– Майк! Майк! – кто-то тряс его за плечо. – Сынок, ты в порядке? – Знакомый голос смутно пробивался через звон в ушах. – Ты меня слышишь? Майк!

Старый Джеймс перевернул его на спину, и Майк затряс головой, пытаясь прийти в себя.

– Слышу. – Он протер рукой забитые пылью глаза. – Что это было? Я видел в окне торнадо!

– Это он и был. – Старик ухватился за перевернутый шкаф, поднялся на ноги и протянул ему руку.



…со стороны взлётно-посадочной полосы, уходящей вдаль, с огромной скоростью мчался огромный торнадо.



Куэрри разорвал вырезку на мелкие клочки и бросил их на пол. Он сказал:

– Откуда он здесь взялся?! – Майк встал и окинул взглядом превратившийся в свалку заснеженных обломков офис. – Я думал, здание рухнет! – Он принялся пробираться через перевернутую мебель и разбитое офисное оборудование к окну. – Джеймс, ты посмотри на это!

— Дорога сейчас проезжая?

Аэродромный комплекс лежал в руинах, сметенный ударом стихии. Верхние этажи были полностью разрушены, от диспетчерской вышки остался зазубренный обломок метров пяти высотой, всё вокруг было усеяно обломками зданий, измятой техникой и размозжёнными телами. В установившемся полнейшем безветрии с неба на землю медленно падали крупные хлопья снега.

— Когда я уезжал из Люка, была проезжая. А что?

– Майк, сынок, помоги-ка мне! – Джеймс безуспешно пытался сбросить выломанную оконную раму с опрокинутого шкафа. – Здесь становится холодно, а в этом шкафу мое снаряжение!

— Тогда я возьму грузовик.

– Твое снаряжение? – Майк налег на раму, упираясь ногами в разбитый стол. – Арктическое? Ты хранишь его в офисе? – Рама поддалась и сползла на пол.

— Куда это вы?

– Где ещё мне его хранить? – Старик распахнул лопнувшую пластиковую дверцу и вытянул из шкафа пухлый одежный чехол. – Если я здесь бываю чаще, чем дома? И потом, дома у меня нет зарядного устройства, а элементы питания всегда должны быть заряжены, это тебе известно!

— Побеседовать кое о чем с Рикэром. Неужели вы не понимаете, отец, что его надо заставить замолчать? Так дальше не может продолжаться. Я борюсь за свою жизнь.

Он расстегнул чехол, достал снаряжение и принялся сноровисто одеваться, словно последний раз делал это вчера.

— За жизнь?

– Снаряга, конечно, старая, не чета твоей, – хмыкнул Джеймс, накидывая на голову капюшон, – но всё ещё исправная! Я даже починил шину обогрева левой ноги, чтобы протез не замерз в случае чего! – Он издал полубезумный смешок, глядя на ошарашенного Майка, прицепил к поясу валяющийся неподалеку ледоруб с дарственной гравировкой и закончил: – Настоящий полярник – полярник навсегда! Пойдем, пора выбираться отсюда, сынок, кому-нибудь может понадобиться наша помощь!

— Да, за жизнь здесь. Это все, что у меня теперь есть. Он устало опустился на кровать.

До лестницы они добрались не сразу. Стены второго этажа, на котором располагался офис Гуманитарной Миссии, выдержали удар торнадо, но внутри всё оказалось разбито и превращено в хлам. Оказавшись на лестничной площадке, они услышали доносящиеся снизу голоса, и Джеймс окликнул находящихся на первом этаже людей. В ответ раздался лязг пистолетных затворов.

Он сказал:

– Не двигаться! – Один из телохранителей Лив, со следами крови на рассеченном лбу, выглядывал из-за перил с оружием в руках. – Бросайте оружие!

— Я так долго сюда добирался. Если придется уезжать отсюда, куда я денусь?

– Лив! С тобой всё в порядке?! – Майк рванулся было вниз по лестнице, но Джеймс схватил его за локоть.

Отец Тома сказал:

– Если этот маньяк сделает хоть шаг в мою сторону – убейте его! – взвизгнула Лив. – Стреляйте! Слышите?! – Она вцепилась в руку другому охраннику: – Откройте дверь! Немедленно!

— Да, для хорошего человека слава — вещь нелегкая.

– Сэр! Медленно отойдите назад! – приказал телохранитель, взяв Майка на прицел. – Не делайте резких движений! Иначе я буду вынужден применить оружие!

— Я совсем не такой, каким вы меня считаете, отец. Поверьте же мне! Неужели вам тоже надо все исказить? Мало, что ли, Рикэра и того, другого? Я приехал сюда не из добрых побуждений. Я забочусь только о себе и всегда заботился только о себе, но даже себялюбец вправе искать хоть каплю покоя в жизни.

– Дверь завалило снаружи, – ответил ей второй охранник, склоняясь над лежащим без сознания телом своего товарища. – Мы вызовем помощь, как только наладится мобильная связь!

— Ваша скромность поистине достойна удивления, — сказал отец Тома.

– Так вызывайте же! – истерично воскликнула она. – Чего вы возитесь с этим болваном? Вы что, врач?! Вызывайте помощь! Сейчас же! Звоните моему отцу, пусть пришлет сюда вертолет…

– Пойдем отсюда, сынок. – Джеймс плавно, но настойчиво потянул за собой потерявшего дар речи Майка. – В другом крыле здания есть ещё одна лестница. Попробуем выйти там. Здесь мы ничего, кроме пули, не получим. Пойдем!

ЧАСТЬ VI

Он увел Майка с лестничной клетки, и четверть часа они пробирались через полуразрушенное здание. Второй выход оказался наполовину завален обломками, но его двери выломало стихией, и им удалось выползти наружу. С обратной стороны превратившегося в заснеженные руины аэродромного комплекса их взорам открылось жуткое зрелище: вдали из-за горизонта возвышался огромный вьюн беснующихся воздушных потоков, бушующих над городом.



– Второй метеоспутник не выдержал двойной нагрузки. – Хилари, одетая в длинный зимний пуховик, сидела в тесном для её массивного тела кресле и куталась в одеяло. В руках у неё была небольшая железная кастрюля с только что вскипяченной талой водой. – Что-то там сгорело у него в потрохах, и Полярный Круг вышел из-под контроля. Торнадо сошли со своих обычных путей и помчались в область теплого давления или низкого воздуха, я уж не помню точно. По Ти-Ви объявили тревогу, велели взять теплую одежду и укрыться в подвальных помещениях. Сказали, что времени мало, что торнадо идут через всю страну. Я только успела взять деньги, накинуть пуховик и выбежать в подъезд, как всё запрыгало, дом затрясся, начался жуткий грохот! От нашего дома остались только стены, как меня не задавило обломками – это просто чудо! Если бы не вы, я так бы и осталась лежать там, пока не замерзла насмерть! Что же теперь будет?

Глава первая

Они нашли Хилари случайно, когда спустя четыре часа после удара торнадо по Аэродромному комплексу смогли добраться до Нью-Вашингтона. Выбравшись из офисного здания, Джеймс разыскал уцелевший ангар аэродромных служб, в котором обнаружился грузовик-снегоочиститель. Около часа они бродили вокруг развалин, собирая выживших, после чего температура воздуха понизилась до минус тридцати трех, и Джеймс велел всем забираться в кузов и укрыться кто чем может. Майк, не проронивший после произнесенных Лив на лестнице слов и десятка фраз, попросил Джеймса заехать за ней. Старик нехотя согласился, но ни Лив, ни её телохранителей у первого выхода они не нашли, лишь на снегу отпечатались свежие следы больших колес, не то грузовика, не то автобуса.

– Они уехали, пока мы лазали по развалинам, – заявил старый полярник. – Похоже, брать с собой кого-то ещё мисс Шекельсон не собиралась. – Он увидел понурый взгляд Майка и махнул рукой: – Ладно, какая теперь разница… Дольше здесь оставаться нельзя, если похолодает ещё сильнее, можем до города не доехать, грузовик не приспособлен к морозам ниже минус тридцати девяти, что-нибудь откажет, и застрянем посреди трассы. Надо ехать сейчас, пока ещё всё работает. В городе найдем спасателей и отправим их сюда. У них должна быть спецтехника.

Шестьдесят километров до Нью-Вашингтона ехали часа два, трасса была сильно захламлена обломками, вырванными с корнем деревьями и разбросанными автомобилями. Несколько раз им приходилось цеплять тросом преградившее путь препятствие и оттаскивать его грузовиком в сторону. По мере приближения к городу становилось ясно, что торнадо прошел прямо через него, вызвав огромные разрушения. По многим улицам проехать оказалось невозможно, и грузовик долго петлял, выискивая дорогу. Наконец им удалось добраться до одной из городских больниц. Она представляла собой плачевное зрелище, но два первых её этажа уцелели, и выживший медицинский персонал организовал там пункт оказания помощи пострадавшим. Со всех сторон туда стягивались уцелевшие люди, и разрозненные представители экстренных служб наскоро объединяли добровольцев в спасательные команды. Джеймс отдал им грузовик и сообщил о ситуации с аэродромным комплексом, но один из немногих спасателей, закутанный в обрывок брезента поверх униформы, лишь с прискорбием покачал головой:

– Я даже не знаю, когда кто-нибудь сможет дотуда добраться! – Он кивнул на сгрудившихся вокруг костров, замерзших, полураздетых людей, жмущихся ближе к огню, мимо которых в разрушенную больницу на руках тащили раненых. – Мы оказались не готовы к такому! От нашего офиса остались одни обломки, технику завалило, больше половины сотрудников погибло. Нам самим сейчас помощь очень бы пригодилась. Как только наладим связь, попробуем выяснить, что к чему. Я даже не знаю, кто сейчас командует, где президент и есть ли поблизости спасательные отряды, укомплектованные техникой! Ваш грузовик сейчас как нельзя вовремя, на нем мы сможем вывезти из завалов больше пострадавших. Я понимаю ограниченность ваших возможностей, но из всех нас вы наиболее подготовлены для работ на морозе. Вы можете возглавить одну из спасательных команд?

1

– Может быть, позже. – Майк отрицательно покачал головой. – Мне необходимо разыскать свою мать. Она должна была быть дома, когда произошло всё это. Я должен её найти!

Мари Рикэр перестала читать «Подражание Христу», как только увидела, что муж заснул, но вставать со стула было все еще опасно, это могло разбудить его, да и кто знал — вдруг он притворяется и хочет застичь ее врасплох? Ей уже слышался его укоризненный голос: «Неужели ты не могла один час бодрствовать со мной?» — ибо иной раз подражание Христу заводило ее супруга довольно далеко. Его пустопорожнее лицо было повернуто к стене, глаз не видно. Она подумала: пока он хворает, можно не говорить ему, и это не будет нарушением долга, потому что больных нельзя беспокоить неприятными вестями. Сквозь проволочную сетку в окно потянуло прогорклым маргарином — запахом, который неизменно связывался у нее с супружеской жизнью, а с того места, где она сидела, ей было видно, как в машинном отделении засыпают в топку скорлупу от пальмового ореха.

Спасатель пожелал им удачи, и они с Джеймсом отправились к дому Майка. От двадцатиэтажного строения остался лишь остов в три-четыре этажа, утопающий в грудах обломков, из-под которых приглушенно доносились крики погребенных под развалинами людей. Некоторое время они пытались разбирать завалы, но однорукому парню с ослабленным болезнью здоровьем и одноногому старику, разменявшему седьмой десяток, делать это было крайне тяжело. На улице продолжало холодать, снег всё сильнее засыпал руины, и крики о помощи звучали всё тише и реже. Хилари они нашли совершенно случайно. Майк осматривал развалины в том месте, где ранее находился вход в их подъезд, и услышал её слабый голос, доносившийся из-под двух перекрещенных лестничных пролетов. Как оказалось, она не пострадала в результате обвала, но её грузное, массивное тело было слишком объемисто для того, чтобы самостоятельно выбраться из каменной ловушки. С трудом освободив Хилари, они забрались в пустую квартиру ближайшего полуразрушенного дома, развели костер и закутали её в найденные здесь же одеяла. Джеймс отыскал какую-то кастрюлю, набрал в неё снега и приготовил для Хилари немного кипятка. Пока донельзя замерзшая мать пыталась отогреться, они обсуждали, что делать дальше.

– Надо бы наведаться ко мне домой, там есть кое-какие полезные вещи. – Джеймс огорченно покачал головой: – Вот только идти отсюда слишком далеко.

Ей стало стыдно своих страхов и чувства томительной скуки и тошноты. Она прекрасно знала, что colon не подобает так вести себя, ибо она выросла в колонистской семье. Ее отец служил в той же фирме, что и муж, в качестве, так сказать, странствующего ее представителя, а так как его жена не отличалась крепким здоровьем, он отослал ее рожать домой, в Европу. Мать воевала, не желая уезжать, потому что она была настоящая colon и дочь colons. Это слово, произносимое в Европе так пренебрежительно, считалось у самих colons почетным званием. Приезжая в Европу, они и там держались друг друга, ходили в одни и те же рестораны и кафе, хозяева которых в прошлом сами были colons, и снимали виллы на время отпуска на одних и тех же курортах. Сидя под сенью пальм в горшках, жены ждали, когда их мужья вернутся из страны пальм, они играли в бридж и читали друг другу письма своих мужей, передававших им сплетни из тамошней жизни. На конвертах этих писем марки были яркие, со зверями, цветами, птицами, почтовые штемпеля — с названиями разных экзотических мест. Мари начала собирать их с шести лет, но так как она сохраняла и конверты со штемпелями, то свою марочную коллекцию ей приходилось держать не в альбоме, а в шкатулке. На одном из конвертов стоял штемпель города Люк. Можно ли было тогда предвидеть, что наступит время, когда она будет знать Люк гораздо лучше, чем свою Рю-де-Намюр!

Он пошевелил ножкой от стула горящий посреди комнаты костер и бросил в него пару деревянных обломков. Разгоревшиеся языки чадящего пузырящейся на обломках краской пламени вяло поползли вверх, пуская длинные тени по стенам полутемной квартиры.

С нежностью, вызванной чувством вины, и даже не побоявшись разбудить мужа, Мари вытерла ему лицо носовым платком, смоченным в одеколоне. Она считала себя только подделкой под colon. Это было все равно что изменить своей стране — грех особенно тяжкий, когда твоя страна так далеко и ее предают поруганию.

– Пока не восстановят электричество, ничего хорошего ждать не приходится, – флегматично продолжил он. – Полярный Круг пропал, стало быть, к нам явился Холод. Температура будет быстро падать. Топливно-энергетическая система Новой Америки не рассчитана на работу при температурах менее двадцати градусов ниже ноля. Двести лет назад здесь всё строили с поправкой на экстремальные ситуации, но с тех пор города сильно разрослись, население страны увеличилось на четверть, и при строительстве новых районов никто не хотел нести лишние расходы. Да и неизвестно, в каком сейчас состоянии всё то, что устанавливалось два века назад! Так что воды, тепла и света не будет ещё долго. Остается рассчитывать на то, что правительство быстро мобилизует все силы и вскроет стратегические резервы. Но когда придет помощь – я не знаю, зато Холод будет здесь уже к рассвету.

Из сарая вышел рабочий и помочился у стены. Повернувшись, он поймал на себе ее взгляд. Но, разделенные всего несколькими ярдами, они смотрели друг на друга точно в телескопы, с огромного расстояния. Она вспомнила завтрак у моря, и бледное европейское солнце на воде, и ранних купальщиков, а отец учил ее, как на языке монго «хлеб», «кофе» и «джем». Кроме этих трех слов, она ничего больше на языке монго не выучила. Но «кофе», «хлеб», «джем» — разве таким запасом обойдешься? У нее и у этого человека нет средств общения друг с другом, она даже не может выругать его, как выругали бы отец и муж, пустив в ход понятные ему слова. Он повернулся и ушел в сарай, а она снова почувствовала, как одиноко живется, когда изменяешь этой стране colons. Если б можно было попросить прощения у старика отца, который жил там — дома; не ставить же ему в вину все те марки и почтовые штемпеля. Ее матери так хотелось остаться с ним. Она не понимала, как ей повезло, что у нее было слабое здоровье. Рикэр открыл глаза и спросил:

– Это верно, – кивнул Майк. – А вместе с Холодом всегда приходят голодные твари. Если мы не подготовимся к их появлению, нас просто сожрут. Здесь оставаться нельзя, нам необходимо место, где можно запереться, как в бункере. И нужна еда, дрова и оружие. Предлагаю засесть в подвале продуктового магазина, тут неподалеку есть один!

— Который час?

– Нет, это не выход, – не согласился старик. – Все, кто уцелел, захотят сделать то же самое. Еда у людей закончится быстро, и уже завтра на развалинах магазинов начнется мародерство. Народ будет грызть друг другу глотки за кусок замерзшего гамбургера, это не Реактор, тут каждый сам за себя, в этом я успел убедиться за последние тридцать лет! До момента, когда правительство возьмет ситуацию под контроль, доживут не все, это однозначно. Горстке полицейских и спасателей, замерзающих посреди десятков голодных людей, порядок не обеспечить. Завтра на улицах начнется стрельба и хаос.

— Что-то около трех.

– Что же нам делать? – испуганно воскликнула Хилари. – У нас даже нет оружия! Я видела на улице перевернутую полицейскую машину, там может лежать ружье!

Он тут же заснул, не услышав ответа, а она так и осталась сидеть у его постели. Во дворе к сараю задним ходом подавали грузовик. Он был до верху нагружен пальмовыми орехами, которые шли и под пресс и в топку. Орехи были похожи на ссохшиеся человеческие головы — урожай дикарского побоища. Она попыталась читать дальше и не смогла — на «Подражании Христу» сосредоточиться было трудно. Раз в месяц ей присылали очередной выпуск «Мари Шанталь», но читать их приходилось тайком, когда Рикэр был занят, так как он относился с презрением к тому, что у него называлось «дамским чтивом», и осуждал пустую мечтательность. А что ей было делать, как не мечтать? В форму мечтаний облекались надежды, но она прятала их от него, как прятали на себе ампулы с ядом бойцы Сопротивления. Ей не верилось, что это конец — так и будешь стареть, без людей, с глазу на глаз с мужем, так и будет запах маргарина, черные лица кругом, двор, заваленный металлическим ломом, и жара, влажная жара. Она ждала каждый день: вот по радио раздастся какой-то сигнал и пробьет час ее освобождения. И иногда ей казалось, что ради освобождения она не отступит ни перед чем.

– Когда ударит за минус пятьдесят, толку от него будет не много. – Джеймс покачал головой: – Стрелковое оружие изготавливается из закаленного металла, а он при очень низких температурах становится хрупким. Спусковые рычаги, тяги, ударники, элементы затвора – всё это может разрушиться, как только ты начнешь много стрелять. Так что первые очереди надо делать короткими, чтобы разогреть винтовку. Опять же, на сильном морозе смазка густеет, и подвижные части застревают, начинаются задержки и отказы при стрельбе. Если ты заносишь оружие с холода в тепло, на оружии выступает конденсат. Не только снаружи, везде. Когда ты выйдешь обратно на холод, он заледенеет, и подвижные части заклинит льдом. Поэтому мы в Реакторе вообще не забираем винтовки из вездеходов, если из них не стреляли, а те, что хранятся в бункере, всегда находятся в защитных герметичных чехлах. Кроме того, если при стрельбе винтовка попадает в снег, то из-за разницы температур некоторые металлические и пластиковые части могут деформироваться. Особенно магазины и пластиковые рукоятки, они вообще трескаются на запредельном холоде. Ну и снег, опять же, если в ствол попадет, то растает и превратится в воду. А она вступает в реакцию с остатками сгоревшего капсюльного пороха и микрочастицами оболочки пуль, остающимися и на внутренней поверхности металла, и в порах, и в трещинах, и даже на гладких поверхностях. То же касается и затвора, газовой камеры, поршня затворных рам или механизмов помпового взведения. Из-за этого оружие начинает ржаветь. Но самое плохое, что, как только за него вновь берется Холод, вся эта гадость замерзает и расширяется в своих трещинках, распирая их изнутри. Это быстро приводит металл к потере прочности. Ты начинаешь стрелять при минус шестидесяти с гаком, и оружие может разрушиться прямо в твоих руках!

Старый полярник с любовью погладил висящий на поясе ледоруб и красноречиво усмехнулся:

«Мари Шанталь» доставляли наземной почтой, выпуски запаздывали на два месяца, но это было не важно, ибо романы с продолжениями, как и прочие виды литературы, — ценности непреходящие. В том, который она теперь читала, одна девушка пришла в «Salle Privee» в Монте-Карло и поставила 12 000 франков, последние свои деньги, на цифру 17. И вдруг чья-то рука протянулась из-за ее плеча и, не дожидаясь, когда шарик остановится, переставила жетон с цифры 17 на 19. Не прошло и секунды, как шарик упал в ячейку под цифрой 19, и девушка оглянулась — кто же он, ее благодетель?.. Но узнать это можно будет не раньше, чем через три недели. Он ехал к ней почтовым пароходом вдоль Западного побережья Африки, но и добравшись до Матади, еще долго-долго будет плыть оттуда рекой. Во дворе залаяли собаки, и Рикэр проснулся.

– Я уж и не помню всего, там много тонкостей, но зачастую именно эта вещица является самым надежным оружием! Вот почему Бюро всегда имело на вооружении особые арктические винтовки и пулеметы. Там и конструкция специальная, и стволы зашиты в защитные кожухи, и пули особенные, и капсюли у нас электрические. Кое-где мягкие углепластики вместо резины и твердых пластиков, ну, ещё какие-то хитрости. Это так же, как с двигателями, – мы используем только электрические, потому что жидкое топливо замерзает прямо в баках и обогрев не спасает.

– Но в Нью-Вашингтоне никогда не было холодно… – Где-то далеко громыхнул выстрел, и Майк затих, прислушиваясь. Выстрелы повторились дважды, и всё стихло. – Здесь нет ничего, что было бы приспособлено к Холоду. Наверное, всё это имеется в каких-нибудь стратегических запасах, но я понятия не имею, где они расположены.

— Посмотри, кто там, — сказал он, — Но в дом не пускай.

– Как стемнеет, пойдем к центральному офису Полярного Бюро! – решительно заявил Джеймс. – Там есть перевалочные склады, в которых должно что-то быть. Если где-то и можно раздобыть арктические винтовки, снаряжение, сухие рационы и вообще всё, что очень скоро нам пригодится, то только там! К тому же туда наверняка будут стекаться полярники, и мы сможем объединиться со своими. Им я доверяю, в отличие от толстозадых офисных слизняков. А одиночке с Холодом не совладать, ледяная пустошь мгновенно сожрет любого громилу, будь он хоть трижды рейнджер!

– Почему ночью? – удивился Майк. – Может, лучше дождаться утра? Будет не так холодно.

Она услышала, как во двор въехала машина. Должно быть, это представитель пивоваренного завода — одного из двух, которые конкурируют между собой. Каждый из них по три раза в году объезжал дальние поселения и, созвав жителей во главе с вождем, угощал всех бесплатно пивом своего завода. Считалось, непонятно почему, что это мероприятие должно способствовать увеличению спроса.

– Именно поэтому! – Старик хитро ощерился. – Ночью приморозит ещё сильнее, и любителям пострелять в двух безоружных калек и одну пожилую женщину будет не до прогулок по свежему снегу в их смешных пуховичках! У нас перед ними преимущество. – Он похлопал рукой по своему арктическому снаряжению: – Мы пройдем куда угодно, даже не включая обогрев, снаружи всего лишь… – Джеймс бросил взгляд на вшитый в рукав термометр: – …минус сорок два!

Когда она вышла во двор, «сушеные головы» лопатами сбрасывали с грузовика. В кабине небольшого «пежо» сидели двое. Один был африканец, второго она не могла разглядеть, потому что солнце, бившее в ветровое стекло, ослепило ее, но она услышала, как он сказал:

Он бросил в костер очередную порцию обломков и поднялся, глухо скрипнув протезом:

— Мои дела здесь много времени не займут. К десяти поспеем в Люк.

– Пошли, мы должны подыскать для твоей матери несколько одеял. Ей переход до Бюро достанется нелегко, но оставлять её одну здесь мы не можем. Никто не знает, что будет завтра.



Она подошла к дверце кабины и увидела, что это Куэрри. Ей вспомнилась позорная сцена несколько недель назад, когда она в слезах бежала к своей машине. Ту ночь она провела в лесу у дороги, предпочитая быть изъеденной москитами, чем встретить кого-нибудь, кто, может быть, тоже презирает ее мужа.

Она подумала с чувством благодарности: «Сам приехал. Тогда у него было просто дурное настроение, это cafard[50] в нем говорила, а не он». Ей захотелось пойти к мужу и сказать ему, что приехал Куэрри, но она вспомнила: «В дом не пускай».

Глава девятая

Куэрри вылез из грузовика, и она увидела, что бой, который приехал с ним, увечный. Она спросила:



— Вы к нам? Мой муж будет очень рад…

Вездеход на воздушной подушке, настороженно вращая из стороны в сторону пулеметной турелью, обогнул заваленные трехметровыми снежными шапками развалины многоэтажки и двинулся по снежной целине сквозь россыпь торчащих из бесконечно белой поверхности остовов зданий. Майк внимательно смотрел в перископ, разглядывая занесенные до третьего этажа строения. Где-то под ними, под шестиметровым слоем снега, была дорога, но теперь это было совершенно не важно. Важно было не угодить в пустоты, образовавшиеся на месте обрушившихся крыш невысоких зданий, полностью занесенных снегом. Утром двухнедельный снегопад пошел на убыль, видимость улучшилась, и Профсоюз постановил выслать патруль для выяснения обстановки. Общий уровень снежного покрова повысился ещё на два метра, и надо было смотреть в оба, если не хочешь, чтобы этот патруль стал для тебя последним.

— Я еду в Люк, — ответил Куэрри, — но сначала мне нужно кое-что сказать мосье Рикэру.

– Что там видно, сынок? – Сидящий за штурвалом Джеймс обернулся к Майку: – Место вроде подходящее. Останавливаемся или отойдем ещё дальше?

Он чем-то напомнил ей мужа — иногда у него бывало точно такое же выражение лица. Если ту оскорбительную фразу ему продиктовала cafard, значит, он и сейчас во власти этой cafard.

– Пока вроде чисто, – ответил тот. – Следов нет, поверхность нетронута. Но дома совсем заледеневшие, нигде не вижу ни дыма, ни пара. Сколько за бортом?

Она сказала:

– Минус пятьдесят три по Цельсию. – Старик бросил взгляд на приборную панель. – Ты прав, если где-то там жгут костер, должны быть хоть какие-то признаки. Но попробовать стоит. Вдруг они забились слишком глубоко. Фил! Пускай ракету! А я подам сигнал. Может, кто и появится.

— Муж болен. К нему нельзя.

Третий член экипажа, крепкий молодой парень, слез с сиденья пулеметчика и открыл один из люков. Он высунул наружу руку с ракетницей и выстрелил в воздух. Огненный шарик бодро взмыл в небо и завис на высоте птичьего полета, медленно опускаясь вниз. Джеймс надавил на клаксон, и морозный воздух прорезала громкая сигнальная сирена. Четверть часа они стояли на месте, периодически подавая сигналы, но к вездеходу так никто и не вышел.

— А мне нужно. Я потерял три дня на дорогу и…

– Похоже, здесь тоже пусто, – заключил старик. – Я думаю, нам стоит доехать до угла третьей авеню и тридцать второй улицы и попытаться ещё раз. Если никого не найдем, будем возвращаться.

— Скажите мне. — Он стоял у дверцы кабины. — Разве через меня нельзя передать?

– Может, не стоит? – усомнился Майк. – Это прямо на границе с территорией Гангстеров. Можем попасть под обстрел, как в прошлый раз. Если вездеход повредят, на снегоступах отсюда до Бюро не дойдем, перестреляют на открытом месте!

— Нет, женщину я не смогу ударить, — сказал Куэрри. Судорога, вдруг передернувшая ему рот, поразила ее. Может быть, он пытался смягчить свой ответ, но от этой улыбки его лицо показалось ей еще уродливей.

– А ты наблюдай внимательнее, чтобы они не застали нас врасплох! – посоветовал Джеймс. – Нам всё равно нужно знать, живы они или нет. Главное, не подпустить их близко, а там Фил справится, он у нас в этом деле спец! Да, Фил?

– Да, сэр! – подтвердил пулеметчик. – Мы ни разу не видели у них гранатометов, а пули этому броневику не страшны, если сохранять дистанцию хотя бы в сотню метров.

— И только за этим вы и приехали?

– Тогда едем! – решил старик и повел вездеход через погребенный под снегом мертвый город.

До нужного места добрались без происшествий и простояли там полчаса, подавая звуковые сигналы и пуская ракеты.

— Более или менее, — сказал Куэрри.

Но к вездеходу так никто и не вышел, вокруг не было ни людей, ни членов местной криминальной банды. Майк повращал перископом и констатировал полнейшее отсутствие всякой жизни.

– Странно как-то, – задумчиво произнес он. – Полярный Круг разрушился месяц назад, а мутанты до сих пор не добрались до нас. Неужели вокруг Новой Америки меньше мутантов, чем в Могильнике? Я вот думаю, может, их вообще больше нигде нет? Может, там место проклятое?

— Тогда пойдемте.

– Не думаю. – Джеймс скептически наморщил старческий лоб. – Скорее, их пугают торнадо. Они ходят здесь слишком часто, и потому зверьё избегает наших мест.

Торнадо действительно пересекали город с регулярным постоянством, каждые три дня, словно по графику. Один парень из научной команды объяснял это работой ХААРПа. Гигантская антенна продолжает работать в режиме минимальной мощности, и слабая накачка ионосферы ведется постоянно, каждый раз заново создавая Полярный Круг. Но без метеоспутников её силы слишком мало, чтобы удержать исполинские ураганы в узде, и торнадо, едва набрав мощь, срываются с траектории и уходят в область более теплых температур, то есть в Новую Америку. И так будет до тех пор, пока кто-нибудь не запустит ХААРП на полную мощность. Либо через восемь лет во втором энергоблоке Барбекю полностью отработает всё ядерное топливо, и подача питания прекратится.

Она шла медленно, не оборачиваясь. Ей казалось, будто сзади нее идет вооруженный дикарь, которому и виду нельзя подавать, что ты его боишься. Только бы дойти до дому — там она будет в безопасности. У людей их круга драки обычно происходят под открытым небом, кушетки и безделушки не способствуют оскорблению действием. В дверях она чуть было не поддалась искушению убежать в свою комнату, бросив больного на милость Куэрри, но, представив себе, что Рикэр скажет после его отъезда, только покосилась в конец коридора, где была безопасная зона, и, свернув влево к веранде, услышала за собой шаги Куэрри.

– Ага, как же! – не поверил Майк. – Воронки их не пугают, а торнадо пугают! Я в это не верю!

На веранде она заговорила совсем другим, любезным тоном, будто переоделась в парадное платье:

– Да дьявол их разберет, этих мутантов, – отмахнулся старик. – Ну что, прокатимся в глубь территории Гангстеров? Посмотрим, что там? Уж очень тихо в их стороне, обычно они стреляют.

— Не хотите ли вы чего-нибудь выпить?

– Вдруг это засада? – предположил Фил. До ледяной катастрофы он служил в армии пулеметчиком, и в день, когда торнадо разнесли Новую Америку на обломки, находился в отпуске. Его дом стоял в двух кварталах от Центрального офиса Полярного Бюро, и он добрался туда одним из первых. – Они могли специально затаиться! Им известно, что Профсоюз посылает патрули на поиски выживших в каждый штиль.

— В такой ранний час — нет. А ваш муж правда болен?

– Ладно, не будем рисковать, – согласился старик. – Если сами не объявятся, в следующий раз проверим, что там у них. Всё, возвращаемся на базу!

— Конечно правда. Я же вас предупредила. Здесь очень много москитов. Дом стоит слишком близко к воде. Палудрин он перестал принимать. Не знаю почему. Хотя у него все зависит от настроения.

Вездеход развернулся и набрал скорость, ложась на обратный курс. Когда до штаб-квартиры Бюро оставалась половина пути, приникший к пулеметному прицелу Фил насторожился и завертел по сторонам турелью.

— Паркинсон, наверно, здесь и подхватил малярию.

– Майк! – позвал он. – Ты слышишь? Звук какой-то, на вертолет похоже! Проверь небо!

— Паркинсон?

– Вон он, я его вижу! – Перископ выхватил стрекозиный силуэт посреди посыпающего мелким белым песком светлого неба. – С запада летит! В сторону Бюро! Похоже, это замдиректора Коэн!

— Английский журналист.

– Вряд ли он лично здесь появится так рано, – с сомнением ответил Джеймс. – Но вертолет и вправду его. Нам стоит поторопиться, если не хотим пропустить что-нибудь важное.

— Ах, этот! — с брезгливой гримасой сказала она. — Разве он все еще здесь?

Он увеличил скорость, и вездеход, поднимая вокруг себя облако клубящегося снега, помчался к виднеющемуся вдали, полуразрушенному многоэтажному комплексу. Джеймс остановил машину у поста охраны, и Майк распахнул люк.

— Не знаю. Вы же с ним виделись, когда ваш муж направил его по моему следу.

– Продукты привезли? – Он кивнул затянутым в арктическое снаряжение часовым, засевшим за пулеметом в собранном из снега доте. Его поверхность обильно полили водой, и образовавшаяся ледяная толща защищала людей от ветра и маломощных пуль. В первые дни после ледяной катастрофы три десятка полярников, собравшихся в штаб-квартире со всех районов Нью-Вашингтона, вели настоящую войну с бандами мародеров и криминальных элементов. Вскоре к Бюро начали стекаться остатки спасательных команд, уцелевшие полицейские и выжившие горожане. Народу набралось две тысячи человек, и держать оборону стало значительно легче. Потом через город вновь пошли торнадо, зарядили мощные снегопады, температура воздуха продолжила понижаться. Ожесточенные бои сменились позиционным противостоянием: город оказался разбит на территории, занятые различными группировками, каждая из которых выживала, как могла, периодически нападая на соседей.

— Он причинил вам какие-нибудь неприятности? Очень жаль. Я на его вопросы не отвечала.

– Угу, и солярки две тонны! – Часовой указал на прилетевший вертолет, стоящий в глубине обороны недалеко от широких окон третьего этажа, приспособленных под грузовые ворота. Дюжины полторы человек, выстроившись цепочкой, разгружали его трюм, передавая друг другу коробки. В двух шагах от них ещё одна группа людей вытаскивала из вертолета железные бочки и устанавливала их на самодельные сани с широкими лыжами.

Куэрри сказал:

– Раньше обычного! – добавил стрелок. – И сам Коэн прилетел. Неспроста это. Профсоюз собирает всех в главном актовом зале, так что поторопитесь. Похоже, есть важные новости.

— Я, кажется, ясно дал понять вашему супругу, зачем я сюда приехал — чтобы меня оставили в покое. Он навязался мне в Люке. Прислал за мной вас в лепрозорий. Туда же направил Паркинсона. Распространяет обо мне в городе какие-то чудовищные слухи. Теперь эта статья в газете, того и гляди, появится другая. Я приехал сказать ему, чтобы он прекратил это преследование!

Огромный актовый зал располагался на первом этаже штаб-квартиры, ставшем теперь минус вторым от поверхности поглотившего город снега. Внутри находящейся под снежной толщей части здания было значительно теплее, и показания термометра не превышали отметку в минус пятнадцать градусов. Двери в отапливаемые помещения всегда были приоткрыты, чтобы избежать отравления угарным газом, из-за чего их створы покрывал толстый слой наледи. Теплый воздух от костров и электрических обогревателей постоянно утекал из них, но другого способа наладить вентиляцию не было. Оставлять отверстия в потолке и выходящих наружу стенах полярники не решались, опасаясь нашествия мутантов, в случае которого через дыры внутрь последних человеческих убежищ хлынут сотни голодных монстров.

— Преследование?

По периметру актового зала горело несколько разведенных в железных бочках костров, но их огня хватало больше для освещения, нежели для отопления столь крупного помещения. Длинные ряды кресел, некогда имевших повышенную комфортность, а ныне выпотрошенных ради набивки, пущенной на самодельные утеплители, терялись в полумраке мечущихся по стенам теней. В зале собралось почти всё население штаб-квартиры. Основная масса была одета во что придется, зимняя синтетическая одежда сочеталась с шерстяными одеялами, намотанными поверх пуховиков, штанин и обуви. Многие на все это исхитрялись набросить подобие плаща с капюшоном, наскоро сшитого из кусков брезента или рваных частей туристических палаток и пришедших в негодность спальных мешков. Настоящее арктическое снаряжение имелось лишь у пары сотен человек – тех, кому посчастливилось добраться до складов штаб-квартиры в самые первые дни ледяной катастрофы.

Заместитель директора Коэн, облаченный в старое, сильно потрепанное снаряжение, похоже, то самое, что было у него в Реакторе, стоял у трибуны в окружении лидеров Профсоюза и что-то упорно доказывал всем сразу. Впервые замдиректора появился в штаб-квартире спустя неделю после первых торнадо. На вторые сутки выжившим полярникам удалось отыскать на складах уцелевшую радиостанцию, и в эфир был передан сигнал «СОС». В ответ они получили целый поток сигналов бедствия и отчаянной мольбы о помощи. Новая Америка лежала в руинах, свирепые торнадо распавшегося Полярного Круга прошли через всю страну, превратив её в бескрайнее поле обломков. Миллионы людей пали под ударами стихии, в разы большее количество несчастных погибло от резкого наступления холода, голода и хаоса. Никто оказался не готов к катастрофе, и стало ясно, что помощи ждать неоткуда.

— А как это, по-вашему, назвать?

Сплотившиеся у полуразрушенного комплекса Полярного Бюро люди пытались выжить, рассчитывая на собственные силы. Дюжина наиболее опытных полярников взяла на себя роль управляющего органа, получившего название Профсоюз, и принялась налаживать быт и оборону. Имеющееся на складах штаб-квартиры продовольствие, медикаменты, оборудование и топливо пытались беречь, в первую очередь устраивая вылазки к разрушенным магазинам и предприятиям. В кровопролитных стычках с соседними бандами гибли люди, и с каждым днем добывать припасы становилось всё сложнее. Постоянный снегопад и новые торнадо усугубили ситуацию, и очень быстро за пределами Бюро кроме топлива для костров найти что-либо стало невозможно.

— Вы не понимаете. Моего мужа взволновал ваш приезд. Встреча с вами. С кем ему здесь поговорить о том, что его интересует? Почти не с кем. Он очень одинок.

Пришлось использовать оставшиеся на складах запасы. Две тысячи человек ежедневно нуждались в значительном количестве продовольствия, и Профсоюз столкнулся с ужасающей проблемой: менее чем через месяц начнется голод. Радисты вновь просили помощи в радиоэфире, но все усилия были тщетны. С каждым днем на запросы откликалось всё меньше передатчиков, и все они жаждали помощи не меньше. Через несколько дней на их сигнал бедствия откликнулся некто, представившийся Коэном, и запросил подробную информацию о положении дел в штаб-квартире. Ещё через два дня внутри их обороны приземлился вертолет. В нем действительно оказался заместитель директора Бюро Коэн.

Она смотрела на реку, на лебедку парома, на чащу за рекой.

— Когда он увлечется чем-нибудь, ему не терпится завладеть этим. Как дитя малое.

Он сразу объяснил людям, что не сможет никого эвакуировать. Его группа засела в развалинах какого-то промышленного комбината в четырех сотнях километров от Нью-Вашингтона, посреди замерзших сельскохозяйственных полей. Железобетонные подвалы и вертолетный ангар полностью не вмещают даже их самих, и люди Коэна вынуждены жить в ледяных развалинах, через которые проходят жуткие снежные торнадо. В результате многие из них гибнут от переохлаждения и страдают от обморожения. Кроме этого, их развалины постоянно штурмуют банды мародеров и уголовников, жаждущих добраться до заполненных топливом и продовольствием складов. Поэтому у Коэна много раненых, и он просит Профсоюз поделиться некоторыми медикаментами и предоставить хотя бы одного врача, тем более что в штаб-квартире оказалось сразу трое медиков. Взамен он обязуется помогать топливом и продовольствием. Три тонны груза он привез с собой сразу, и каждую неделю будет привозить ещё.

— Я не люблю малых детей.

Врача Коэну отдали, с тех пор он прилетал уже трижды, и с его помощью жизнь начала налаживаться. Проблема голода исчезла, благодаря появившемуся топливу заработали генераторы, раздавая питание на отопительные приборы и зарядные устройства. Несколько оборудованных пулеметными турелями вездеходов на воздушной подушке и пара аэросаней быстро переломила ход вооруженного противостояния с соседними бандами, и даже наиболее многочисленная группировка, называющая себя Гангстерами, предпочла не соваться на территорию Профсоюза, и бои превратились в мелкие пограничные стычки. Главной проблемой оставался Холод. Температура воздуха неуклонно понижалась, отопление требовало всё больше энергии, люди страдали от отсутствия арктической одежды. С этим Коэн помочь не мог, острый недостаток снаряжения его люди испытывали ещё сильнее.

— Единственное, что в нем есть юного… — сказала она, и эти слова вырвались у нее, точно кровь, брызнувшая из раны.

– Майк! Майк! – Хриплый шепот Хилари заставил его завертеть головой. – Я тут! Скорее идите сюда! Вы должны это услышать! – Грузный силуэт матери махал ему рукой из полумрака: – Сюда!

Он сказал:

Замотанная во всевозможное тряпье поверх одежды, дородная Хилари выглядела ещё крупнее, и ей часто доставалось место в последних рядах, пролезть через плотную толпу у неё зачастую не хватало сил. Вот и сейчас она сидела у самого прохода, призывно жестикулируя. Майк и Джеймс заторопились к ней, прислушиваясь к ведущемуся спору.

— А вы не можете внушить ему, чтобы он перестал болтать обо мне?

– …так пусть отправятся туда сами! – возмущался кто-то из Профсоюза. – Если у них всё так роскошно, что они даже построили шаттл! Почему это должны делать мы? Мы тут едва выживаем!

— Я на него никак не влияю. Он меня не слушает. Да и чего ему меня слушать.

– Да поймите же! – терпеливо вещал Коэн. – Там нет специалистов! Ни одного! Никто из них даже не представляет, что такое Реактор! Среди них даже военных нет! Они просто работники аэрокосмического предприятия. Шаттл, о котором идет речь, на момент удара торнадо был почти достроен. Люди, работавшие на заводе, объединились в его корпусах так же, как вы здесь! Они страдают от нехватки продовольствия, у них тоже нет арктического снаряжения, но они готовы закончить строительство шаттла, если кто-то отправится на нем к Реактору и запустит ХААРП!

— Если он любит вас…

– Его не удавалось запустить и тысяче с лишним солдат! – всплеснул руками один из полярников. – А нас тут всего три десятка, включая пенсионеров и инвалидов! Как, по-вашему, мы должны сделать это, мистер Коэн?

— А я этого не знаю. Он иногда говорит, что любит одного Бога.

— Тогда я сам с ним побеседую. И он меня выслушает. Легкий приступ малярии его не спасет. — Он добавил: — Я не знаю, которая его комната, но их в доме не так уж много. Найду.

— Нет! Прошу вас, не надо. Он подумает, что это я во всем виновата. Он рассердится. Я не хочу, чтобы он был сердитый. Мне надо сказать ему одну вещь, А если он будет сердиться, я не смогу. И без того это ужасно.

— Что ужасно?

Она бросила на него отчаянный взгляд. Слезы выступили у нее на глазах и некрасиво, точно капли пота, поползли по щекам. Она сказала:

— Я, кажется, забеременела.

— Я думал, женщины обычно радуются…

— Он не хочет. А предохраняться не позволяет.

— Вы показывались врачу?

— Нет. У меня не было повода для поездки в Люк, а машина у нас одна. Не дай бог, еще поймет, в чем дело. Он обычно только потом интересуется, все ли в порядке.

— А на сей раз не интересовался?

— По-моему, он не помнит, что после того раза у нас с ним опять было.

Куэрри невольно растрогался — какое смирение! Она была совсем молоденькая и очень недурна, но ей и в голову не приходило, что мужчина не должен забывать такие вещи. Она сказала, как будто тем все и объяснялось:

— Это было после приема у губернатора.

— Вы не ошибаетесь?

— У меня уже два раза не приходило.

— Ну, друг мой, в здешнем климате все может быть. — Он сказал: — Вот вам мой совет… как вас зовут?

— Мари.

Из всех женских имен это было самое обычное, но для него оно прозвучало предостережением.

— Да? — живо отозвалась она. — Ваш совет…

— Мужу пока ничего не говорить. Мы придумаем какой-нибудь предлог, чтобы вам съездить в город и показаться врачу. А зря беспокоиться нечего. Вы хотите ребенка?

— Хочу или не хочу, не все ли равно? Раз он не хочет

— Ну, давайте придумаем что-нибудь, и я бы взял вас с собой.

Твен Марк

— Кто его уговорит, если не вы? Он так восхищается вами!

В защиту генерала Фанстона

— Доктор Колэн просил меня получить в городе медикаменты, кроме того, я хотел сделать сюрприз миссионерам, купить шампанского и еще кое-чего к тому дню, когда будем ставить конек на крыше. Так что доставить вас обратно я смогу только завтра к вечеру.

— Ну и что же? — сказала она, — Его слуга лучше меня за ним ухаживает. Он у него давно, раньше, чем я.

Твен Марк

— Я не о том. Может быть, он не доверит мне…

В защиту генерала Фанстона

— Дождей последнее время не было. Дорога хорошая.

— Что же, пойти спросить его?

Перевод В.Лимановской

— Но ведь вы собирались говорить о чем-то другом?

{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.

— Постараюсь обойтись с ним помягче. Вы отняли у меня мое жало.

I

— А как будет интересно съездить в Люк одной, сказала она. — То есть с вами. — Она вытерла глаза тыльной стороной руки, совсем не стыдясь своих слез, как ребенок.

22 февраля. Сегодня - знаменательная дата{298}. Ее настолько широко отмечают всюду на земном шаре, что из-за разницы в поясном времени получилась забавная штука с телеграммами, в которых воздаются почести нашему великому предку: хотя все они были отправлены почти в один час, иные из них оказались вчерашними, а иные завтрашними.

В газетах мелькнуло упоминание о генерале Фанстоне.

— Врач, может быть, скажет, что ваши опасения напрасны. Где его комната?

— Вон та дверь в конце коридора. Вы правда не очень будете его ругать?

Ни Вашингтон, ни Фанстон не были созданы в один день. Материал для их личности копился в течение долгого времени. Костяк сложился из врожденных склонностей человека - вечных, как скала, и не претерпевающих существенных изменений от колыбели до могилы. А моральная плоть (я имею в виду характер) наращивалась вокруг этого костяка и принимала определенную форму благодаря воспитанию, общению с людьми и жизненным обстоятельствам. Если костяк человека от рождения искривлен, то никакие влияния, никакие силы на свете его уже не выправят. Воспитание, общество и жизненные обстоятельства могут послужить ему подпорками, костылями, корсетом, они могут сжать его и втиснуть в красивую искусственную форму, которая сохраняется порой до последнего дня, обманывая не только окружающих, но даже и самого человека. Однако все тут искусственное, и стоит лишь убрать костыли и подпорки, как обнаружится врожденная кособокость.

— Правда.

Вашингтон не сам создавал костяк своей личности, а с ним родился, поэтому не его заслуга, что натура его представляла собой совершенство. Натура, и только она заставляла Вашингтона искать людей, близких ей по духу, и отдавать им предпочтение перед всеми другими; принимать влияния, которые ей нравились и казались достойными, и отталкивать или обходить стороной те, которые были ей не по вкусу. Час за часом, день за днем, год за годом она находилась под воздействием бесчисленных мельчайших влияний и автоматически притягивала и задерживала, как ртуть, все частицы золота, с презрением отбрасывая частицы пустой породы, игнорируя все неблагородное, что соседствует с золотом. У нее была врожденная тяга к благим и возвышенным влияниям, и она радушно принимала их и впитывала; у нее было врожденное отвращение ко всем дурным и грубым влияниям, и она уклонялась от них. Это она подбирала своему подопечному друзей и товарищей, это она подбирала ему влияния, это она подбирала ему идеалы и из тщательно, кропотливо собранных материалов лепила его замечательный характер.

Когда он вошел, Рикэр сидел в постели. Скорбная мина у него на лице была как маска, но при виде гостя он быстро снял ее и заменил другой, выражающей радушие.

А мы воображаем, что это заслуга самого Вашингтона!

– Но вы – профессионалы! – не сдавался замдиректора. – Кроме вас это вообще никому не под силу! Страна лежит в руинах, десятки миллионов граждан погибли, остатки населения раздроблены на отдельные анклавы, медленно умирающие от Холода, голода и болезней. Президент пропал без вести, правительство, наверное, тоже, никто не может сказать, где находятся склады стратегических запасов, это же была государственная тайна! Сейчас конец июля, и температура держится в районе минус пятидесяти пяти. Не мне вам объяснять, что здесь будет зимой! Этот шаттл – это наш последний шанс! Я отдам вам один из двух наших вертолетов. Мы утеплим его и погрузим в шаттл. Вы приземлитесь на безопасном расстоянии от Реактора и на вертолете доберетесь до точки аварийного управления ХААРПом. Спуститесь на тросах и так же подниметесь на борт. Один поворот рубильника, всего один! Уже через семь часов у нас будет стабильный Полярный Круг, спустя сутки начнется потепление, за неделю воздух прогреется до плюс двадцати семи! Мы сможем восстановить Новую Америку и жить, как жили прежде!

— Куэрри? Это вы приехали?

Мы считаем заслугой бога, что он - всемудрый и всемогущий, и воздаем ему хвалу за это, но тут - совсем иное дело. Богу никто не помогал, он не получил своих качеств в дар при рождении, а создал их самолично. Вашингтон же родился с готовой натурой, которая была зодчим его характера, а характер, в свою очередь, был зодчим его великих дел. Если бы я родился с натурой Вашингтона, а он с моей, то весь ход истории был бы другим. Наше право восхищаться великолепием солнца, красотой радуги и характером Вашингтона, но нет оснований восхвалять их за это, ибо не сами они породили источники своих достоинств: солнце - свой огонь, радуга - свет, преломляющийся в дождевых каплях, а отец нашей страны - свою натуру, чистую, разумную, добродетельную.

– Видит бог, что каждый здесь хочет жить, как прежде! – Старый Джеймс, скрипя протезом, пробирался к лидерам Профсоюза через собравшуюся в зале толпу. – Вот только такой способ уже применялся, господин заместитель директора! Военные пытались высадиться на точку аварийного управления с зависших над ней вертолетов, по тросам. Всех насмерть заклевали птицы и доели мутанты, вернулись только двое, на них живого места не было. Я сам видел, как их выгружали из шаттла! Зверьё приняло антенное поле за лес и устроило там логово. Вы посылаете людей на верную смерть! Три десятка человек не успеют даже раскопать вход!

— Я завернул к вам по дороге в Люк.

Так надо ли ценить такого человека, как Вашингтон, если мы не признаем его личной заслугой то, чем он был и что сделал? Обязательно надо, ибо ценность его неизмеримо велика. Благоприятные внешние влияния явились тем материалом, из которого натура Вашингтона вылепила его характер, подготовив его для славных дел. Предположим, что таких влияний не было бы, предположим, что он родился и вырос бы в воровском притоне, - тогда, без подходящего материала, не создался бы характер Вашингтона.

– Это неправда! – горячо воскликнул Коэн. – Такой операции не было, это слухи! Их распускали дезертиры, стремящиеся уволиться из армии любой ценой, лишь бы не спасать родину в битве за Реактор! Военная полиция расследовала это дело и держала меня в курсе. Ещё раз повторяю, не было такой операции, я лично принимал участие в планировании каждой из них как представитель Полярного Бюро. Птицы атаковали солдат, когда те пытались добраться до ХААРПа на снегоходах. Они даже не углубились внутрь антенного поля, зверьё бросилось на них из-под снега, это их излюбленная тактика! Само антенное поле пусто, там мутантов нет. Это известно совершенно точно! Подумайте сами, сектор ХААРП вот уже двести лет не охраняется, и никогда зверье там не селилось, их отпугивает излучение антенн!

— Как это мило с вашей стороны навестить меня на одре болезни.

К счастью для нас и для всего человечества - и для будущих веков, Вашингтон родился в таком месте, где нашлись подходящие влияния и общество, где оказалось возможным наделить его характер самыми прекрасными, возвышенными чертами и где благодаря удачному стечению обстоятельств перед ним открылось такое поприще, на котором он мог полностью проявить свои таланты.

– Но сейчас это излучение минимально, – возразил Джеймс. – И потом, если такой операции не было, то почему? Если всё так просто? Почему эту попытку не предприняли сразу, мистер Коэн?

Куэрри сказал:

Значит, великая ценность Вашингтона заключается в тех делах, которые он совершил при жизни? Нет, они имеют лишь второстепенное значение. Главная же ценность Вашингтона для нас, и для всего человечества, и для будущих веков заключается в том, что он навсегда останется недосягаемо высоким образцом влияния.

– Потому что мы не были уверены в его исправности! – Замдиректора не колебался ни секунды. – После взрыва первого энергоблока система мониторинга точки аварийного управления вышла из строя. Мы не знали, что именно неисправно – данная система или сама точка. Помимо этого там двухметровый слой снега, её ещё предстояло откопать. Позже мы высылали туда ремонтную команду, но она не дошла до места: пройдя три километра, аэросани сломались, вторая машина взяла их на буксир и вернулась. В то время все наши усилия были направлены на освобождение бункера! Там до сих пор томятся люди, и с ними нет никакой связи!

— Я хотел поговорить с вами о дурацком очерке этого англичанина.

– Почему же тогда точкой аварийного управления не воспользовалась научная команда, которая последней обслуживала второй энергоблок? – поинтересовался кто-то из лидеров Профсоюза. – У них же имелся вертолет, специально оборудованный системами утепления и обогрева! Разве не так?

– Я не знаю! – ответил Коэн. – Мы давали им такое указание, я сам лично его давал! Но они этого не сделали. Вернулись обратно и доложили, что у них сломался вертолет! Им даже не удалось привести машину обратно, начала формироваться Воронка, и шаттл ушел в последнюю секунду! Мы после этого собирались отправить туда специальную команду, готовили новый вертолет, но не успели, распавшийся Полярный Круг погубил страну! Но перезапустить ХААРП всё ещё можно!

— Я дал его отцу Тома, чтобы он отвез вам.

Мы складываемся - по кирпичику - из влияний, медленно, но неуклонно наращиваемых вокруг остова нашей натуры. Только так формируется личность, иных путей нет. Любой мужчина, любая женщина, любой ребенок является источником каких-то влияний, не иссякающих ни на час, ни на минуту. Будь то полезные влияния или вредные, частицы золота или частицы пустой породы, человеческий характер все время, непрерывно подвергается их действию. Сапожник способствует формированию характера двух десятков человек, имеющих с ним дело; карманный вор влияет на те пятьдесят человек, с которыми он входит в соприкосновение; у сельского священника таких объектов влияния наберется уже пятьсот; взломщик банковских сейфов оказывает воздействие на сотню своих дружков да еще тысячи на три людей, которых он в глаза не видел; старания известного филантропа и дары великодушного миллионера толкают на добрые дела и побуждают раскошелиться сто тысяч человек, совершенно им незнакомых, - влияя на окружающих, каждый из этих людей добавляет и свой кирпичик к кладке их характера. Беспринципная газета ежедневно ускоряет нравственное разложение миллиона испорченных читателей; наоборот, газета с высокими принципами каждый день помогает миллиону других людей становиться лучше. Грабитель, быстро разбогатевший на махинациях с железными дорогами, на три поколения вперед снижает уровень коммерческих нравов целой нации. Такой человек, как Вашингтон, поднявшийся на самую высокую вершину мира, залитый немеркнущим светом и видимый отовсюду, служит для всех светлым, вдохновляющим примером; его влияние способствует совершенствованию восприимчивых к добру людей и целых народов как в Америке, так и за ее пределами; и срок этого влияния определяется не быстрой сменой поколений, а неторопливой поступью столетий.

– То есть там сейчас под минус девяносто, и это минимум. – Полярник невесело ухмыльнулся. – Раз вам требовалось так долго готовить специальный вертолет. Не считая Воронок, образующихся без всякой системы, и возможности прогнозирования, и мутантов, сделавших Реактор своим домом. Значит, живет теперь в антенном поле зверье или нет, доподлинно неизвестно. И любой, кто полезет к точке аварийного управления, делает это на свой страх и риск!

Глаза у Рикэра блестели, то ли от лихорадки, то ли от радости.

– Я не говорил, что риска нет вообще! – возразил ему Коэн. – Я утверждал и утверждаю, что это наш единственный шанс! И использовать его кроме вас некому! Просто некому, вы – единственные специалисты! Вы – надежда всей Новой Америки, надежда последних детей, замерзающих от холода и умирающих от голода! Вам нужно сделать всего один поворот рубильника, и сюда вернется вечное лето! Мы восстановим страну и отправим к Реактору огромную армию, она сметет всех мутантов до единого! Один раз мы это уже сделали и почти победили, нам просто не повезло!

— «Пари-диманш» буквально расхватали в Люке. Книжный магазин выписал дополнительные экземпляры. А следующего номера, говорят, заказали сразу сотню.

Вашингтон был не только отцом нации, но также - что еще важнее, - отцом патриотизма, патриотизма в самом высоком, в самом лучшем смысле этого слова; и такова была сила его влияния, что этот чудесный патриотизм оставался непомеркшим и незапятнанным целое столетие - без одного года{300}, - и это длительное облагораживающее влияние заложило такие основы порядочности в нашем народе, что сегодня он уже отворачивается от чужеродного, импортированного патриотизма и обращает свои взоры к патриотизму, унаследованному его предками от Вашингтона, к единственному истинно-американскому патриотизму, который выстоял девяносто девять лет и имеет все основания выстоять еще миллион лет. Сомнение в том, справедливо ли поступили Соединенные Штаты по отношению к Филиппинам, все сильнее разгорается в сердцах американцев; за сомнением последует уверенность. Народ скажет свое слово, а воля народа - закон, иного властелина нет на нашей земле; и тогда мы исправим то зло, которое сотворили. Мы перестанем раболепно цепляться за мантии европейских коронованных захватчиков, и Америка сделается опять, как прежде, подлинной мировой державой и самой главной из них всех. Если у нее, единственной, окажутся чистые руки, не замаранные порабощением беззащитного народа, если она отмоет их в патриотизме Вашингтона, - только тогда посмеет она без стыда предстать перед обожаемой Тенью и коснуться края ее одежд. Влияние Вашингтона создало Линкольна и других настоящих патриотов нашей республики; его влияние создало солдат, которые спасли Соединенные Штаты в годы Гражданской войны; и оно будет всегда служить нам защитой и путеводной звездой.

– А если нам тоже просто не повезет? – Полярник посмотрел ему в глаза. – Смерть от холода лучше смерти от клыков мутантов, жрущих тебя заживо!

– Никто не заставляет вас бессмысленно умирать! – Коэн положил руку на сердце. – Я сам полечу с вами! Сам поведу вертолет, если потребуется! И если антенное поле в районе точки аварийного управления окажется заселено мутантами, мы отменим высадку и вернемся!

— Вам не приходило в голову, что мне это может быть неприятно?

Как же должны мы поступать, когда судьба посылает нам Вашингтона, Линкольна, Гранта{301}? Мы ведь знаем, что один яркий образец доброго влияния стоит больше, чем миллиард сомнительных, а значит - мы обязаны беречь это влияние, всеми силами поддерживать его неугасимый, чистый огонь всюду - в детской, в школе, в университете, в церкви, на страницах газет и даже в конгрессе, если только это возможно!

– А как быть с Холодом? – снова встрял старый Джеймс. – Если там минус девяносто? Налетит буран, да что там буран, обычная метель, и на коже будет далеко за минус сто! Ваш вертолет выдержит? Не рухнет людям прямо на головы? А обогрев? Сколько он продержится на сильном ветру? Двухметровый слой слежавшегося за годы снега не расчистить за пару минут! Вход в точку надо ещё найти, проникнуть внутрь и убедиться, что всё исправно. А если не исправно, то отремонтировать, иначе щелкать рубильником можно до посинения! А оно наступит очень быстро, это посинение! От холода! Сколько минут люди продержатся в таких условиях? Вы об этом подумали, господин заместитель директора? – Старик красноречиво постучал кулаком по своему протезу: – Мы не дикари из Сибири, которые при минус пятидесяти в шкурах-безрукавочках разгуливают! Если начнется даже слабый буран, при тамошней температуре все замерзнут заживо прежде, чем пробьются через снег.

— Да, правда, газета не из самых почтенных, но очерк написан в хвалебных тонах. Его даже перепечатали в Италии — представляете себе, что это значит? Говорят, Рим уже послал запрос нашему епископу.

Потребовались врожденные склонности, чтобы возникла основа характера Вашингтона, затем потребовались благоприятные внешние влияния, подходящие обстоятельства и широкое поле деятельности, чтобы личность его приняла законченный вид. То же самое можно сказать о Фанстоне.

Коэн посмотрел на Джеймса, и в его глазах на неуловимый миг мелькнула едва ли не кипящая злоба, мгновенно сменившись подчеркнутой укоризной.

— Рикэр, вы будете слушать меня или нет? Я заставляю себя говорить сдержанно, потому что вы больны. Но этому надо положить конец. Я не католик и даже не христианин. Не радейте обо мне, я не желаю, чтобы ваша церковь принимала меня в свое лоно.

– Что ж, – вздохнул он. – Давайте ничего не будем делать! Будем просто сидеть сложа руки и бояться того, что никем даже не подтверждено. Я радирую на завод, чтобы катились к такой-то матери со своим шаттлом, потому что мы решили спокойно дождаться зимы и умереть от холода. Потому что это менее мучительно, чем рисковать, используя единственный шанс спасти свою страну. Как я вижу, мистер, вам уже немало лет! – Коэн многозначительно прищурился. – Думаю, смерть вас особо не страшит. Но если вам нет разницы, быть Новой Америке вновь цветущей или не быть, то, быть может, объясните это ему? – Замдиректора ткнул рукой в завернутого в целый тюк тряпья ребенка, что удерживала на руках женщина в ближайших рядах. – И ему! – Он указал оторопевшему Джеймсу на ещё одного малыша. – А так же ему и ему, всем им!

II

– Достаточно! – громко произнес лидер Профсоюза, обрывая его на полуслове. – Спокойствие, господа! Хватит эмоций! Тут идиотов нет, все всё понимают, и умирать никому не хочется, ни от Холода, ни в пасти монстров. Ваш план необходимо обдумать, мистер Коэн. Риск слишком велик, но на кон поставлено всё. Нам требуется время, чтобы продумать детали и всё осмыслить. Когда будет готов шаттл?

Рикэр сидел под распятием, и на лице у него была всепонимающая улыбка.

– Через десять дней, если попросить их приступить к работе немедленно, – ответил замдиректора.

\"Война позади\" - так писали газеты в конце 1900 года. Месяц спустя было обнаружено горное убежище побежденного, затравленного, обессиленного, но все же не павшего духом вождя филиппинцев. Армии у него уже не было, республика больше не существовала, наиболее выдающиеся государственные деятели были высланы, генералы сошли в могилу или попали в плен. Память о его благородной мечте сохранится в веках и будет вдохновлять на подвиги более удачливых патриотов; но в тот момент эта мечта была мертва и казалась невоскресимой, хотя сам Агинальдо не мог в это поверить.

– Нам нужна неделя! – потребовал полярник. – Вы можете подождать неделю?

— Я не верю ни в какого Бога, Рикэр. Ни в Бога, ни в душу человеческую, ни в вечную жизнь. Мне все это неинтересно.

И вот его поймали. Об обстоятельствах этого дела сочувственно рассказывает Эдвин Уайлдмен в своей книге \"Агинальдо\". Уайлдмен заслуживает доверия, ибо он правильно суммирует сделанные в свое время генералом Фанстоном добровольные признания. Цитирую (курсив мой):

– Мы все можем ждать вашего решения сколько угодно, – пожал плечами Коэн. – Как я уже сказал, всё зависит от вас. Других полярников у нас нет. Кроме вас сделать это не сможет никто. Я прилечу к вам через неделю, как обычно. Надеюсь, господь даст нам возможность пережить ещё семь дней. Вчера мы похоронили пятерых. Среди них двое детей, совсем маленьких. Умерли от тяжёлого воспаления легких… перед этим наши склады с продуктами и соляркой бессильны.

— Да. Отец Тома говорил, как тяжко вы страдаете в. пустыне.

Он тихо попрощался и направился к выходу прямо через собравшуюся толпу. Внезапно у Майка в голове вспыхнула безумная идея, и он бросился вслед за заместителем директора:

— Отец Тома ханжа и дурак, а я приехал сюда спасаться от дураков, Рикэр. Можете вы обещать, что оставите меня в покое? Если нет, то я уеду. Мне было хорошо здесь до того, как все это началось. Я убедился, что могу работать. Я чем-то заинтересовался, в чем-то принимаю участие…

– Мистер Коэн! Подождите минуту! У меня есть предложение! Мистер Коэн!

— Гении принадлежат миру — такой ценой они расплачиваются за свою гениальность.

\"Вплоть до февраля 1901 года место, где скрывался Агинальдо, не могли обнаружить. Ключ к тайне дало письмо Агинальдо, в котором он приказывал своему двоюродному брату Бальдомеро Агинальдо прислать ему четыре сотни вооруженных людей. Проводником этого отряда Агинальдо назначил того человека, которому было поручено доставить письмо. Приказ был зашифрован, но среди трофеев, захваченных в разное время, оказался код повстанцев. Гонцу внушили новое понятие о его долге (какими средствами - об этом история умалчивает!), и он согласился провести американцев в убежище Агинальдо. Перед генералом Фанстоном открывалась возможность приключений, ни в чем не уступающих тем, о которых пишут в грошовых бульварных романах. Именно такая сногсшибательная авантюра была ему по сердцу. Разумеется, не принято, чтобы бригадный генерал покидал свой высокий пост и превращался в разведчика, но Фанстон славился настойчивостью. Он разработал план поимки Агинальдо и обратился к генералу Макартуру за разрешением действовать. Отказать в чем-нибудь этому дерзкому смельчаку, герою Рио-Гранде, было невозможно; и вот Фанстон приступил к делу, начав с изучения своеобразного почерка Лакуны, повстанческого офицера, о котором шла речь в письме Агинальдо. У Фанстона имелось несколько писем Лакуны, перехваченных незадолго до того вместе с кодом филиппинцев. Научившись в совершенстве подделывать почерк Лакуны, Фанстон написал два письма Агинальдо, якобы от имени этого филиппинца, одно 24-го и другое 28 февраля, - в которых он сообщил, что, в соответствии с приказом, он (Лакуна) посылает вождю часть самых отборных своих войск. Не ограничившись этой ловкой подделкой, Фанстон заставил одного бывшего повстанца, а ныне своего подчиненного написать под диктовку, как бы от собственного имени, письмо к Агинальдо, в котором сообщал, что по дороге отряд внезапным налетом захватил группу американцев и взял в плен пятерых, которых и ведет к Агинальдо, ввиду их особой важности. Это было сделано для того, чтобы объяснить наличие в отряде пяти американцев: генерала Фанстона, капитана Хазарда, капитана Ньютона, лейтенанта Хазарда и адъютанта генерала Фанстона - лейтенанта Китчела.

– Слушаю вас, – тот остановился. – Мы с вами где-то уже встречались, не так ли?

Если уж нельзя было избежать пытки, с какой радостью он взял бы себе в палачи наглеца Паркинсона. В этой расхристианной натуре оставались хотя бы щели, куда изредка можно было заронить семечко истины. Рикэр же точно стена, так вся залепленная церковными объявлениями, что и кирпичной кладки под ними не видно. Он сказал:

– Я Майк Батлер, единственный выживший из последней вахты! Мы с вами ждали эвакуации на нижнем уровне Барбекю! Помните день наступления на бункер, когда образовалась Воронка?

— Я не гений, Рикэр. У меня был кое-какой талант, не очень большой, и я истратил его до конца. Создавать что-нибудь новое мне стало уже не по силам. Я мог только повторять самого себя. И я решил покончить с этим. Видите, насколько все просто и обыденно. Точно так же покончил я и с женщинами. В конце концов существует только тридцать два способа вбивания гвоздей в доску.

– Как тут забыть, – печально кивнул Коэн. – Я вижу, вашу руку врачам спасти так и не удалось. Мне искренне жаль, мистер Батлер. Так что вы хотели предложить?

— Паркинсон говорил мне про вас, что раскаяние…

Ядро фанстонского отряда составили семьдесят восемь человек из племени макабебов, исконных врагов племени тегалогов. Эти смелые, воинственные туземцы охотно приняли участие в осуществлении намеченного плана. В отряд вошли также три тегалога и один испанец. Макабебов одели в старые повстанческие мундиры, американцы же нарядились в поношенную солдатскую форму. Каждый получил винтовку и паек на трое суток. Храбрые искатели приключений отплыли на судне \"Виксберг\", с тем чтобы сойти на берег где-нибудь вблизи Паланана, где скрывался Агинальдо. Их высадили у Касиньяна, недалеко от тайной столицы повстанцев. Трех макабебов, свободно изъяснявшихся на языке тегалогов, послали в город с поручением сообщить туземцам, что они ведут к Агинальдо подкрепления, а также важных американских пленных, и потребовать у местных властей содействия и, в частности, проводников. Вождь повстанцев дал согласие, и скоро отряд, подкрепившись и продемонстрировав американских пленных, начал девяностомильный переход к Паланану, лежащему в прибрежном горном районе провинции Изабелла. По крутым подъемам и каменистым спускам, сквозь густые джунгли, вброд через горные речки и по узким тропинкам, с трудом ступая израненными ногами, брели измученные искатели приключений, пока не иссяк у них запас продовольствия и они не ослабели до такой степени, что не могли больше двигаться, хотя до убежища Агинальдо оставалось всего лишь восемь миль. Тогда к Агинальдо был направлен гонец - уведомить его о местонахождении отряда и попросить продовольствия. Вождь повстанцев не замедлил откликнуться: он прислал рису, а также письмо командиру отряда, в котором приказывал хорошо обращаться с пленными американцами, но оставить их за пределами города. Мог ли даже сам изобретательный Фанстон создать более удачные условия для выполнения своего плана! 23 марта отряд достиг Паланана. Агинальдо выслал навстречу одиннадцать своих солдат для конвоирования американских пленных, но Фанстон и его подручные сумели спрятаться в джунглях, и конвоиры прошли дальше, так как им сказали, что американцы оставлены где-то позади.

– Мы должны связаться с дикарями! – выпалил Майк. – Отправить к ним в Сибирь шаттл! Пусть они помогут нам с Реактором! Они выживают в Холоде без всякого снаряжения, при минус пятидесяти в проруби купаются, спросите Джеймса! Я даже не понимаю, как она не замерзает в одну секунду! Они мороз переносят лучше нашего! И пулеметов у них нет, только стрелы, но они до сих пор живы, значит, со зверьем как-то управляться умеют! Надо с ними договориться! Пусть они включат рубильник, там же много ума не надо, просто рукоять повернуть и всё! Ну, или пусть хотя бы снег разроют и двери откроют, а мы потом просто войдем внутрь и всё починим! Не надо рисковать на Холоде и со зверьём! Пусть они сделают всю опасную работу за нас! Дать им бус и зеркал в десять раз больше, пусть радуются! На них даже продовольствие не придется тратить, они всё равно цивилизованную еду не едят!

— Никогда я ни в чем не раскаивался. Никогда в жизни. Все вы чересчур любите драматические эффекты. Уход от дел, уход от чувств — и то и другое вполне естественно. Вот вы сами, Рикэр, вы уверены, что все еще сохранили непосредственность чувств, что они у вас не поддельные? Вы очень огорчились бы, если б завтра повстанцы сожгли ваш заводик дотла?

– Какие дикари?! – непонимающе поднял брови Коэн. – Какой Джеймс? О чем вы, Батлер?

Фанстон тут же вернулся в отряд и приказал своим головорезам смело идти в город, прямо к штабу Агинальдо. Здесь их встретили выстроенные, как на параде, телохранители Агинальдо в синей военной форме и белых шляпах. Оратор, выступивший от имени прибывших, так хитро провел Агинальдо, что тот не заподозрил никакого подвоха. Тем временем макабебы под командованием испанца заняли выгодные позиции и ждали сигнала. Как только испанец крикнул им: \"Макабебы, ваш черед!\" - они стали в упор расстреливать охрану Агинальдо...

– Джеймс – это я, господин замдиректора! – Старый полярник протиснулся сквозь окружившую их толпу. – Не берите в голову, парень болтает не по теме! Просто раньше я был руководителем Гуманитарной Миссии, наши челноки вели торговлю с дикарями Сибири. Стеклянные бусы и ручное зеркальце в обмен на меха и шкуры диких тварей. Вы, наверное, слышали – «Изделия из настоящих мехов дикой Сибири Дизайнерского дома “Нуар”, и всё такое. Майк до вахты работал у меня помощником, вот и насмотрелся разных фото с пляшущими на снегу полуголыми дикарями. На самом деле из этого ничего не выйдет. До Сибири восемь тысяч километров, челнок летит туда более восьми часов сквозь несколько штормовых фронтов, шаттлы к ним никогда не летали, нет ни маршрутов, ни пилотов, знающих те места. Сами русские совсем одичали, они находятся на первобытном уровне, отказываются от продуктов и медикаментов, берут только никчемные безделушки, да и то, если посылать к ним челноки слишком часто, они их игнорируют. Мы даже их языка не знаем, а на английский они не реагируют, ни на аудио, ни на текст. Ученые считают, что русские вообще утратили письменность. К сожалению, всё это абсолютно нереально. Будь в этом хоть капля шанса, я бы сам предложил организовать полет в Сибирь.

— У меня это не главное в жизни.

Американцы тоже приняли участие в схватке. Два человека из штаба Агинальдо были ранены, но скрылись, а казначей революционного правительства сдался. Остальные филиппинские офицеры бежали. Агинальдо с покорностью принял плен, сильно опасаясь, однако, мести макабебов. Но генерал Фанстон заверил его, что он может чувствовать себя в безопасности. Это успокоило Агинальдо, и он согласился разговаривать. Он был чрезвычайно удручен тем, что попал в плен, и заявил, что ни при каких других обстоятельствах его не взяли бы живым. Эти слова придают еще больше значения подвигу Фанстона: борьба с Агинальдо была трудной, отчаянной и требовала применения особых методов\".

– Восемь тысяч километров? – Коэн невесело покачал головой. – Тут четыреста километров от нас до вас преодолеть огромная проблема, по вертолету постоянно стреляют… Мы не можем рисковать единственным шаттлом ради не имеющей шансов затеи. – Он как-то странно посмотрел на Майка и закончил: – Господа, я вернусь через неделю с обычным грузом. Мы все с замиранием сердца будем ждать вашего ответа. Прощайте!

— И жена у вас тоже не главное. Мне это стало ясно в первую же нашу встречу. Вам нужен кто-то, кто бы спасал вас от того, чем грозит святой Павел, — от разжигания.

Заместитель директора покинул актовый зал, и спустя несколько минут снаружи донесся слабый стрекот улетающего прочь вертолета.

— В христианском браке ничего дурного нет, — сказал Рикэр. — Он гораздо лучше, чем брак по страстной любви. Но если хотите знать правду, главное у меня в жизни — моя вера, и так было всегда.

Некоторые обычаи войны гражданскому человеку не кажутся приятными, но нас приучали к ним столько веков, что мы теперь находим для них оправдание и принимаем без протеста даже такое, от чего на сердце скребут кошки. Все, что сделал Фанстон, кроме одной мелочи, делалось во многих войнах и получило санкцию истории. По обычаю войн, в интересах операции, вроде той, какая была затеяна Фанстоном, бригадному генералу дозволяется (если ему это самому не противно!) склонить гонца на предательство - с помощью подкупа или иным путем; снять с себя почетные знаки различия и выдавать себя за другого; лгать, совершать вероломные поступки, подделывать подписи, окружать себя людьми, чьи инстинкты и воспитание подготовили их для подобной деятельности; принимать любезные приветствия и убирать приветствующих, когда руки их еще хранят тепло дружеских пожатий.