Он сразу почувствовал Одиночество мальчика. И он, хоть и успел уже несколько одичать за эти проведенные в лесу дни, тут же и подбежал к нему подпрыгнул - вцепился коготками в поясок, и вот уже перебрался на ладошки.

- Мурка! Мурка, маленький! - восторженно воскликнул мальчик, и осторожно прижавши котенка к груди принялся его гладить.

А Томас замурлыкал.

Но, хоть приятна было Томасу теплота этих рук, мурлыкал он вовсе не от удовольствия, а желая, передавая добрый свои чувства, хоть на время остановить то, что почувствовал он в груди мальчика. А там - от напряжения, от постоянных обид, разросся некий ком, что-то потресканное, изломленное. И совсем не так, как надо бы стучало его сердце - и Томас знал, что растущий этот, охватывающий незримый паутиной ком, года через два приведет к смерти.

И он все мурлыкал, пытаясь хоть ненадолго скрутить этот, взращенный окружением недуг.

А мальчик, против обычного своего, опустошенного состояния, почувствовал тепло...

- Котеночек, котеночек... - шептал он, не зная, как оставит его, и вернется назад к ним, в тот Болью пронзенный мир.

И тут он увидел лисицу! Точнее - он сначала подумал, что - это рыжая лисица, загораясь пышно-облачным пламенем в солнечных колоннах бежит прямо к нему. В его голове даже успела зародиться сказка о житье, дружбе котенка и лисица.

Однако, когда \"лисица\" подбежала поближе, мальчик понял, что вовсе это и не лисица, но маленькая рыжая собачка, с черной мордочкой и пушистым, приветливо ему помахивающим хвостом.

Джой остановился в двух шагах от мальчика и поднял ушки топориком, ожидая, что тот скажет.

А он и впрямь хотел сказать что-то о том, какие они замечательные, хотел погладить этого забавного песика, хотел поиграть с ними, однако, тут с поляны раздался крик \"медведя\".

- Ты! Сын! Ты что?! Я же сказал - не задерживаться! Мне долго тебя звать?! - в голосе уже слышались хмельные нотки...

Мальчик вздрогнул, выпустил Томаса, который еще потерся о его ноги. Чуть ли не плача, весь побледнев, он едва смог сказать:

- Отец сегодня особенно злой... Я же еще ничего не собрал... Эх, как не хочу возвращаться! Жили бы мы вместе с вами, но это мечты, а мечты... они никогда не сбываются. Мечты - на то и мечты, чтобы оставаться мечтами.

Он сгорбился, сжался; медленно и тяжело переступая, побрел туда, откуда беспрерывной канонадой прорывалась дробь музыкальная, голосовая, и визг все глубже врезающихся в древесную плоть пил. В общем - адская какофония, к которой участники ее привыкли настолько, что и не замечали.

Томас и Джой прошли за мальчиком до края поляны, замерли там, наблюдая за дальнейшим.

Мальчик по дороге подобрал еще несколько веток, и хоть видел своих маленький друзей, уже не обращался к ним, а в глазах его виделась отрешенность и отчаянье...

А на поляне, тем временем, началась пьянка - \"медведь\", его жена, еще несколько человек, расселись подле скатерти, на которой расставлены уж были бутылки, уж пили - уж несли поток пустых слов...

А те двое, которые пилили самые большие ветви дуба - уже уставшие, взмокшие, кричали:

- Эй вы! Без нас?! Да мы сейчас пилить не станем!

- Пилите быстрее и спускайтесь! Нам нужен костер! - завопил, смеясь, кто-то.

- Нам нужен костер! - заревел \"медведь\" и, что было сил запустил пустую бутылку от водки в древесную кожу-кору.

Бутылка, зазвенела, с пронзительным треском раскололась на веер осколков, а днище ее, сверкнув на солнце слепящим яростным взглядом метнулось на край поляны. Как раз туда, откуда шел, сжавшийся, бледный мальчик.

- А, вернулся! Ну... сейчас я с ним! Гулена! И без дров! - медведь поднялся и, заметно покачиваясь, бормоча что-то, побрел навстречу своему сыну.

Кто-то из дружков окрикнул его:

- Эй, да ладно тебе! Слушай да отдыхать, ведь, приехали! Воспитаешь своего пасынка потом! Вернись к столу!

Также и мать, бесчувственным, безучастным голосом, окликнула его:

- Оставь ты.

Захмелевший \"медведь\" повернулся, показал им кулачище и прохрипел:

- Мой сын...! Я за него и возьмусь! Не лезьте в дела воспитания, если в них не смыслите! Поняли?!

И вот он навис над мальчиком, схватил его за ухо, стал выкручивать, другой же рукой, вырвал те ветви, которые мальчик успел подобрать на обратной дороге. Затем, не выпуская уха, выкручивая его все больше - до треска выкручивая, стал со всей силы, и все больше разъяряясь, бить его огромной своей ладонью по щекам, по лбу - по всему лицу. Он бил с яростью, да все сильнее и сильнее, - казалось, что в конце концов он убьет своего сына.

Из носа мальчика пошла кровь, и он всхлипнул было: \"Не надо...\" - но вот замолчал - и с ненавистью взглянул на своего мучителя.

- Ах ты! - шипел пьяный \"медведь\". - Тебе же сказано было - не задерживаться! Почему я должен ждать тебя?! Ты что - совсем отупел?! Где дрова?! Нам костер нужен - ты это понимаешь?! Почему ты растешь таким недоноском, идиотом?! Да тебя...

Заплетающийся этот поток фраз - был прерван, на него налетел двухметровый дог и вцепился в ладонь, которой \"медведь\" выкручивал ухо. Он тут же, клыками прогрыз ее до кости - сжал сильнее, и кости с сухим треском раздробились - все ладонь была перемолота...

Дог с самого начала с яростью смотрел на \"медведя\" - когда тот орал на сына, поднимался из груди дога, пронзительный, студеный, волчий рокот, наливались его глаза кровью и он, оставляя глубокие борозды, начинал скрести землю.

К нему подошел король и дотронулся носом до лба дога: \"Успокойся, лежи тихо. Мы должны прятаться. Дождемся, когда они уедут, тогда и выйдем, уберем там все...\"

Дог успокоился на некоторое время, но вот, когда \"медведь\" стал выкручивать мальчику ухо, а другой - по щекам бить, - тут взметнулись в этом двухметровом псе какие-то старые, тяжелые воспоминания. Ярость злила глаза его, и он не мог уже сдерживаться; не мог спокойно смотреть на то, что делалось над беззащитным мальчиком.

Вот он рванулся на \"медведя\" - черным, копьем пронесся до него. И так стремительно было это нападение, что до тех пор, пока \"медведь\", не завизжал пронзительно - никто из людей и не понял, что же произошло.

Мальчик, на по красным, припухшим щекам которого стекала кровь от раздавленной отцовской кисти, упал на траву и не издавая ни звука, пополз к деревьям.

А \"медведь\" от вспышки боли протрезвел - вот он уже понял, что к чему целой ручищей перехватил дога за горло - сжал - псу удалось вырваться.

Но пес тут же вновь налетел на этого человека. С хрипом, страшными проклятьями, кубарем покатились они по земле - удары кулаком - кляцканье челюстей - все это переплелось, и ничего уж нельзя было разобрать в этом клубке боли.

Жена \"медведя\" истошно завопила, и в это же время разом рухнули спиленные ветви дуба. Как уже говорилось - это были две самые большие ветви - сами размером с деревья. Казалось, что у дерева отрубили руки - оно все передернулось, все застонало от корней и до самой вершины кроны.

С гулом, с отчаянным треском падали эти две руки - падая, они переломали и еще несколько ветвей, и те то, задетые ветви - рухнули прямо на бутылочную скатерть, разливая и разбивая все, что там было.

Сидевшие вскочили. Жена вопила.

- На Кирюху волк напал! - сообразил кто-то.

- Ружье в машине!

- Скорее к Кирюхе!

И вот один полез в машину за ружьем, которое взято было просто для развлечения - для стрельбы по мишеням.

Трое бросились на выручку \"медведю\" - остальные предпочли остаться возле разгромленного стола.

Дог, рвался к горлу, но \"медведю\" пока удавалось удерживать его здоровой рукой. И \"медведь\" и дог все залеплены были кровью, у дога выбит был глаз у \"медведя\" - клоками разодрано лицо.

Вот подбежал кто-то с ружьем, замер, выбирая удобный момент, вот размахнулся - нанес удар прикладом в череп дога.

Пес дернулся, рванулся к горлу \"медведя\" из всех сил - тот не выдержал этого натиска - зашелся пронзительным визгом - вот клыки разодрали рубашку возле его горла - вот заскрежетали ближе...

Новый, страшной силы удар прикладом, откинул голову дога, что-то хрустнуло, и огромный этот пес, заливаясь кровью, закрутился по траве.

Человек у которого было ружье, прицелился выстрелил в пса - тот еще скрежетал челюстями, еще пытался ползти на \"медведя\" - еще один выстрел - на этот раз пуля вошла в череп...

Переполошились, и не слушались своей \"няньки\" щенки - их тявканье, призывы вернуться родителей довольно слышно было на поляне.

Дружки \"медведя\" тараторили возбужденными голосами:

- Это не волк! Это дикий пес! Может - бешенный! Да у них тут целая свора!

В это время из зарослей раздалось горестное завыванье, а следом появилась большая беспородная собака - подруга дога. Дорогу ей перегородил король эта собака с почти человеческими глазами, спокойно пролаяла:

\"Его уже не спасешь\" - и оттеснила тоскующую подругу обратно, за древесные стволы.

В это же время и мальчик достиг первых деревьев - до этого он просто шел, но теперь вскочил и бросился бежать.

- Саша! - завопила его мать, но мальчик мчался не останавливаясь и вскоре его уже не стало видно за ветвями.

Подняли \"медведя\" и он видел, как убегает его сын, видел он и короля, слышал он и щенячье лаянье. Вот поднес к глазам кровоточащий ошметок, бывший когда-то кистью... глаза его заблестели безумно, он зашипел:

- Теперь я понял - мой сын-недоносок в заговоре с этой сворой! Но им меня не пронять! Мы хотели охоту... будет вам охота... за мной... - голос его все больше срывался на истеричные, визжащие нотки.

Вот он рванулся к тому приятелю у которого было ружье, и который только успел это ружье перезарядить, ожидая, что появятся иные собаки. Медведь налетел на него, стал выдирать ружье.

- Кирюха, ты чего?! Ты - это брось! Уезжаем! Тебе скорее в больницу кровоток остановят! Уколы...

- Вот тебе уколы! - \"медведь\" со всей яростью ударил этого человека, разбил ему в кровь все лицо, вырвал винтовку, и с воплем бросился к зарослям...

- Быстрее, за ним!... Оружие в машине - еще одна винтовка - два пистолета! - полились голоса - забегали и вот следом за \"медведем\" рванулись еще трое вооруженных мужчин.

Как только залегшие в кустах собаки увидели, что прямо на них несется гора плоти, с безумными яростными глазами и с карабином - они тут же бесшумно и стремительно отступили в заросли...

Будь они одни, так тут же разбежались в разные стороны, но у них были дети и старики. Щенята заливались лаем, и не смотря на старания \"няньки\" продвигались в их сторону. Навстречу своим щенкам и бросилось все это собачье сообщество.

Позади всех, смотря, чтобы никто не отстал, бежали король с королевой. Перед ними - неразлучные Джой и Томас, ну а рядом с Томасом, еще та безымянная белая собачка, со сосредоточенными теперь глазками.

Имена, всему вообще свойственно давать только человеку. Что он бы не увидел, - он назовет коротким сочетанием звуков.Животным такое не свойственно - каждый предмет они воспринимают в целом, в связи его с бесконечностью, и не придают ему каких-то коротких, по сути ничего не значащих, звукосочетаний. Казалось бы собаки - эти быстроногие животные, так хорошо знавшие лес, так часто среди этих стволов бегавшие - должны были быстро оставить \"медведя\" далеко позади, однако человек этот пришедший в нечеловеческую ярость, несся с огромной скоростью.

Вот он врезался в молодое деревцо и оно с треском переломилось от массы его тела. С губ его, вместе с пеной, срывались страшные проклятья:

- Эх, ты маленькая скотина! Я давно уже догадывался, что ты задумал погубить меня! Но теперь я все понял! Ты в сговоре с этими псами! Ну, сынок, это пуля для тебя! Не уйдешь! Ты слышишь меня?!

Король, видя, что \"медведь\" их нагоняет, отстал, залег в зарослях и, когда эта гора мускул, проносилась возле него, метнулся ему под ноги. Медведь споткнулся и, падая, попытался ухватить короля - однако тот оказался проворнее - тенью в заросли метнулся.

\"Медведь\" вновь был на ногах - он зарычал, и еще быстрее метнулся вперед. Он уже и не кричал ничего, только слюной брызгал, да шипел...

Тем временем, на полянке, обнятой родниковым ручейком встретились псы со своими щенками...

Позади нарастал грохот прорывающегося через заросли медведя, а за ним крики еще троих:

- Кирюха! Стой ты! Их же здесь целая стая!

И в это время, так давно собиравшийся, зарычал и неожиданно надвинулся гром. Черные тучи наползли из-за крон деревьев, весь застонал в сильном и долгом, ветряном порыве. Вот он уже зашумел по новому - от дождевых потоков. Капли певучими стенами сыпали со всех сторон - все нарастала их плотность это был уже настоящий ливень.

Это была завеса! \"Медведь\" выбежал на поляну и увидел только метнувшихся в разные стороны собак - теперь они могли разбежаться - щенки были в их клыках. А одного старого немощного пса, относил на своей спине, громадная и беспородная псина.

- Сын ко мне! - взревел \"медведь\" и тут увидел белое пятнышко - столь белое, что его отчетливо было видно и за пеленой дождя. Он положил ружье на локоть раздробленной руки, прицелился...

Джой бежавший рядом с \"белой\" почувствовал, какая ей грозит опасность. Не было времени оборачиваться - он, повинуясь чувству своему, взметнулся в воздух оттолкнул ее в сторону...

Пение дождя, словно ножом, рассек ружейный выстрел. Пуля предназначенная белой собаке, попала в заднюю лапу Джоя, раздробила, разорвала ее.

Рыжая собачка, жалобно завывая, покатилась по земле. Попыталась подняться - \"медведь\" был уже над нею.

- Сдохни! - ревел он, занося приклад.

Тут что-то стремительное метнулось по ноге его, вот по рубахе - вот уже на лбу. Неожиданно он ослеп - какие-то иглы вцепились в его плоть пониже глаз, повели вверх...

Он завизжал, выронил ружье, схватил это-то, неведомое ему - оторвал от головы, и ничего за кровавой пеленой не видя, отбросил в сторону покачиваясь, пробрел несколько шагов. Да тут нежданно, как когда-нибудь потом смерть, набросилось на него забытье, схватило его черными тисками - и он уже ничего не видел и не чувствовал...

Приближались крики, Джой, с разорванной лапой скулил, пытался подняться, но все безуспешно. Томас и \"белая\" не отходили от него, готовы были защищать его до последнего...

Кусты нежданно распахнулись и выбежали сразу король и мальчик.

Король подхватил Джоя клыками, потащил под защиту зарослей. Мальчик побежал следом за ними, плача и шепча:

- Я останусь с вами, я буду жить с вами, как Маугли! Вы такие хорошее! Я буду счастлив с вами! Я не за что не вернусь в город! Теперь этот... отец он же убьет меня!.. Я не хочу туда возвращаться - там зло, там тяжко мне...

И в это время дождь также неожиданно, как и начался закончился. Освобожденные от стремительных туч, лучи солнечные прорвались, разлились средь ветвей, заблистали, зазолотились яростными слезами, в летящем с ветвей каплях. А ветер дул по прежнему - шумел мокрой листвою - и весь лес заходился тревожным, беду предвещающим напевом...

* * *

Дима остался жив в тот октябрьский день. Видно, местом его смерти суждено было стать не полуобвалившейся плите в мертвом, южном доме - но какому-то иному, быть может и более живописному уголку.

Житель страны не мог видеть забившего в темный угол Диму, он стрельнул наугад и промазал. Пуля раздробила стену в сантиметре от его уха и, возможно, именно от силы удара того, вместе с кровью из ушей, потерял он и сознание.

Черные облака вдруг рассеялись и тогда... тогда он понял, что попал в блаженный мир. Он вновь шел по парку - и там везде были Жизнь и Любовь слитые воедино - все сияло ими, а на скамейке, словно фонтан, озаряющий весь этот, улыбающийся ему мир - сидела Она - прекрасная Дева с белыми волосами. Он подошел к ней, протянул навстречу пальцы - вот их руки должны были встретиться - какой же это миг! Как вспыхнуло сердце! Из него рванулась светлая песнь, стихи...

Загудел, раздробился раскат и милый сердцу его мир, был разрушен. Парк затянулся пеленою, а потом и пелена была поглощена уродливыми углами разрушений.

Впрочем, почти ничего не было видно - наступила ночь - и лишь пробивающиеся с улиц отсветы пожарищ, давали минимальное освещение, мучаясь на перекошенном бетоне...

Многие дни в Димином дневнике не появлялось ни одной записи, но вот однажды появилось там сразу множество исписанных страниц:

\"Так - сейчас главное собраться, описать все, что стоит описания за эти дни, а так же и еще кое-что... ведь, этот дневник может быть найден. Быть может, - так на это надеюсь! (хотя в душе и понимаю, как это несбыточно) Она прочитает его... Так бы хотелось в это верить... Вдруг, все же...

Ежели ты читаешь, о Дева, которую видел я лишь мгновенье, то я счастлив безмерно, тогда я улыбаюсь, глядя на этот лист! Знай же, что вся жизнь до того мгновенья, и все это кошмарное существование после него - ничто! Вся вечность ничто перед тем мгновеньем! Оно, то мгновенье, когда я увидел тебя, оно каждый день в памяти, в сердце, в душе моей произрастает непрерывно. Я вижу его цветком среди развалин поднявшимся... Впрочем, все то слова, и, мне кажется они слишком блеклые против моих чувств. Потому оставим...

Пока я опишу, что со мной было за эти дни. Эх, голова так гудит - пальцы не гнуться - все тело, словно разваливается... Лишь бы суметь дописать. Ну а пока, на всякий случай, я просто скажу, что вас Люблю. Я могу так говорить, я выстрадал это... Как же я вас Люблю! Господи, как же жаль, что не могу вам этого сказать прямо! Господи, как же я вас люблю... слезы...

Сейчас так не хочется возвращаться из моих чувств к тебе туда, назад, в город - но все же описать надо, потому что иначе никто про это и не узнает. Постараюсь быть краток, так как времени осталось совсем немного...

Итак, начнем с того, что было семь дней назад.

Я очнулся в темноте, выбрался из своего укрытия - огляделся. Оброненный мною автомат, конечно же забрали. А если бы даже и оставили - я бы не взял его. С некоторых пор меня стало воротить от одного вида оружия. Любого оружия, черт подери!

Во дворе у костров грелись жителей этой страны. Где-то дальше гремело, разрывалось, прорывался треск пулеметов - все то, к чему я так и не смог привыкнуть. Все то, что истерзало... Ладно...

Мне удалось пробраться никем незамеченным, выползти на улицу.

Вот там ждало меня тяжкое испытанье, описание которого, о Дева, вы все же дочитайте до конца.

Вы, должно быть, не знаете, как пахнет горелая плоть. Этот запах захлестывает пронзительной волною, он прорезается к вам в легкие, и вас выкручивает наизнанку. Вас выкручивает, но не рвет, вы Дева, вся выкручена на изнанку, все болит все рвется - все сильнее и сильнее и от этого нельзя убежать - к этому, если у тебя честная сердце и душа, нельзя привыкнуть.

Зачем пишу вам это? Вам прекрасной и святой, которая никогда и не ведала о подобных ужасах?... Потому что все это время я вспоминал вас, и вас образ был безмерно сильнее этого, людьми созданного ада. Вы должны это знать, потому что - верю! - прошлись бы вы по этим черным улицам и улеглась бы боль; а там, где бы вы ступали, дева, произрастали цветы! Вы бы предвечным родником... Нет, я мог бы писать это вечно, и лучше - в стихах. Но у меня впереди не вечность, а считанные часы, а то и минуты.

Итак, я продвигался по улице, стараясь держаться теней, хотя их было не так уж и много; часто догорала подбитая наша техника, просто какой-то хлам. И среди всего этого трупы: просто трупы, трупы обгоревшие, ошметки плоти...

Часто я слышал речь людей, которых, по какой-то причине, должен был бояться, когда они проходили рядом, я притворялся мертвым. В этом городе лежащий на асфальте мертвый привлекает куда меньше внимания, чем живой.

Я очень изнемог на этих улицах - они высасывали силы - не думайте, что мне хотелось есть... От еды меня воротило, с тех пор, как появился Запах. Это было очень долгое, напряженное, выматывающее болезненным окружением, продвижение вперед - я также желал вырваться из города, как орел привыкший к белоснежным вершинам гор, и полетам среди гор-облаков и посаженный в узкую клетку...

Чтобы продолжить продвижение в необходимом мне направлении, требовалось пересечь улицу. Сначала я пополз, но улица была перегорожена обломками дома и тогда пришлось приподняться.

Дальше я уже не полз и вскоре поплатился за это.

Окрик на местом наречии - слов было не понять, но смысл ясен - спрашивали или имя, или пароль.

Тут же из-за укрытия вышел местный воин, в руках он держал направленный на меня автомат - лицо темная, в глазах, я навсегда запомнил - страшная Жажда, что Ничего не было.

Я слышал, что они берут в плен, и к пленным относятся довольно сносно, никого, во всяком случае, не убивают. Но я бы не смог сдаться.

Как только представил Я, что ждут меня недели, а то и Месяцы в каком-нибудь подвале, вдали от Вас, тогда я понял, что лучше уж смерть. Нет - я не хотел умирать, просто быстрая смерть казалась лучшего такого медленного загнивания, ежедневной, безысходной муки.

И я рванулся прочь, не назад - за завал, а около него, в ту сторону, где разумел - находитесь вы.

Я ждал очереди - ждал, что, как только застрекочет она - упаду - и так, получив, быть может, только одно ранение, притворюсь убитым.

Не знаю - может быть, он почувствовал, что-то - но он мог бы меня убить ведь - это был боец, ну а я - вовсе не герой, мимо которого изворачиваются все пули.

Сначала я и не понял, что он стреляет; потом вижу - пули скребутся, искры высекают из брони нашего танка, который догорал там на улице. Но я не падал - я просто забыл, что должен падать, я Жаждал вырваться из этого Ада.

Но вот, под ногу подвернулось что-то, падение...

Видно то - куда я упал, не было просто совпадением - то, что я тогда пережил чудовищно, и не знаю кому то было угодно - Богу или сатане. Но, если это совпадение, то совпадение слишком уж неслыханное.

Не знал я, что наш отряд прорывался по этой улицы. Какая-та мясорубка там произошла... Я споткнулся о нашего командира, того самого который недавно орал на меня.

Я упал на его грудь, прямо предо мной было его окровавленное лицо и он был еще жив... Позади подошел местный, поставил мне ногу на спину, стал вдавливать в командира.

Во мне сейчас ад и рай. Я описываю ад. Простите. Мне это не приятно. Я должен описать это, чтобы знали вы, что все - и самое высшее проявление небесная и самая глубокая мерзость адская - все есть на этой земле. И от мерзости нельзя отворачиваться - ее надо помнить и стремиться вверх.

Это останется навсегда с моих духом: он вдавливал меня, а у командира была разодрана грудь - это теплое, вязкое пропитывало меня. Уткнулся в его лицо и глаза его - огромные, страдающие глаза прямо предо мной.

А под ним - еще одно тело. Целый завал получился - наверху этот, давит меня сапожищем, подомной - командир умирает, ну а внизу - сожженный, я уж и не знаю кто - лицо сморщенное, черное, прогоревшее. Когда стали меня вдавливать раздался треск - ну Вы понимаете, сидите в саду у фонтана и понимаете - мясо то почти все прогорело - кости то и ломаются - проседать мы стали.

Тогда получилось так, что уши мои как раз к губам командира попали и он хрипит и шепчет мне, и с каждым словом кровь из его продавливаемой груди мне в ухо врывается:

- А это ты... Улететь захотел из темницы?.. Как же ты давишь на грудь мою... Я то умираю. Слышь-ка - ты все-таки последний, с кем я здесь говорю. Ты вырвешься - найди в городе *(тут читатель позволит пропустить мне адрес и фамилию) - жену мою... Передай, что любил; подробностей не рассказывай - а скажи, что убили - и все. Тело, все равно, не найдут. Передай, что очень хотел вернуться - просто передай эти слова - она все поймет...

Хотелось шепнуть ему что-нибудь в утешение, но он умер - я понял это потому, что второе сердце которое билось в груди моей - перестало биться.

Меня все вжимали - хрустели кости сожженного...

И тогда я вспоминал Мгновенье. Тогда я сочинил стихи, которые запомнил, и часто повторял в дальнейших муках.

Свет небесный, адский рокот

Предназначили мгновенье,

Не услышав твой и шепот,

Помню я души свеченье.

Вечность - то пустое слово,

Все ведь смерть, во тьму затянет,

Все, что было юно, ново

В тлении, потом, увянет.

Но свет звезд, которым время,

Присудило умереть,

Бога творческое семя

Будут во душе гореть.

И одно мгновенье стоит

Ад и холод, страх и стужу,

Вспоминаньем душу поит,

Здесь о гибели не тужу.

И от лика, и от лика,

И от светлых ваших глаз,

Новый мир, Любовь велика,

Возрастают в Вечный сказ.

Такие, может и не слишком изысканные стихи, но я сочинил их в аду, вспоминая Вас. Это еще раз доказывает, что одно мгновенье; и небольшое, по физическому объему место, могут поглотить ад со всеми его ужасами.

Эти строки тогда сами и безудержно рождались в моей голове; может, я их шептал, может - кричал - не помню. Но сапог все давил мне на спину, и мы оседали, проминая сгоревшего. Затем пришло забытье, и это было сладостное забытье, ибо там я вновь был в Саду, и вы сидели на скамейке возле фонтана...

Когда я очнулся, из под темно-серого купола преисподней только начинало пробиваться тусклое дневное освещение. Открыл глаза, а прямо пред ними глаза мертвые - такое чувство, будто смотришь в озера, промороженные в одно мгновенье и до самого дня - навсегда промороженные ядовитым холодом.

Быть может эти устремленные в неба глаза надо было закрыть? Я их не стал закрывать... Не знаю почему... Кажется, мне их страшно было закрывать... А зачем люди закрывают мертвым глаза?... Наверно от страха случайно взглянуть туда - в эту мертвую бездну...

В тот день мне предстояло выйти из города. При свете этого тусклого, с таким презрением, неохотой высвечивающего людскую грязь дня - мне приходилось пробираться еще медленнее, осторожнее, нежели прошедшей ночью.

А хотелось вскочить, и бежать к Вам, бежать со всех сил! Знайте, что каждый миг пребывания в этой темнице - это миг боли, это страстная жажда вырваться! Во мне был ад: вывертывало от запахов к которым нельзя привыкнуть, напряжение - постоянное, ежесекундное - эта жажда вырваться - не ползти, не дрожать, но солнечной стрелой, но орлом вырваться - вырваться, господи, из этого, душу давящего!

Но мне надо быть осторожным. Вы понимаете, что я избегал встреч не только с жителями этой страны, но и солдатами пригнанными сюда с моей родины. Думаю не стоит описывать, как пробирался возле наших постов - времени нет. Отмечу только, что на это ушло несколько часов и, когда последние дымящиеся развалины Города остались позади, время уже клонилось к вечеру. Небо становилось все темнее - это была болезненная, густая серость. Казалось, что это гной долго копившийся в ране, прорвался, залил все, что было чистое.

Твен Марк

Я пытался бороться с отчаяньем, пытался приободриться мыслью, что, все-таки, вырвался из города, но чтобы понять, отчего отчаянье, все-таки, сжимало меня, опишу, окружающее меня...

Итак, позади дымились окраинные развалины. Я мог даже слышать отчаянную, мучительную ругань загнанных сюда наших ребят. А вокруг меня - вокруг простирались мрачные, с отвращением на меня глядящие, сами болью и грязью пронзенные просторы. Находясь в Городе, бегая среди разрушенных стен, я и забыл, что теперь конец октября, а здесь это уже почти зима. В Городе нет времен года - там Ад, там все опутано жаром пожарищ и вонью гниющих.

Как избавиться от речей

А за городом уже выпал снег. Его было недостаточно, чтобы прикрыть размытую дождями, похожую на одну гноящуюся рану, землю. Во многих местах грязь проступала из снега, а ледяные лужи, со злой бесприютностью леденели и без того холодный воздух... Впереди, насколько мог я различить в сумерках, тянулось и тянулось это унынье. Местность не была ровной - она вздыбливалась холмами - словно, что-то с болью набухало из земли, да все никак не могло вырваться, пронзить небо. Также местность опадала, какими-то уродливыми низменностями с темными, отекающими грязью склонами - они были подобны ранам выскобленными чудовищными ножами в земле.

Марк Твен

Я не мог выйти на дорогу, но я не решался и отойти от нее - ведь дорога вела к Вам, а что если бы я заблудился на этих неприкаянных, обделенных любовью, озлобленных просторах? Тут и там, дорогу окружали наши стоянки какие-то несчастные продвигаемые на бойню отряды; техника грохочущая, для боли, для смерти созданная, обреченная сгореть, взорваться, испечь в себе этих - еще живых, еще боящихся, еще пьющих, старающихся забыться...

Как избавиться от речей

И из этих стоянок, возле которых я полз, по грязи по снегу - канонадой боли вырывалась их слитая воедино, многоголосая речь - она подобна была адскому хору. В ней и смех был болью - в ней все было напряженной, недоумевающей о смысле происходящего болью.

(Послеобеденная речь)

И несколько раз, по близости от этих лагерей, я натыкался на следы преступлений над Жизнью и Совестью. То были убиенные жители этой страны, те - кто защищался, те - кто стрелял в ответ. На них оставалось только нижнее белье - нет, сначала я подумал, что это - просто распухшие куски кровоточащего мяса - потом уж понял - это были, когда-то люди.

Как и многие добропорядочные люди, я произнес на своем веку немало речей. И подобно иным грешникам, то и дело давал себе слово исправиться, клятвенно обещая - обычно под Новый год-не произнести больше ни одной речи. Я убедился, что такая клятва служит довольно сносно, пока она новая; стоит ей поизноситься и обветшать от постоянного употребления, как она уже трещит по всем швам; малейшее усилие - и она лопается.

Может, стоило отвернуться от них сразу? Ползти дальше? Нет - надо смотреть. Надо запомнить, надо рассказать. Перед тем как расстрелять - их били. Не знаю чем - прикладами, ногами, палками - не знаю сколько били, но думаю - долго, не один день - сменяясь - пытаясь вырвать из себя злобу. Я знаю - это делали сыны неприкаянных, безымянных городков, всей этой великой, растоптанной подлецами страны. К черту политику! - Я просто пишу про подлость, про боль... А у них все кости размолоты были - лица распухли потому что там кости от ударов раздробились и кости эти, острые обрубки их из кожи вырывались, глаза вытекли а черепа мягкие, как футбольные шары.

Я, поэт, должен был все это знать, я все это ощупал. И вы там, сидя у фонтана, слушая, как птицы поют - вы читайте... Читайте! Читайте, чтобы понять, как же прекрасна Жизнь! Смотрите на окружающий вас Сад, и поймите, как же прекрасен он - эту мерзость людьми совершенную, постигнуть невозможно - но только прикоснувшись к ней - вы же и поймете, как прекрасен окружающий вас Сад.

И вот в прошедшую новогоднюю ночь я подкрепил свое слово, пообещав себе, что, если нарушу зарок, наложу на себя штраф, причем такой крупный, что это позволило мне продержаться до сегодняшнего дня. Хотя сейчас я снова впадаю в грех, - надеюсь, больше этого не случится, так как через десять дней сумма удваивается. Я вижу вокруг знакомые скорбные лица бедных страдальцев, ставших жертвой пагубной страсти произносить речи, - бедных собратьев по несчастью, которые, находясь в жестоких тисках этого низменного всеразрушающего порока, с годами ослабели в неравной борьбе с ним и уже не надеются на победу. К ним обращаюсь я в этой своей последней речи. Не сдавайтесь ни в коем случае, еще не все потеряно! Умоляю вас, клянитесь снова и не жалейте денег. Конечно, это относится не ко всем: есть среди вас и неисправимые - те, кто уже привык к успеху, к восхитительному опьянению, вызываемому аплодисментами, и уже не может сейчас или в будущем отказаться от своего предосудительного образа жизни. Они в совершенстве постигли тонкое искусство произносить речи и больше не испытывают мучительной застенчивости, неуверенности и боязни провала - чувств, которые одни только и способны пробудить у оратора желание исправиться. Эти люди стали мастерами своего дела после долгих наблюдений и многих неудач; теперь-то они знают, что подлинный экспромт всегда хуже и бледнее заранее придуманного; знают, что наибольший успех ожидает ту речь, которая тщательно подготовлена в тиши кабинета и отшлифована перед гипсовым бюстом, пустым креслом или любым другим ценителем, готовым сохранять спокойствие, пока оратор не добьется своего и не придаст будущему экспромту должного правдоподобия. Специалисты это умеют. Неплохо действуют вкрапленные кое-где, якобы случайно, грамматические погрешности, - часто они рассеивают подозрения скептически настроенных слушателей. Такие ошибки заранее расставляют по местам; ведь истинно случайные ошибки не помогут, они наверняка окажутся там, где не надо. Кроме того, опытный оратор оставляет кое-где пробелы, - оставляет, чтобы заполнить их подлинными экспромтами, которые подбавят в его речь естественности, не нарушив ее общего направления. На банкете, слушая других ораторов, он придумывает остроты в ответ на их замечания и методично вставляет эти остроты в пробелы для экспромтов. Когда такому специалисту предоставляют слово, он поднимается и оглядывается вокруг с видом крайнего изумления. Непосвященные не понимают, в чем тут дело, посвященным же все ясно.

А я, с окровавленными руками, весь грязный, подобный червю полз дальше невозможно было остаться наедине с этой ночью-мученицей. Я не мог оставаться на месте, хоть и усталость вжимала меня в землю - не от того, что боялся замерзнуть; а от того, что после увиденного, просто не мог оставаться на месте. Дух жаждал изжечь сердце.

И так мне от всего этого тошно стало, что я рвался образами-стихами:

Посвященные знают, что произойдет. Когда стихнут аплодисменты и топот, этот ветеран скажет: \"Господин председатель, поскольку час поздний, я не хотел изменять своему решению, принятому в начале вечера: если мне вдруг дадут слово, просто подняться, поблагодарить за честь и уступить место более достойным - тем, кому есть что сказать. Но, сэр, меня, так потрясло замечание генерала Смита о падении нравственности, что...\" и т. д. и т. п. И не успеете вы оглянуться, как от комплиментов генералу он незаметно переходит к своей заранее составленной речи, и вы, хоть убей, не припомните, где в когда он сумел связать их воедино. И вот он уже парит на крыльях превосходно тренированной памяти, чуть грешит против правил грамматики здесь, якобы ненарочно повторяется там, нет-нет ловко разыгрывает легкое замешательство, кое-где запинается и заикается в поисках нужного слова, отвергает одно, другое, наконец находит подходящее, единственное в своем роде, и произносит его с довольным видом человека, который вышел из затруднительного положения линь по счастливой случайности - и даже на сотню долларов не променял бы эту случайность; и всю речь он пересыпает остротами, касающимися предыдущих выступлений. Наконец, уже опускаясь на место, он с величайшим искусством вдруг спохватывается, будто его осенило, наклоняется над столом и пускает последний фейерверк, который затмевает своим блеском звезды на небесах и заставляет всех рты разинуть от восхищения. Между тем и фейерверк и паза - результат примерно недельной тренировки.

В нежном журчанье весенней воды,

Солнце споет мне о первой любви,

И, среди крон светло-синей чреды,

Таких людей, увы, не исправишь. Это еретики, самозабвенно преданные своей ереси. Оставьте их в покое. Но встречаются ораторы, которые еще поддаются исправлению. Ораторы, выступающие действительно экспромтом. Я имею в виду человека, который \"не ожидал, что ему дадут слово, и не подготовился\" -и тем не менее ковыляет в попискивает, полагая, что непредумышленное преступление ему не поставят в вину. То и дело он заявляет: \"не смею вас дольше задерживать\", поминутно повторяет: \"еще одно слово и я кончаю\", - но тут же вспоминает что-либо несущественное и продолжает говорить. Этот человек понятия не имеет, как долго мелет его мельница. Ему нравится ее скрип, вот он и скрипит, и слушает сам себя, и наслаждается, не замечая, как летит время; когда же наконец он садится и заглядывает в закрома, то с величайшим удивлением обнаруживает, как ничтожно мало муки намолол и как бессовестно долго ее перемалывал. Обычно выясняется, что он ничего не сказал, - открытие, неизбежное для неподготовленного оратора, которое, к несчастью, он делает последним из присутствующих. Этого человека еще можно исправить. Так же как и его ближайшего родственника, с которым, помнится, мне приходилось встречаться, - оратора, который запасается двумя-тремя вступительными фразами, рассчитывая, что остальные посыплются на него, как манна небесная, и он подхватит их на лету. Как правило, его ждет разочарование. Нетрудно догадаться, где кончается заготовленное им вступление и начинается экспромт. Иногда такое вступление сооружается на самом банкете; оно может состоять из десятки фраз, но чаще их всего две, а еще чаще - это одно-единствснное изречение; но оно сразу же показалось таким удачным, ярким, бьющим в точку и остроумным, что создатель его, счастливец, снесший это золотое яичко, удовлетворенно кудахчет над ним, и лелеет его, и полирует, и мысленно потирает руки, представляя себе, как прекрасно все получится, хотя, конечно, лучше бы ему снести не одно яйцо, а несколько, даже полную корзину, если бы повезло; ведь он-то воображает, будто стоит ему произнести вслух свой шедевр, как раздастся такой оглушительный взрыв аплодисментов, что это вдохновит его на новые идеи, облеченные в блестящую форму, и, следовательно, речь, сказанная экспромтом, окажется безмерно прекраснее, чем любая другая, составленная заранее.

Птицы мне скажут: \"Ее позови!

Но существуют две опасности, которые он упускает из виду: во-первых, тот исторический факт, что человеку ни за что не дадут слова, когда он на это рассчитывает, и что каждое новое выступление других ораторов все более охлаждает его пыл; во-вторых, он забывает, что немыслимо битый час сидеть и повторять про себя удачное выражение без того, чтобы оно не прискучило и постепенно не потеряло своей прелести.

Выйди на поле, там - среди трав,

Выситься ствол одинокой березы,

Когда наконец настает его черед и он выпаливает давно взлелеенную фразу, она звучит до того беспомощно и жалко, что всем становится неловко, и аплодируют ему лишь из сострадания; сам же он с болью и горечью думает, как несправедливо называть свободной страну, где порядочному человеку даже выругаться но дозволено. И вот тут, растерянный, обескураженный и опустошенный, он, запинаясь, переходит к собственно экспромту, выжимает из себя две-три невероятно плоских остроты к плюхается на место, бурча себе под нос: \"Хоть бы мне провалиться в...\" Он не уточняет, куда именно. Сосед слева замечает: \"Вы очень хорошо начали\"; сосед справа говорит: \"Мне понравилось ваше начало\"; сидящий напротив поддакивает: \"Начало действительно удачное, даже очень\"; двое-трое других тоже бормочут что-то в этом роде. Люди считают своим долгом облегчать таким способом страдания больного. При этом они полагают, даже не сомневаются, что льют бальзам, хотя на самом деле только сыплют соль на его раны.

К ней подойди, слово сердца сказав,

Чьюи! Исполнятся сердца тут грезы.

Та, о ком долго, так долго мечтал,

Та, кому столько стихов исписал,

И во лесах, в городах - так искал

Та, о кой, в слезах счастливых мечтал:

В светлом уборе выйдет она,

Нежно обнимет, наш милый, тебя,

Та, кто взросла из землицы одна,