека, который ясно, очень чётко стоит по отношению к советскому правительству, это нельзя подвергать сомнению. Он говорил о Советах, что они оставляют за собой право делать любое преступление, лгать, обманывать, чтобы достичь мирового владычества. Ясно, что президент Рейган понимает советский подход. Видите ли вы изменения в нашем подходе к радиопередачам на СССР за последний год?

— Нашли, нашли! — задыхаясь, кричал он ещё на пороге.

Президент не мог успеть с этим за один год, при множестве отраслей такого грандиозного государства, как Соединённые Штаты. Поэтому до радиовещания, видимо, руки его ещё не дошли. И парадоксально, я должен сказать: наоборот, в этом 81-м году произошёл на радиостанции \"Свобода\" крутой поворот к худшему. Всё, что шло годами к худшему, ещё резко повернулось известным меморандумом, который принят к руководству на радиостанции \"Свобода\". И если не остановить этого развития, то они развалят окончательно русскую секцию \"Свободы\". Я не стану говорить о пятнадцати национальных передачах радиостанции \"Свобода\", которых я не знаю, но шестнадцатая, для русских, сегодня настолько уже доведена до вырождения, настолько плоха, что если ещё продолжать в том направлении, то лучше её вообще упразднить. Потому что она больше вредит отношениям русского народа с американским.

— Где нашли? Что?

Вы подчеркнули, что, если бы 30 лет тому назад мы вели себя по-другому, мы бы, может быть, предупредили Третью мировую войну. Но в октябре 81-го года мы говорим, что ничего не изменилось, что всё только к худшему. Неужели слишком поздно, если мы изменимся, или действительно Третья война неизбежна?

— Всё, Евгений Петрович, всё, как есть всё. У его любовницы было спрятано на чердаке да на печке. Она было нас и впускать не хотела, да квартальный приказал, отворила. Ну уж и кричала, и срамила нас, и Михаилом Ивановичем стращала! Но мы всё же во всех уголках перешарили, — нет ничего. Ну, думаем, плохо наше дело…

Латинская пословица говорит: dum spiro - spero, пока живу - надеюсь. Да, 30 лет упущено, но это не значит, что не нужно начать сегодня. Мы не знаем, какие сроки нам ещё отпущены историей, и, может быть, ещё можно сделать многое, если приняться за исправление вашего радиовещания активно. Я подчёркиваю, что говорю сейчас не об увеличении финансирования, а о том, что надо сменить принципиальную установку, протрезвиться, прийти в себя.

— Да постой, расскажи толком. Как же это так? Неужели Батурин? — всё ещё не веря этой новости, перебил его Самсонов.

То есть именно для советского народа передачи мы должны изменить? Но мы должны тоже, мне кажется, изменить подход нашего правительства по отношению к торговле с Советским Союзом, не давать им передовую электронику, которую они используют для вооружения против Запада, ведь это продолжение политики Рузвельта.

— Вор, он самый и есть, грабитель, Евгений Петрович. Дрянь, думаем, дело совсем выходит, а делать нечего, уходить нужно, да спасибо Алексею. «Дай, — говорит, — последним делом на печке покопаюсь». А печка-то всего на четверть от потолка. Влез он на стул да руку туда запустил, однако рукой до конца не достаёт. «Дай, — говорит, — какую ни на есть палочку». Стал он палочкой-то ковырять, что-то и отозвалось. Он пуще, да и вытащил копилку, что в кабинете на столе стояла, только разломанная она, да и без денег. Ну уж я более ничего и дожидаться не стал. Оставил их там с квартальным, а сам скорее к вашей милости.

Мы сегодня сосредоточились на проблеме радиовещания, а в общем виде я сказал: да, была одна историческая ошибка, когда вы отдали половину Земли. Не повторите сегодня этой же самой ошибки и доверием к Китаю не отдайте второй половины Земли, ибо сейчас главную угрозу во внешней политике нынешней американской администрации я вижу в доверии её к Китаю. Это невозможно! Это совершенно те же самые коммунисты, те же самые методы и то же самое уничтожение.

— Не может быть! — воскликнул поражённый Самсонов.

— Вот вам крест, Евгений Петрович!

Вы сказали, что, с тех пор как вы уехали из Советского Союза, вы сохраняете вашу мечту вернуться в Россию. Время проходит, и ваше правительство не меняет своей политики, ваша надежда, может быть, сейчас падает?

И Владимир, выпучив на угол глаза, стал быстро креститься.

Вы знаете, нет, надежды не падают. Я, может быть, Бог даст, ещё какое-то время поживу. А минувшее время я не потерял, всё время неотрывно пишу. Сейчас я кончаю эпопею об истории революции 17-го года. А кроме того, писатель всегда имеет тот запасной выход, что если не вернётся он сам на родину, то вернутся его книги.

— Да постой ты, — раздражённо отмахнулся от него Евгений Петрович. — Как же это? Не может быть… Батурин, фаворит дяди, всем обеспеченный и облагодетельствованный… Батурин, двадцать пять лет беспорочно прослуживший в полку…

Ваши книги, \"ГУЛаг\" и другие, запрещены по каким-то причинам нашими радиостанциями. Если эта политика изменится, то помогли бы вы как-то изменить содержание радиопрограмм для советского народа?

В маленькой проходной буфетной, соединявшей столовую с залом, раздались неторопливые и спокойные шаги.

Я сегодня сказал многое из того, что нужно сделать. Но я думаю, что все силы и возможности - в руках вашей администрации.

Евгений Петрович кинулся к двери.

Я думаю, что большинство людей, которые будут смотреть эту программу, будут поражены, что наше правительство не хочет, чтобы ваши слова были услышаны вашим народом, это не Советский Союз, а наше правительство не допускает. Особенно когда цензура в нашем же правительстве, которое делает это только потому, что они боятся огорчить и рассердить советских лидеров. Большинство из наших слушателей будут не только поражены или шокированы, а захотят узнать, почему это так и почему это продолжается. Выступая на такой программе, вы должны знать, что она доступна среднему человеку в нашей стране, широкому кругу средних людей, и даёт им информацию, которой они никогда раньше не имели.

Батурин, невозмутимый, как всегда, и серьёзный, вошёл в столовую.

— А вчера ты где ночевал? — чувствуя, что бешенство душит его, закричал Самсонов.

Я понимаю. Я буду очень рад, если мы посодействовали выяснению обстановки.

Лёгкая усмешка пробежала по лицу Батурина. И эта-то усмешка вместе с презрительным спокойствием больше всего бесила Евгения Петровича.

Телеинтервью с конгрессменом Лебутийе об американском радиовещании на СССР (12 октября 1981). - Записано телекомпанией NBC в Вермонте 12 октября 1981. Передано в программе \"Tomorrow\" 27 и 28 октября сокращённо, двумя 15-минутными отрывками. Полный русский текст (с магнитной плёнки) появился в нескольких эмигрантских изданиях, см., например, \"Русскую мысль\", 19.11.1981. Имеется также ряд англоязычных публикаций, в частности - в \"National Review\" (Нью-Йорк), 30.4.1982, откуда были перепечатки в Австралии и Канаде.

— Я ужо вам докладывал, — спокойно проговорил Батурин. — Знакомого провожал. И ту, то есть позапрошлую, ночь ночевал там же.

— Лжёшь. В ту ночь ты был и воровал у нас на даче.

— Это неправда-с, — невозмутимо и не отводя взгляда, сказал Батурин. — Кто это вам сказал?

— А вот…

У Евгения Петровича не хватало слов. Спокойствие Батурина доводило его бешенство до последних пределов.

— Запираться нечего. Все украденные вещи найдены у твоей любовницы.

У Батурина только усмешка ещё шире раздвинула губы.

— Покажите мне их, коли найдены, где же они?

В этот самый момент под окном затарахтели извозчичьи дрожки. Владимир рванулся к окну.

— Приехали, Евгений Петрович, квартальный с людьми нашими. И всё покраденное при них.

Батурин даже не пошевельнулся.

— Ну что, и теперь запираться будешь? — грозно обратился к нему Евгений Петрович.

— Нет, — отвечал тот, не отводя своего насмешливого и пристального взгляда. — Теперь уж запираться нечего. Украл так украл

— Да что ты каменный, что ли? — бросился к нему Самсонов — Совесть, совесть куда ты дел, мерзавец? Своего же благодетеля обокрасть решился? Командира, с которым служил? Да знаешь ли ты, что теперь пойдёшь на каторгу? И службу и крест, и доброе имя не пожалел?!

— Что тут долго разговаривать, — усмехнулся развязно Батурин. — Коли попался, так уж, значит, так тому и быть. Отправляйте куда следует.

Тут и Евгений Петрович не мог уже больше сдержать себя.

— Долой с него всё господское платье! — затопал он ногами, и шпоры, как бубенчики, залились несмолкающим весёлым звоном. — Надеть на него какой-нибудь армяк да отвести в часть. Слышите?

Дворовые, до сих пор стоявшие молча, как будто только того и ждали.

— Вот, Михаил Иванович, каких камердинеров себе заслужили, — издевались они, срывая с него сюртук и жилет.

Батурин с презрительной и недоброй усмешкой оглянулся кругом, пошевелил губами, как будто собирался что-то сказать, но так ничего и не сказал. Покорно позволил снять с себя платье, покорно дал связать руки и так же, как и всегда, только, может, высокомернее и презрительнее, поклонившись, со связанными руками, на верёвочке, позволил увести себя из комнаты.

Вся эта история расстроила и утомила Евгения Петровича.