Возможно, сейчас следует аккуратно отшить Ирину Грошеву, даже ценой потери некоторой части репутации. У Калибана — за всю его практику — всего дважды случались провалы, зато каждый из них многократно повторялся потом в ночных кошмарах. Оба раза накладки выходили при работе с женщинами…
Затрезвонил телефон. Калибан некоторое время косился на него, как сорока на серебряную ложку. Потом поднял трубку.
— Нельзя отказываться, — прошелестела Тортила.
Он и сам понимал, что нельзя.
— Решайтесь, Коля, — шептала тем временем старушка, — информация уже идет… Илья Максимов — плейбой, психопат, садист и мазохист в одном флаконе, уезжает к американке, интеллектуалке, ньюс-мейкерше.
— Спасибо, — сказал Калибан.
Плейбои и психопаты никогда его не пугали. Куда труднее работать со скромным педантом — офисной крысой, или банковским клерком, или учителем русского языка и литературы, — в практике Калибана бывали и такие случаи…
— Ну что же, Ирина… — он положил опустевшую трубку на рычаг. — Попробуем решить вашу проблему кавалерийским наскоком, так сказать. От вас, кроме оплаты квитанции и подписания договора, потребуется информация. Кто он, какой он, за что вы его любите, за что он ценит вас, как и почему вы поругались…
— Он все равно не вернется, — жалобно сказала девушка.
— Вернется, — Калибан перегнулся через стол, потянулся вперед и накрыл своей ладонью ее холодную нежную руку. — Верьте мне. Так я зову юриста?
* * *
Два с лишним часа Юриспруда делала свое дело, Тортила — свое, Лилечка носила им обеим чай и кофе, а Калибан томился. Он бродил по кабинету взад-вперед, выходил на улицу посмотреть на «фольксваген-жук» (тот действительно оказался ярко-желтого цвета) и время от времени подключался то к Тортиле, доящей свои неназываемые «источники», то к Юриспруде, объяснявшей новоиспеченной клиентке тонкости предстоящего дела.
— …физическая близость исключена совершенно. Это подстатейное дело, мы всегда четко предупреждаем наших клиентов: во время операции исключена физическая близость с кем бы то ни было…
— Грошева Ирина Валерьевна, — бормотала Тортила, уткнувшись в экран. — Двадцать четыре года. Не замужем. Родители… это сбросим в отдельный файл. Школу закончила с серебряной медалью, три года проучилась на филфаке, бросила. Лошади… в данный момент у нее собственная кобыла на ипподроме, жеребца в прошлом году продали… Подруги. Друзья. Интересы…
— Татьяна Брониславовна, — Калибан чувствовал, что нервничает все больше. — Ее интересы у нее на лбу написаны. Вы мне Максимова добывайте. Это каким же надо быть идиотом, чтобы бросить такую роскошную телку?!
К трем часам дня Юриспруда объявила работу в общем законченной и переслала Калибану договор. Он пробежал его по диагонали — ни поправить, ни улучшить Юриспрудину работу никому еще не удавалось. Веселым голосом объявил подписание; из маленького холодильника, спрятанного под конторкой, секретарша Лилечка извлекла бутылку шампанского.
— Я за рулем, — напряженно сказала клиентка.
— Ира, — Калибан заглянул ей в глаза. — Для пользы дела надо, чтобы сегодня вы не были за рулем. Позвоните кому-нибудь — пусть заберут машину.
Долю секунды они смотрели друг на друга.
— Я боюсь гипнотизеров, — призналась Ирина с нервным смешком.
— А вот это напрасно! — Калибан рассмеялся. — Чего нас бояться?
* * *
День сменился вечером. Лиля принесла обед, а потом и ужин из соседнего ресторанчика. Калибан болтал и смеялся, Ирина, разогретая алкоголем, наконец-то сбросила напряжение. Калибан, уже успевший почитать кое-что про фигуранта Максимова, слушал ее откровения и все пытался понять: чего ему еще надо-то, бывшему стриптизеру?
В десять вечера за Ириной пришло такси, и Калибан проводил ее, еще раз удостоверившись, что между ним и клиенткой установилась «крепкая девчоночья дружба».
Тортила сидела в своей берлоге, жевала бутерброд с докторской колбасой, поглядывала на монитор, где прокручивалась видеозапись какой-то тусовочной вечеринки с Грошевой в главной роли.
— Плохие новости, — сказала Тортила. — Максимов улетел в Анталию и вернется только послезавтра. А после-послезавтра у него самолет в час дня. Такое впечатление, что придется брать его прямо в аэропорту.
У Калибана ослабли колени. Он опустился на вертящийся стул.
— Когда вы узнали?
— Только что. Коля, не волнуйтесь. Экстрим ситуации — он же на пользу. Вы всегда блестяще работаете, когда знаете, что отступать некуда…
— Спасибо, — горестно вздохнул Калибан.
Вошла Юриспруда, остановилась в дверях. Пыль вызывала у нее аллергический насморк, к тому же она по натуре была чистоплюйка.
— Я пойду? — спросила Юриспруда, подчеркнуто обращаясь к Калибану. С Тортилой они вечно цапались, в последний раз, как видно — сегодня утром.
— Иди, — Калибан помассировал шею. — Завтра у тебя отгул.
— Спокойной ночи, — Юриспруда удалилась, покачивая бедрами.
— Курица, — неодобрительно пробормотала Тортила. — Ну ладно, Коля. Что мы имеем?
* * *
— Надо же, — Ирина нервно кусала губы. — У вас тут уютненько…
Маленькая комната, примыкающая к кабинету Тортилы, вся уставлена была вазонами и аквариумами, декоративными фонтанами, статуэтками и прочей дребеденью, призванной отвлекать клиента от главного — от кресла с откидной спинкой. Кресло было сделано на заказ и, по идее, не должно вызывать неприятных ассоциаций с зубоврачебным.
— Садитесь, Ира. Представьте, что вы на приеме у косметолога…
Пока Ирина устраивалась в кресле поудобнее, ерзала и напряженно посмеивалась, Калибан еще раз оценил ее сегодняшний «экстерьер». Он заранее просил, чтобы макияж и одежда не были слишком яркими или, упаси Боже, агрессивными: женственность, благородство, мягкость — и несгибаемая воля, вот на что будем делать акцент…
Он включил музыку:
— Спите, Ирочка. Когда вы проснетесь, он снова будет ваш.
— Правда? — спросила она, совершенно по-детски хлопнув глазищами. — Я… его люблю.
— Он ваш, — Калибан по-отечески коснулся ее плеча.
— А… если я не смогу заснуть?
— Спите, — сказал он повелительно. — Сейчас я буду считать до десяти, на счет десять вы погрузитесь в сон. Раз… два…
Лампы дневного света пригасли. Стена напротив кресла осветилась — и превратилась в экран. Калибан предусмотрительно отвел глаза: все эти качания-бульканья-перетекания из пустого в порожнее нагоняли на него тошноту.
— …Девять… Десять. Вы крепко спите. Вы проснетесь, когда я вам скажу. Не раньше.
Он минут пять постоял рядом, послушал ее дыхание, пощупал пульс. Ирина дрыхла без задних ног, глубоко и безмятежно. Калибан расстегнул на ней блузку, развел края, так что стал виден краешек кружевного бюстгальтера. Вытащил из кармана тюбик с гелем. Смазал розовую кожу (девушка пахла терпкими духами, не навязчиво, но деликатно: чуть-чуть). Внутренне замерев от напряжения, извлек из специальной упаковки полупрозрачный кружок размером со старую пятикопеечную монету. Налепил на клейкое место. Прижал, едва касаясь пальцами.
Музыка в динамике на секунду прервалась.
— Есть контакт, — прошелестела Тортила.
Калибан вышел и плотно закрыл за собой дверь.
В кабинете Тортилы уже стояло, готовое к бою, другое кресло. Совсем не такое комфортное, старое, перенесенное из какого-то разорившегося зубоврачебного кабинета. На подлокотниках, у изголовья, на подставке для ног гроздьями висели провода с липучками.
Калибан снял пиджак, стянул через голову петлю галстука, расстегнул рубашку. Поежился:
— Только включите обогреватель. А то я простужусь, как в позапрошлый раз.
— Я вас пледом укрою, — отозвалась Тортила, возя «мышкой» по коврику.
Калибан разделся до трусов. Сложил одежду на вертящемся стуле. Уселся в кресло. Принялся лепить на себя сенсоры — поверх многочисленных старых отпечатков. Тортила бросила свое занятие и пришла помогать; по тому, как сосредоточенно она сопела, Калибан заключил, что старушка тоже волнуется.
— Татьяна Брониславовна, вы следите за временем?
— Игоря я вызвала на девять, — Тортила глянула на запястье, где красовались круглые «командирские» часы. — У вас будет пятнадцать минут на вживание.
— Мало.
— Кто говорит, что много?
Калибан постарался расслабиться. Тортила заканчивала работу, оснащая нашлепками его шею и голову.
— Тестируем…
Калибан поморщился от зуда. Это был самый неприятный момент в его работе — зудит, и не почесаться.
— Есть контакт. Коля, у вас остается на вживание не пятнадцать минут, а двенадцать…
— Поехали, — Калибан закрыл глаза. — Все едино.
— Пошел разгон, — голос Тортилы изменился, стал грубым, почти басовитым.
Кровь стучала в ушах, будто чугунной бабой разбивали старый дом.
— Пошел процесс. Счастливо, Ко…
Тряхнуло. Ударило, подбросило, он ощутил, что проваливается. Падает в яму без дна. Затошнило, пошли круги перед глазами…
Он вдохнул. Выдохнул. Еще раз. Как тогда, в детстве, когда его вытащили из омута: незнакомые дачники плыли на лодке и вытянули его, а он к тому времени почти не дышал…
— Коля, — голос Тортилы слышался теперь в динамиках. — Двенадцать минут на вживание. Время пошло.
Он открыл глаза. Похлопал веками. Длинные ресницы, ага. И на ресницах тушь.
Он поднял руки, непривычно короткие и легкие. Узкие ладошки… На ногтях — маникюр…
Он взялся за подлокотники и сел. Неосознанно потянулся правой рукой к груди. Нащупал край кружевного бюстгальтера — и круглую нашлепку на гелевой основе.
Застегнул пуговицу. Мелкие, точные движения давались плохо. Хорошо, что Тортила догадалась вызвать Игоря с машиной — еще вчера у Калибана имелось авантюрное желание самому сесть за руль «жука»…
(Ему нравился новый опыт — это было чистое наслаждение исследователя. Ему нравились маленькие пижонские машины и давно хотелось одну такую поводить. Ему хотелось знать «изнутри», как реагируют люди на красивую женщину за рулем. Смешно: в чужом теле, на чужой машине, да на вживание всего двенадцать минут…)
Он спохватился.
Встал. Прошелся. Покачнулся и чуть не упал. Увидел свое отражение в зеркальной стенке аквариума — из-за водорослей выглядывала Ирина Грошева, глаза у нее были обалделые…
Он вышел в приемную, остановился перед большим зеркалом и увидел себя в полный рост.
— Илюша, — сказал хрипловато, но голос Грошевой узнал. — Илюша, давай помиримся…
Тортила выглянула из кабинета. Показала большой палец:
— Ира, вы великолепны. Следите за голеностопом. И поправьте воротничок.
Калибан поглядел на свои ноги, стройные ножки в дымчатых колготках, на десятисантиметровых каблуках. Правая чуть косолапила; вообще-то Калибан специально тренировался, вышагивая на каблуках, но тогда у него были свои собственные мышцы, кости и сухожилия.
Он выпрямился. Закрыл глаза, вспомнил Грошеву: как она ходит… как держит голову… как улыбается, как говорит…
— Татьяна Брониславовна, — услышал он голос Грошевой. — Когда появится такси, вы мне, пожалуйста, сразу сообщите. Я тороплюсь в аэропорт. Это очень важно.
— Обязательно, Ирина Валерьевна, — суетливо включилась в игру Тортила. — Вам осталось восемь минут. Вы можете пока покурить, желательно в туалете, у нас там специально оборудовано место, да…
Калибан вспомнил, что сумочка Грошевой осталась в комнате для клиентов. Вернулся, снял с подлокотника кожаный мешочек с ремешками, заглянул внутрь. Мобилка… (он тут же отключил звонок: на всякий случай). Косметичка… (макияж он решил поправить позже, в машине). Расческа, ключи, в кармане на молнии — кредитная карточка… Немного денег… Пачка бумажных носовых платков… Пачка сигарет и зажигалка. Как она закуривала? Вот так…
Дамочкины сигареты не принесли Калибану ни капли удовольствия. Не докурив, он спустил окурок в унитаз. Некоторое время колебался, пытаясь оценить емкость своего нового мочевого пузыря. Рисковать не следовало: в женском обличье он старался избегать общественных туалетов. Впереди несколько часов… Обойдется или не обойдется?
Он облизнул пересохшие губы, поморщился от вкуса помады и решил проявить мужество. Все равно в отчет для клиентки эта сцена входить не будет.
— …Ирина Валерьевна? — Тортила стукнула в дверь туалета. — У вас все в порядке?
— Я порвала ногтем колготки, — ответил Калибан. — Случайно.
— Ничего страшного, — Тортила старалась держать себя в руках. — У меня есть запасные как раз на этот случай… Выходите.
* * *
Игорь, таксист, работал на «Парусную птицу» два-три раза в месяц и привык уже к нестандартным ситуациям. При виде Грошевой он выпучил глаза — и пулей выскочил из машины, чтобы галантно распахнуть перед дамой дверцу.
— Счастливого пути, — Тортила сунула таксисту заранее оговоренную сумму. — И чтобы никаких пробок, никаких опозданий. Что хочешь делай, хоть взлетай, но чтобы через час были на месте…
— Будем, не беспокойсь, Брониславна, — Игорь сиял.
Первая пробка случилась прямо за углом. Калибан с тоской подумал, что на своей «хонде» он решил бы проблему за три минуты. Было еще время вернуться и взять мотоцикл; Калибан вздохнул и откинулся на спинку сиденья. Еще ни разу за свою практику он не нарушил священной заповеди: во время операции не пользуйся собственными вещами — только вещами клиента.
Кроме того, не в характере Грошевой рассекать на «хонде». Он бы еще в маршрутное такси вломился — на таких-то каблучищах…
— Вы куда-то улетаете? — любезно спросил Игорь.
— Провожаю, — Калибан рылся в дамской сумочке в поисках сигарет. — Одного человека.
— А как ваш Жуир?
— Что?! — Калибан чуть не сломал ноготь, но вовремя опомнился. Жуиром звали жеребца Грошевой, того самого, что был недавно продан. — Да он вообще-то уже не мой, — Калибан наконец-то нашел сигареты и, не удержавшись, закурил не жестом Грошевой — своим собственным. — Продали Жуира. А Гею оставили.
— Жалко, — Игорь охотно развивал тему. — Я думал… Знаете что? Я очень про лошадей читать люблю. Я даже думаю когда-нибудь себе завести. Честно. Мы в детстве, в деревне, столько с лошадьми навозились…
Пробка ползла медленно, но по крайней мере двигалась. Калибан нервно покосился на часы.
— Успеем, — успокоил Игорь. — Не волнуйтесь. Я тут однажды Леонтьева подвозил, так он опаздывал, но мы все равно успели…
Калибан вспомнил, что надо посмотреть на себя в зеркало. Вытащил косметичку; все-таки у Грошевой были очень красивые глаза. И теперешний взгляд Калибана — серьезный и озабоченный — чрезвычайно шел им.
Помад было несколько: Калибан потратил пару минут, чтобы разобраться. Машина вылезла из пробки, Игорь гнал теперь профессионально, кое-где нарушая, кое-где выскакивая на встречную. Подкрашивать губы на полном ходу было неудобно. В конце концов Калибан решил отложить макияж на потом.
Гораздо важнее теперь было сосредоточиться.
«Мост Ватерлоо». «Мост Ватерлоо». Вчера Калибан три раза подряд просмотрел этот фильм. И еще выборочно несколько сцен с Вивьен Ли. Он проживал их, проигрывал одновременно с великой актрисой, вместо нее, за нее. Если бы время… Еще хотя бы полчаса…
Игорь что-то говорил.
— Прошу прощения, — холодно сказал Калибан. — Я не могу сейчас разговаривать. Мне нужно подумать.
Игорь обиделся и включил «Русское радио». Калибан поморщился:
— Можно сделать тише?
Игорь обиделся окончательно.
Калибан смотрел прямо перед собой. За оставшиеся сорок минут дороги он должен был воспитать в себе великую любовь. Причем к мужчине. Причем к шоумену, бывшему стриптизеру. Эти ее последние слова: «Я его люблю…». Но и они не в помощь: Ирочка Грошева просто не умеет так любить, как любила героиня Вивьен Ли.
А он, Калибан, умеет.
Научится.
* * *
Машина остановилась перед входом в аэропорт. Игорь, притихший и весь какой-то благостный, открыл перед Калибаном дверцу.
— Прошу прощения, — сказал, глядя снизу вверх. — Я же говорил, что успеем!
— Спасибо, — Калибан чуть наклонил голову. — Очень приятно было познакомиться.
И пошел к входным дверям — как королева на эшафот; люди оборачивались ему вслед, но не потому, что узнавали тусовщицу Грошеву: мимо них шла прекрасная женщина и с достоинством несла свою трагедию.
Калибану мерещились ограждения моста Ватерлоо.
Он нашел женский туалет, встал перед зеркалом и подправил, как мог, помаду и пудру. Выйдя, посмотрел на табло: регистрация на рейс коварного Максимова должна была начаться с минуты на минуту у стоек двадцать один — двадцать пять.
На секунду Калибану стало плохо: он представил, как упускает фигуранта. Как тот, зарегистрировавшись и пройдя таможню, шагает себе в «Дьюти фри», а прекрасная женщина мечется, тщетно пытаясь высмотреть его среди толпы…
— Ира?!
Он обернулся.
Плотный лысоватый мужичок лет сорока с небольшим глядел на него, как тролль на оловянного солдатика. Мужичок хорошо знал Ирину Грошеву и не рассчитывал встретить ее здесь — но хуже всего было то, что и Калибан не имел ни малейшего понятия, кто таков этот чертик из табакерки.
— Ира, ты что, с дуба рухнула? Что ты здесь делаешь?
Калибан молчал. В молчании была его сила. Молчание могло удержать от краха — хоть на время.
— Ты что, хочешь сделать ручкой? — в голосе мужичка была теперь издевка. — Помахать самолету «до свиданья»?
— Я должна поговорить с Ильей, — сказал Калибан, и льдом, вложенным в эти слова, можно было обеспечить зимнюю Олимпиаду где-нибудь в Африке. — И я поговорю с ним.
Он помолчал еще — и добавил, повинуясь интуиции:
— А тебя, лысый дурак, это не касается.
Мужичок обмер с открытым ртом. Калибан повернулся и, уходя, успел подумать: только бы это не был ее отец. Только не отец, все остальное сойдет, но это вроде бы не может…
В эту минуту он увидел Максимова. Бывший стриптизер, ныне шоумен, двухметровый брюнет с жгучими глазами, направлялся к стойке регистрации.
Калибан испугался.
Не того, что фигурант уйдет — теперь он был как на ладони, а процедуру регистрации в крайнем случае можно прервать. Калибан испугался провала; однажды он вот так же вышел на замену, и не где-нибудь, а в «Кабале святош», вышел «по нахалке», без единой репетиции: он-то полагал, что назубок знает спектакль… Все пошло наперекосяк. Он занервничал, вышел раньше времени, провалил важнейшую сцену. Лажа лепилась на лажу, в конце концов взбунтовался текст и вылетел из головы, и наступил долгий миг позора — каждый, кто хоть раз побывал по ту сторону рампы, видел этот миг в кошмарном сне…
Теперь, перед лицом Максимова, миг позора готов был повториться.
Калибан шагнул вперед. Нога подломилась; он грохнулся на пол и разбил колено — круглое, нежное колено Ирины Грошевой.
Боль была его собственная.
Люди вокруг заохали; кто-то подал руку. Ничего вокруг не видя, Калибан оперся о чужой локоть и поднялся. Мельком глянул на ногу — колготки не просто порвались, но пустили стрелки вверх и вниз, как молодой лучок.
— Спасибо, — сказал Калибан с царственной скорбью в голосе. Покачнулся, едва удержал равновесие — и поймал взгляд Максимова.
Бывший стриптизер стоял у стойки регистрации, но смотрел не на девушку, оформлявшую посадочный талон. Он тоже не ждал, что Грошева забудет гордость и явится в аэропорт, но быстро справился с удивлением. Иначе и быть не могло, читалось в его печальном взоре. Как мне надоели эти женщины — куда ни плюнь, попадешь в поклонницу…
Нога болела. Каблук, кажется, надломился.
Калибан шагнул вперед.
К Максимову подскочил уже знакомый лысоватый мужичок. Быстро заговорил что-то, показывая на Калибана…
— Илья, — голос Грошевой звучал глубоко и хрипловато. Тембр его наводил на мысли о великом французском кино, пении аккордеона, Елисейских полях и Эйфелевой башне. — Мне нужно сказать тебе несколько слов.
Взгляд Максимова изменился. Он посмотрел на лысого, потом снова на Калибана.
— Ирка, — сказал он растерянно. — А… что с тобой такое? Ты какая-то…
Он опустил взгляд на кровоточащее, разбитое колено.
— Два слова, — сказал Калибан. Синие глаза Грошевой затуманились, как будто на них упала тень кружевной вуали.
— Но зарегистрироваться ты мне дашь? — осведомился Максимов.
— Не успеешь? — горько улыбнулся Калибан. — У тебя еще почти три часа.
— Давайте билеты и паспорт, — девушка за стойкой нетерпеливо хлопнула ладошкой.
Максимов не смотрел на нее. Лысоватый еще что-то шептал, но Максимов отодвинул его, как портьеру:
— Ну давай… Только я на твоем месте нашел бы здесь медпункт, и…
— Хорошо, — Калибан опустил длинные грошевские ресницы. — Мы поговорим, и я найду медпункт. А ты пойдешь регистрироваться. Когда защищаешь Иерусалим, всегда терпишь поражение…
Максимов моргнул:
— Что?
— Дай мне руку, — тихо попросил Калибан.
Максимов предложил ему локоть, твердый, будто пластмассовый. Калибан оперся на него — чуть-чуть.
На них смотрели. Пассажиры и торговцы, провожающие, уборщики, какой-то пилот в фуражке и с «дипломатом» — все глазели на пару красивых людей со сложной судьбой, идущих вместе, может быть, в последний раз.
У Калибана заболел живот. Он шел, стараясь приноровиться к ритму чужих широких шагов, стараясь даже боль обратить себе на пользу. В глазах у великих актрис всегда есть место боли, пусть на самом дне, пусть малая толика, даже сквозь улыбку — капелька горечи…
— Так что ты хотела мне сказать?
Они стояли у высокого окна, за которым суетились погрузчики, подъезжали и уезжали автобусы, трепыхались флажки на ветру. Вокруг оставалось пустое пространство — шагов десять, и на краю этой зоны отчуждения изнывал от любопытства лысоватый мужичок-злопыхатель.
Калибан понял, что не знает ответа.
Позор, провал. Грошева придет в себя — в чужих колготках, с разбитым коленом… потом окажется, что она была в аэропорту, униженно просила Максимова не бросать ее, а Максимов, неумело пряча удовлетворение, указал ей на дверь. Звезда тусовки еще как-то выкрутится, но Калибану придется искать место лоточника. А Тортила…
— Так что ты хотела мне сказать, детка?
Калибан проглотил слюну с привкусом металла. Поднял влажные голубые глаза. Поймал взгляд Максимова; слава Богу, во взгляде кроме усталости было еще и любопытство. Максимов чуял, что его бывшая женщина переменилась, повернулась вдруг неожиданной гранью, он был почти удивлен — а значит, положение Калибана не было безнадежным.
— Я хотела попрощаться, — сказал он низким, чувственным, богатым на модуляции голосом Грошевой. — Ты улетаешь. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не забуду. Я люблю тебя.
Под сводами аэропорта стоял приглушенный гул множества голосов, шагов, катящихся тележек, работающих механизмов. Максимов смотрел на Грошеву, между бровями у него намечалась складка: он пытался принять «послание», запущенное в него Калибаном. Слова не имели значения: Калибан играл сейчас каждой мышцей, каждой капелькой влаги на глазах, играл запахом, образующимся помимо его воли, играл каждой ресницей, каждым волоском бровей…
Он был не Ириной Грошевой. Он был Вивьен Ли; перед силой глубокого чувства не устоит даже глиняная стенка…
А вот бывший стриптизер — вполне устоит. Максимов молчал; казалось, сейчас он пожмет плечами, развернется и зашагает к стойке регистрации.
Калибан задержал дыхание. Закусил нижнюю губу. Будто опомнившись, выпустил. И влажная, полная, почти лишенная помады губа вернулась на свое место — с едва заметным красным рубчиком.
— Ну Ирка, — пробормотал Максимов, и Калибан с колоссальным облегчением услышал в его голосе замешательство. — Мы же обо всем с тобой договорились… Ты же сама дала мне понять…
— Какая разница, что мы говорили, — сказал Калибан, и голос его прервался от волнения. — Разве слова что-нибудь значат?
Мир дрогнул, будто сбрасывая слезу с ресниц. Мир сделался черно-белым, но это была не бедность изображения — благородная монохромность великого кино, где каждый взгляд значит больше, чем тысяча тысяч эффектов. Калибан говорил, иногда умолкая, удерживая дрожь в голосе, преодолевая боль, отводя взгляд — и снова глядя в глаза Ильи, единственного в мире, трагически потерянного жениха.
А потом он вдруг потерял сознание. Это случилось незаметно — просто перед глазами вдруг сделалось темно, а в следующую секунду тело Ирины Грошевой безвольно висело в объятиях бывшего стриптизера.
Калибан почуял — чужой кожей, — как внутри Максимова колотится сердце.
— Ирка… ты что?!
— Ничего, — Калибан улыбнулся, пытаясь встать на ватные ноги. — Знаешь, когда мне было пять лет, я выпал из окна, с третьего этажа…
«Выпал»!
Замигали красные лампочки, заметались тени: ошибка, error, накладка, провал…
— Выпала из окна, — повторил Калибан, не меняя интонации. — Захотелось полетать… Я потом много раз за это расплачивалась: за то, что хотелось полета. Невозможного. Летать…
— Ты мне не говорила, — после паузы сказал Максимов.
Калибан вздохнул:
— Прости. Я в самом деле тебе… ничего не говорила. Помнишь, как в «Маленьком принце»: я люблю тебя, и моя вина, что ты об этом не знал… Ну уходи же, раз решил — уходи…
Теперь они сидели рядом, напротив громоздились чьи-то чемоданы, и металлический женский голос повторял по-русски и по-английски длинное, не имеющее смысла сообщение.
— Илья, ты что, обалдел?! — это лысоватый мужичок решился наконец заявить свои права. — Регистрация заканчивается!
Калибан полузакрыл глаза:
— Дай мне руку.
Пальцы Ирины Грошевой побежали по мужской ладони, по линиям жизни, ума и сердца. Ноздри Максимова дрогнули, раздулись — и затрепетали, как флажки на ветру. Зачастил пульс — та-та-та…
— …Что был он как дикарь, который поднял собственной рукою — и выбросил жемчужину ценней, чем край его… Что в жизни слез не ведав, он льет их, как целебную смолу роняют аравийские деревья… — прошептал Калибан. — Прощай.
Он поднялся и пошел к выходу, не оборачиваясь.
Кружилась голова, подворачивались ноги и очень хотелось в туалет. Подбегали таксисты, звенели ключами, кто-то предлагал помощь; механически качая головой, Калибан шел, как сквозь строй, и думал об одном: все, что мог. Больше все равно не сделать. Теперь — везение. Судьба. Расклад…
— Ира! Ира!!
Его схватили за плечи. Развернули; он увидел перед собой лицо Максимова — бывший стриптизер преобразился, красивое лицо стало почти человеческим, в глазах включился бешеный огонек.
— Ирочка…
И жесткие мужские губы впились в ротик Грошевой.
Давя естественное отвращение, Калибан успел подумать: дело сделано. Молодец, Николай.
* * *
Грошеву отпоили чаем, объяснили происхождение ссадины на колене (к моменту пробуждения клиентки колено было вымыто перекисью, подсушено и замазано йодом, а нашлепка на груди — удалена) и по-быстрому снарядили на встречу с женихом (Калибану стоило немалых трудов оттянуть свидание хотя бы на час). Оговорено было: встретившись с Максимовым и убедившись, что любовь торжествует, Ира позвонит Калибану на мобильный и скажет условную фразу. В половине шестого вечера мобильник запищал.
— Света, я завтра стричься не приду, отменяй мое время, — сказала Грошева, и в голосе ее было столько детского счастья, что даже Тортила улыбнулась.
Калибан уронил мобильник на стол. Откинулся на спинку кресла. Помассировал лицо кончиками пальцев.
Его собственное тело почти шесть часов провело без движения, в кресле, облепленное липучками. Разумеется, руки-ноги затекли. Разумеется, хотелось есть, пить и отправлять физиологические надобности. И, как всегда после тяжелой работы, хотелось лечь на диван и немедленно умереть навеки.
— Но мы ведь не зря соглашались? — спросила Тортила с беспокойством.
— Не зря, — Калибан заставил себя подняться. Дотянуть до дома, упасть, проспать весь завтрашний день без перерыва…
— Кстати, Коля, — Тортила виновато кашлянула, — завтра у нас клиент. В четырнадцать ноль-ноль. Серьезный, судя по голосу, мужчина.
* * *
— …То есть как это — мое подсознание?
Клиент Калибану не нравился. Такие редко доверяют кому-то решение проблем — все делают сами, никакого гипноза им не надо, их собственной целеустремленности хватило бы на взвод камикадзе… Но вот же — сидит. Расспрашивает. Дом он, видите ли, хотел купить, а потом передумал, а задаток хозяева не отдают. И правильно: по договору имеют полное право оставить задаток себе. Но это же обидно — ни за что ни про что такую сумму терять.
Калибан вздохнул:
— Ваше подсознание, если дать ему правильную установку, легко и быстро решит проблему. Найдет брешь в доводах противника, но главное — энергетически подавит сопротивление. Знаете, что такое ментальный приказ? Это волевой посыл, которого невозможно ослушаться…
Клиент поморщился:
— Вы мне, дорогой, лапшу-то не вешайте. Энергетика — это ТЭЦ, ГРЭС и прочая хрень. Ментальный-монументальный — таких слов лучше не говорите. А скажите мне вот что: когда я к ним за задатком приду, это буду я или не я?
— Вы, конечно, — Калибан устал. Голова болела со вчерашнего дня, работа с Грошевой отняла слишком много сил. — С чего у вас вообще какие-то сомнения? Вы, натуральный вы, все вас узнают…
— Тогда на хрена мне ваша помощь нужна?
Калибану хотелось грохнуть по столу и послать зануду традиционным в таких случаях маршрутом. Вместо этого он вежливо улыбнулся:
— Вы же знаете наши расценки. Как вы думаете: стал бы кто-то платить такие деньги за ненужную помощь?
Клиент неожиданно расхохотался:
— А ведь правда… Ладно, расколюсь: я не сам к вам приду, я к вам зятя пришлю. Здоровенный вымахал, зараза, а стесняется, как девушка: то ему неловко, это неудобно… Гнилая интеллигенция, блин. Если все правда, что вы рассказываете, он должен и деньги забрать, и… дочка моя в последнее время на сторону бегает. А у них малой. На фига эти кризисы? Если она увидит, что он мужик как мужик — думаю, семья укрепится. Так что два дела сделаем, одно очень нужное и еще одно — благое. А заплачу я — тут уж как водится, тесть судит, тесть и платит…
Он посмеивался, благодушно болтал и смотрел на Калибана, и в глазах его не было ни смеха, ни благодушия. Калибан вертел в руках ручку с полустертым логотипом, улыбался и судорожно пытался найти дорогу для отступления. Под каким предлогом отказать?
Больничный взять, что ли?
— Прошу прощения, — он не отрывал глаз от ручки. — К сожалению, у нас существует правило: тот, кто обращается за помощью, тот ее и получает. Для того, чтобы справиться с задачей, мне нужно как можно больше знать о вашем зяте. Мне нужно в деталях изучить его биографию, жизнь, привязанности… и главное: он сам должен хотеть себе помочь. Это необходимое условие. На человека, который не желает принимать помощь, или просто на равнодушного человека наша система не действует. Ничего не выйдет. Вы потеряете деньги, а мы — репутацию…
— А кто вам сказал, что он не хочет? — удивился клиент. — Пришлю его к вам… Хоть сегодня. Или завтра с утра. Вы с ним потолкуете, он вам все про себя расскажет…
— Мне нужно больше времени на подготовку, — тусклым голосом продолжал Калибан. — Дней десять. А лучше две недели. За это время эти ваши продавцы все деньги потратят, и отбирать будет нечего.
— Бросьте, — клиент нахмурился. — Недели вам хватит с головой. А продавцы новых покупателей найдут, новый аванс получат и нам наше отдадут. А я плачу наличными, — он шлепнул на стол перед Калибаном пачку зеленых купюр, перетянутых резинкой. — Или вам деньги не нужны?
— Сначала договор, — Калибан смотрел на деньги без радости. — Зять ваш должен подписать договор, где все пункты учтены. Потом провести платеж через банк… У нас все прозрачно. Мы налоги платим.
— А-а-а, — клиент иронично покивал. — Вы боитесь, что я из этих?
— Я ничего не боюсь, Константин Васильевич, — Калибан поднял глаза. — Я частный предприниматель, народный, можно сказать, целитель. Помогаю людям. Имею сертификат университета нетрадиционной медицины — гипноз безвреден и во многих случаях полезен для здоровья…
— Да иди ты со своим сертификатом! — клиент вдруг разозлился. — Развелось тут вас, мракобесов, тот воду заряжает, тот порчу снимает, тот на подсознание действует… Придет к тебе мой зять — с ним разбирайся. Договоритесь — хорошо. Не договоритесь — пусть сам выпутывается. Светка его бросит, я с работы уволю к чертовой матери. Вот так ему и передай, если станет ломаться… И договор тоже с ним заключай! Бывай!
Клиент смел деньги со стола, возмущенно зыркнул на Калибана, хмыкнул, фыркнул и вышел вон, стукнув дверью чуть сильнее, чем требовалось.
Калибан в последний раз щелкнул кнопкой — ручка высунула стержень, как змея жало, и тут же втянула его обратно. За дверью защебетала Лиля, еще раз хлопнула дверь — внешняя, и воцарилась тишина.
Еще через несколько минут в кабинет вошла Тортила. Из кармана ее розовой кофточки свисал на длинном проводе круглый черный наушник.
— Ваше мнение, Коля? — Тортила уселась напротив, в кресло, только что освобожденное клиентом.
Калибан пожал плечами.
— А по-моему, крайне подозрительно, — сказала Тортила. — И знаете что? Нет информации. Вообще никакой. Это фальшивое имя. Как вы думаете, зачем клиенту называться фальшивым именем?
— Затем, что все наши клиенты поначалу темнят, — Калибан вздохнул. — Дойдет до подписания — расколем, никуда не денется… От кого он?
— От Лысенко. Двадцать третье апреля, отчет перед советом директоров…
— Да, — Калибан кивнул. — Лысенко потом повысили?
— После доклада? На две ступеньки, — Тортила ухмыльнулась. — Это был не отчет — это было нечто, Коля. Демосфен нервно курит на лестнице.
— Я помню…
Он в самом деле помнил всех клиентов и все их проблемы. Наверное, великий воспитатель Макаренко не помнил так своих беспризорников, да что Макаренко — редкая мать-героиня так знает и любит каждого своего ребенка, как Калибан знал (и любил, в самом деле любил) всех этих пузатых чиновников, взбалмошных девиц и дамочек, косноязычных политиков, менеджеров, желающих карьеры, тусклых уродцев, желающих личной жизни…
— А знаете, Коля, — задумчиво проговорила Тортила, — рано или поздно нас с вами убьют. Чует мое сердце.
— Что?!
Старушка рассмеялась. Блеснули перепачканные помадой зубы:
— Ладно, Коля, что вы, как маленький мальчик… Я пошла. Мне еще сегодня на дачу съездить, листья сгрести… И вы отдыхайте. Придет его зять, не придет — нам пока дела нет. Там увидим.
* * *
Зять пришел.
Ростом зять был без малого два метра, привычно наклонял голову в дверных проемах. Лет ему было двадцать с небольшим; ни чрезмерно короткая стрижка, ни нос-пуговка, ни большой тонкогубый рот не могли навредить его потрясающему обаянию: когда парень сел в кресло для посетителей и смущенно улыбнулся, Калибан испытал к нему почти отцовскую симпатию.
Над парнем сгущались тучи. Конечно, раньше надо было думать, когда он, гол как сокол, без профессии и без жилья, нахальный дембель, вперся в эту семью… А теперь у него жена-руководительница и тесть-начальник. И пикнуть не моги. И еще живут все вместе… Хорошо, тесть решил дом купить и им со Светкой квартиру оставить. Так поломал договор перед самым подписанием. Чего-то ему не понравилось или дорого показалось, черта с два он дешевле где-то купит… И теперь зять, Саша, должен идти к этим людям, которые сами потеряли, можно сказать, в деньгах… Всем покупателям отказали… Идти и отбивать у них аванс! Они сами люди серьезные, не отдадут ни за что, а впутываться в криминал — он, Саша, не согласен, пусть тесть сам руки пачкает, ну их всех, надоело… Если бы не ребенок — давно бы уже поставил вопрос ребром…
Калибан попросил Лилю принести клиенту кофе; Лиля так нежно улыбнулась большеротому, что тот на секунду забыл все свои горести.
— А может, и правда плюнуть? — доверчиво спросил у Калибана. — Скажу Светке — или живем отдельно, или…
Он запнулся и помрачнел. Видно, вообразил себе ряд событий, который за этим последует.
Калибан ухмыльнулся.
Он не видел в происходящем проблемы. То есть, конечно, поставить вопрос ребром никогда не поздно… Но лучше сделать это с позиции победителя. Не спасовать перед заданием тестя — наоборот, выполнить это трудное и подловатое, прямо скажем, задание и дать всем понять, что давно уже силен и самостоятелен. Пусть жена увидит его таким — и тогда уж пусть решает…
Большеротый слушал его, как Шахерезаду. Потом вздохнул и признался, что, наверное, все равно не справится.
Калибан снова запел соловьем — на октаву выше. Задача зятя — подробно и по возможности откровенно рассказать все, что ему известно о продавцах злополучного дома и об их отношениях с тестем, а заодно о себе, о своих особенностях и привычках. Потом сесть в кресло и погрузиться в гипнотический сон. А там сработает подсознание — волшебное подсознание, оно поднимет спящего, поведет на встречу с «ответчиками», подскажет нужные слова и действия, и никакого криминала в этих действиях наверняка не будет: человека высоких моральных принципов невозможно заставить пойти на преступление даже под гипнозом.
— …А потом вы откроете глаза — в кресле, — и аванс будет у вас в кармане. В прямом смысле — во внутреннем кармане куртки. Вот и все.
Большеротый смотрел с недоверием. А потом спросил, точно так же, как перед этим тесть:
— Как это — мое подсознание?
— Деньги нужны? — сухо поинтересовался Калибан, которого долгая беседа порядком утомила. — Работать будем?
Через десять минут в комнату вошла, покачивая бедрами, Юриспруда. Большеротый встал ей навстречу; их головы оказались почти на одном уровне. Калибан опустил глаза: сапожки Юриспруды упирались в пол двадцатисантиметровыми (не меньше!) каблуками.
— Это наш юрист, — сказал Калибан небрежно, но со скрытой гордостью. — Юлия Тихоновна. Познакомьтесь.
Клиент Саша улыбнулся во весь свой немалый рот. Юриспруда ответила церемонным кивком.
— А может, правда, бросить все… — жалобно начал парень, но Калибан оборвал его:
— Потом. Все потом. Юля, оформляйте.
* * *