— Ты спрашиваешь, занимался ли я любовью с гримершей?

Совершенно верно, — сказал я. — Мне плевать на твои моральные принципы, Эймон. Если хочешь, можешь совокупляться с режиссерами или осветителями хоть во время рекламной паузы. Мне все равно, что ты делаешь, когда ты не в эфире. Но только до тех пор, пока это не мешает делу. А сопливая гримерша, которая не справляется со своей работой, к сожалению, очень даже мешает.

— Ты мне здорово помог, Гарри, — тихо ответил он. Иногда он начинал говорить так тихо, что приходилось напрягаться, чтобы расслышать его слова. Это давало ему некоторое преимущество. — С того момента, как мы встретились, все, что ты мне советовал, было по существу. «Помни — ты разговариваешь с кем-то одним, — учил меня ты. — Если тебе хорошо, то и ему будет хорошо». Возможно, для тебя все это не слишком много значило, но мне ты помог пробиться. Ты помог мне запустить процесс. Я бы не справился без тебя, и я тебе благодарен. Поэтому я не злюсь на тебя за вопрос, который — возможно, ты с этим согласишься — прозвучал бы довольно грубо даже в устах моей матери или священника.

— Ты занимался любовью с гримершей, Эймон?

— Нет, Гарри. Я не занимался любовью с гримершей.

— Правда?

— Это правда. Я не занимался любовью с гримершей.

— Хорошо. Это все, что меня интересовало.

— Я трахнул гримершу.

— Ты считаешь, это большая разница?

Огромная разница. Это не было началом осмысленных отношений. Это была кульминация чего-то абсолютно бессмысленного, вот что мне во всем этом понравилось. Кармен — кстати, так зовут гримершу, Гарри, ее имя Кармен — сейчас, возможно, немножко расстроена, что это больше не повторится, но я сильно подозреваю, что и ей вовсем этом понравилось то же самое. То, что все было так спонтанно, грубовато и только на одну ночь. Иногда женщина хочет, чтобы с ней занимались любовью. А иногда она хочет, чтобы ее просто трахнули. Они точно такие же, как мы, Гарри. В этом главный секрет. Они точно такие же.

— Что же мне раньше никто об этом не сказал? Моя жизнь стала бы значительно проще.

— Мне сейчас поступает много предложений, Гарри. И далеко не все касаются рекламы пива. Кармен — милая девушка. Я буду уважительно обращаться с ней. Я буду с ней дружелюбен. Но она хотела того же, что и я, и она это получила. Ей нечего больше от меня ждать. И когда она возьмет себя в руки, она это поймет.

— Ты не первый красавчик, в которого влюбляются только из-за того, что его рожу раз в неделю показывают по телевизору. Только не надо тащить свои личные проблемы сюда, в студию, ладно?

— Хорошо, Гарри, — мягко сказал он. — Мне жаль, что это привело к вредным последствиям для шоу, действительно жаль. И я понимаю, что ты мой исполнительный продюсер и ты здесь именно затем, чтобы говорить мне такие вещи. Но я мужчина, ясно?

— Да что ты? Правда? Это очень похоже на какой-то старый блюз. Я мужчина! Боже, ну и наглец же ты! Ты скоро начнешь рекламировать крем после бритья.

Я мужчина, Гарри. И причина, по которой я здесь, — то, что я хочу заронить свое семя везде, где только возможно. Мы все здесь поэтому. Так поступают мужчины.

— Чепуха, — сказал я. — Так поступают сопливые мальчишки.

Но позже, когда я глядел, как он уходит из студии с самой симпатичной редакторшей, я подумал: а почему бы и нет?

Почему бы нам не сеять свое семя везде, где только возможно? Зачем его беречь? И что такого уж замечательного в одиноком цветочном горшке, который я так фанатично культивирую?

* * *

Внезапно появились всяческие правила.

Мне было разрешено оставаться на ночь в маленькой квартирке Сид на последнем этаже, но к тому моменту, когда Пегги просыпалась, я должен был уже уйти. Сид нравилось, что я приходил после того, как Пегги ложилась, и она была счастлива, что я спал с ней вместе на старой латунной кровати под плакатом «Унесенные ветром» в рамке. Но я должен был уйти до того, как наступит утро.

На самом деле правил появилось немного. Только одно это и было. Но мне почему-то казалось, что их слишком много.

— Может быть, позже будет по-другому, — успокоила меня Сид. — Если мы сами решим, — ну, ты понимаешь, — чтобы это развивалось дальше. Если мы захотим взять на себя более серьезные обязательства.

Но когда я переставал смотреть в ее широко поставленные карие глаза, и она выключала свет, мне попсе не хотелось брать на себя серьезных обязательств. Честно говоря, мне хотелось чего-то значительно более простого.

Я хотел спать в объятиях любимой женщины, чтобы меня не будили и не говорили, что пора уходить домой. Я хотел, чтобы у нас были отношения, в которых не нужно помнить о правилах. Но больше всего я хотел, чтобы моя жизнь текла как раньше — до того, как все разбилось вдребезги.

* * *

Я еще спал и видел сны, когда почувствовал поцелуй Сид на своих губах.

— Гарри, — прошептала она. — Прости, но уже пора.

На улице было еще темно, однако голуби уже вовсю скакали по крыше у нас над головой — верный знак, что пора надевать портки и убираться, пока солнце не взошло.

— Все тщательно продумано, да? — вздохнул я, отворачиваясь от нее и вылезая из кровати.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты мог остаться, Гарри. Правда.

— Так когда вы разошлись с отцом Пегги? Три года назад? Больше? И скольких мужчин ты за это время с ней познакомила?

— Ты первый, — тихо сказала она, и мне стало интересно, правда это или нет.

— Я просто не понимаю, что плохого в том, что она увидит, как я поглощаю на завтрак кукурузные хлопья. Господи, этот ребенок видит меня каждый день!

— Мы это уже обсуждали, — решительно произнесла Сид в темноте. — Она ничего не поймет, если увидит тебя здесь утром. Пожалуйста, постарайся понять. Это же ей пять лет. А не тебе.

— Я ей нравлюсь. Она нравится мне. Мы с ней всегда ладим.

— Вот поэтому-то тебе и нужно сейчас уйти. Я не хочу, чтобы для Пегги ты был дядей Гарри, ясно? Я хочу, чтобы ты был чем-то большим. Или чем-то меньшим. Но ты не будешь дядей. Она заслуживает лучшего. И ты тоже.

— Хорошо, — ответил я. — Просто замечательно.

— Жаль, что ты этого не понимаешь, — сказала Сид, скорее разозлившись, чем расстроившись. — Тебе надо бы понимать, что я просто пытаюсь защитить ее и сделать так, как для нее лучше. У тебя самого есть ребенок. Ты знаешь, что это такое. Уж кто-кто, а ты должен бы это понимать.

Она была права.

Жаль, что до меня это никак не доходило.

* * *

Впервые в жизни я начал догадываться, почему мужчины моего возраста встречаются с молоденькими женщинами.

Раньше для меня это оставалось загадкой. У тридцатилетних женщин тела все еще упруги, но с ними уже можно разговаривать. Они все еще молоды, но они уже что-то видели в жизни. Возможно, многое из того, что видел и ты сам.

Почему мужчина готов променять равную ему женщину на какую-то девчонку с проколотым пупком, для которой свидание означает тусовку в ночном клубе и полтаблетки какой-нибудь дряни, которую выдают за настоящий экстази?

Если ты можешь встречаться с человеком, читавшим те же книжки, что и ты, смотревшим те же телепрограммы, любившим туже самую музыку, зачем тебе юная красотка, абсолютно не разделяющая твоих интересов и вкусов?

Но теперь до меня дошло. Я понял, в чем тут прелесть.

Мужчины моего возраста предпочитают женщин помоложе, потому что женщины помоложе меньше страдали.

У женщин помоложе сердце реже бывает разбито из-за распавшей семьи, бракоразводного процесса, из-за ребенка, которому не хватает отца. Они не испытали всех тех разочарований, которые тридцатилетние женщины — и мужчины тоже, не стоит забывать о мужчинах! — таскают с собой, как тяжкое бремя.

Среди женщин помоложе значительно реже встречаются такие, чью жизнь уже успел испоганить какой-нибудь мужчина.

Тридцатилетние и сорокалетние мужчины встречаются с молоденькими женщинами не из-за их гибких тел и проколотых языков. Это вранье.

Они встречаются с ними для того, чтобы самим успеть испоганить им жизнь.

* * *

Хайди была няней из Мюнхена.

Ну, если точней, то не совсем из Мюнхена — из Аугсбурга. И не совсем няней.

Няня — это человек, который профессионально заботится о ребенке и постоянно занимается тем, что ухаживает за маленькими мальчиками и девочками. Хайди была девятнадцатилетней девушкой, впервые уехавшей от своих родителей. Всего один перелет на самолете компании «Люфтганза» отделял ее от собственной детской, набитой мягкими игрушками, и от мамы, стирающей ее белье. Она имела об уходе за ребенком примерно такое же представление, как я — о теоретической физике.

План был такой: Хайди будет готовить, убирать и ухаживать за Пэтом в те дни, когда я работаю на студии. За это она будет у нас жить, питаться и получать карманные деньги все то время, пока учит английский.

Когда я привел Хайди познакомиться с Пэтом, он раскачивался на софе, слушая кассету Салли.

— Это Хайди. Она будет здесь жить и помогать нам по дому. Пэт тупо уставился на крупную светловолосую немецкую девушку, не воспринимая ничего, кроме музыки.

— Живой и активный мальчик, — улыбнувшись, констатировала Хайди.

Стараясь выказать усердие, она спросила, что я хочу на ужин. Я сказал ей, что перехвачу что-нибудь на работе, а она пускай решает, что поесть ей самой и Пэту. Хайди пошарила в кухне и нашла большую консервную банку с томатным супом.

— Хорошо? — спросила она.

— Конечно, — ответил я.

Предоставив ей самой разобраться с ужином, я сел за кухонный стол и начал набрасывать поправки к режиссерскому сценарию на следующую неделю.

Пэт приплелся посмотреть на нее, оставив магнитофон в гостиной включенным на полную громкость, и я отправил его обратно — выключить. Вернувшись, он стал дергать меня за рукав.

— Знаешь что? — спросил он.

— Дай папе поработать, милый.

— Но ты знаешь, что делает Хайди?

— И пусть Хайди тоже занимается своим делом. Оставь ее в покое, милый.

Нарочито тяжело вздохнув, он уселся за кухонный стол и стал вертеть в руках своих пластмассовых человечков.

Хайди гремела посудой у плиты, но я не смотрел на нее до тех пор, пока не услышал шум закипающей воды. Это было странно. Зачем она кипятила воду, ведь суп надо было вылить из банки в кастрюлю и просто разогреть.

— Хайди…

— Скоро быть готов.

Оказывается, она положила консервную банку в кипяток.

Хайди неуверенно улыбнулась мне, и в следующую секунду банка взорвалась, выплюнув все свое красное содержимое в потолок и стены, не забыв при этом разукрасить лица всем нам.

Утершись, я увидел, что Хайди вся в красной жиже, а из этой сочащейся слизи выглядывают удивленные, потрясенные глаза. Она была похожа на Сисси Спейсек в сцене школьного бала из фильма ужасов «Кэрри».

Потом она разрыдалась.

— Знаешь что? — сказал Пэт, хлопая глазами под кровавой маской. — Она тоже не умеет готовить.

Так что Хайди отправилась на Крауч-Энд, в другую семью.

А я позвонил Салли.

26

Тетушка Этель стояла на коленях в своем палисаднике и сажала цветочные луковицы.

Тетушка Этель на самом деле не была моей тетей, но я называл ее так с тех самых пор, как мы переехали сюда и стали ее соседями. Мне тогда было пять лет, и эту привычку оказалось трудно сломать.

Тетушка Этель выпрямилась и, прищурившись, смотрела, как Сид, Пегги, Пэт и я вылезаем из старого «Фольксвагена» Сид, и на секунду я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который просил у тетушки Этель разрешения забрать случайно залетевший на ее участок мяч.

— Гарри? Это ты, Гарри?

— Здравствуйте, тетушка Этель, — сказал я. — Что вы сажаете?

— Тюльпаны, нарциссы, гиацинты. А это твой Пэт? С ума сойти! Как он вырос. Здравствуй, Пэт!

Пэт нерешительно поприветствовал ее поднятием светового меча. Нам никак не удавалось уговорить его обращаться к тетушке Этель по имени, он и теперь явно не собирался этого делать. Тетушка Этель переключилась на Пегги, и по ее немолодому лицу пробежала тень замешательства.

— А эта малышка…

— Это моя дочка, — пришла ей на помощь Сид. — Здравствуйте, тетушка Этель. Я Сид, подруга Гарри.

— Совсем как Сид Джеймс?

— Скорее, как Сид Шарисс.

Глаза тети Этель сверкнули сквозь стекла очков.

— Танцовщица, — понимающе кивнула она. — С Фредом Астером в «Шелковых чулках». Красивые ноги. — Тетушка Этель смерила взглядом Сид. — Как и у вас.

— Мне нравится твоя тетушка Этель, — шепнула Сид, взяв меня за руку, и мы пошли к дому. Вдруг она сжала мою руку сильнее. — О боже… Кажется, это твоя мать.

Мама стояла у двери, радостно улыбаясь, и Пэт побежал к ней.

— С днем рождения! — воскликнула она, сгребая его в охапку. — Пять лет! Какой большой мальчик! Ой!

По-прежнему обнимая его, свободной рукой она оттолкнула от себя оружие джедаев.

— Ох уж этот светящийся меч! — засмеялась она, глядя на Пегги. Мама всегда почему-то называла его не «световым», а «светящимся». Потом она повернулась к девочке. — А ты, должно быть, Пегги. У тебя нет такого светящегося меча, да?

— Нет, мне не очень нравятся «Звездные войны». Я играю в них только потому, что Пэту это нравится.

— Это игра для мальчиков, правда? — Мама придерживалась традиционных стереотипов.

Пегги вслед за Пэтом вошла в дом, а мама улыбнулась Сид, которая пряталась за мной, все так же уцепившись за мою руку. Я никогда раньше не видел, чтобы она так робела. Мама обняла ее и поцеловала в щеку.

— А вы, должно быть, Сид. Заходите, дорогуша, и чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — сказала Сид.

Она зашла в дом, где я вырос, а мама у нее за спиной улыбнулась мне, многозначительно приподняв брови. Сейчас она стала необыкновенно похожа на удивленную дамочку со старинных фотографий-открыток, рекламирующих отдых на море.

Прошло уже порядочно времени с тех пор, как я приводил в дом девушек, но я помнил, что означает этот мамин взгляд.

Он означал, что Сид, с точки зрения мамы, просто «очаровашка».

А в садике за домом было устроено то, что мама называла «пир на весь мир».

Кухонный стол был выставлен наружу и накрыт ситцевой скатертью, испещренной изображениями воздушных шариков, хлопающих бутылок шампанского и смеющихся кроликов.

На столе громоздились вазы и салатницы с чипсами и кукурузными шариками всех сортов, орешками, ярко-оранжевыми сырными палочками, тарелки с сэндвичами (причем с хлеба были предварительно срезаны корочки), подносы с пирожками и шесть бумажных тарелок с желе и консервированными фруктами. В центре этого праздничного стола красовался именинный торт в форме шлема Дарта Вейдера с пятью свечками.

Когда мы все расселись вокруг стола и несколько раз спели «С днем рождения, Пэт», папа передал по кругу поднос с пирожками, взглянув на меня проницательным взглядом.

— Ручаюсь, что вам пришлось сильно постараться, чтобы залезть в эту маленькую спортивную машинку, — высказал он свое предположение.

Из гостиной доносилась музыка из его любимого альбома. Фрэнк Синатра исполнял песню «Все пройдет» Кола Портера.

— Мы приехали не на «Эм-Джи-Эф», папа, — пояснил я. — А на машине Сид.

— Они совершенно непрактичны, эти спортивные автомобили, — продолжил он, не обращая внимания на мои слова. — Детей некуда сажать, правда? Об этом нужно думать перед тем, как покупаешь машину. Нужно было это учесть.

— А у моего папы мотоцикл, — сообщила ему Пегги.

Отец уставился на нее, жуя пирожок и не находя слов. У ее папы? Мотоцикл?

— Замечательно, милая, — сказала мама.

— И тайская девушка.

— Чудесно!

— Ее зовут Мем.

— Какое красивое имя!

— Мем — танцовщица.

— Вот как!

Мы все молча следили за ней, ожидая, что еще она скажет, а Пегги взяла с блюда сэндвич, сняла верхний кусочек хлеба и внимательно изучила содержимое. Новых откровений не последовало. Пегги закрыла сэндвич и отправила его себе в рот.

Я похрустывал ярко-оранжевой сырной штуковиной и чувствовал себя неуютно.

Мои родители старались изо всех сил. Но у этой крошечной девочки уже была своя жизнь, частью которой они никогда не станут и не смогут стать.

Всепоглощающий восторг, который они испытывали перед своим внуком, никогда не распространится на маленькую Пегги. Такая безусловная любовь уже невозможна. Девочка всегда будет чужой. Я понимал их. И сочувствовал Пегги.

— Мем на самом деле не совсем танцовщица, — вступила в разговор Сид, поглядев на меня и прочитав мои мысли: — Она, скорее, стриптизерша.

Отец подавился чипсом с ароматом бекона и закашлялся.

— Не в то горло попало, — объяснил он.

Мама обернулась к Сид с лучезарной улыбкой.

— Хотите желе? — поинтересовалась она.

* * *

После того как мы выяснили профессию Мем, вечер продолжался без лишних приключений. Моим родителям понравилась Сид. Я даже был уверен в том, что она им очень понравилась.

Впереди нас ожидало еще несколько минных полей: у отца был пунктик по поводу матерей-одиночек, которых субсидирует государство, а мама недолюбливала работающих матерей. Но Сид удалось справиться с этими проблемами с той же легкостью, с какой она разделалась со своей порцией желе.

— Государство никогда не сможет заменить родителя, мистер Сильвер, даже и пытаться не стоит.

Называйте меня Пэдди, милая, — разрешил папа.

— Некоторым женщинам приходится работать, миссис Сильвер, но это не означает, что дети для них отходят на второй план.

— Называйте меня Элизабет, дорогая, — кивнула мама.

Она говорила с Пэдди и Элизабет о том, о чем они хотели говорить: с мамой — о том, какие фильмы можно разрешать смотреть пятилетнему ребенку, с папой — о том, когда следует снимать стабилизаторы с велосипеда.

И она все делала правильно: восхищалась мамиными пирожками («Они моего собственного приготовления, дорогая, я дам вам рецепт, если хотите») и папиным садиком («Гарри никогда не интересовался садом, а я никак не могу понять такого отношения»).

Но Сид была не местной девчушкой, с которой я пару раз танцевал в клубе, не одной из многочисленных Ким и Келли, которых я приводил домой до того, как привел Джину.

Сид была женщиной с прошлым, в котором был брак, беременность и развод, хотя совсем необязательно именно в такой последовательности. У меня сложилось впечатление, будто для моих родителей единственный способ смириться с ее прошлым, это сделать вид, что его вовсе не существовало.

Разговор то и дело перескакивал с детства Сид в Хьюстоне на ее теперешнюю жизнь в Лондоне, как будто все, что было посередине, вырезано цензурой.

Так вы говорите, Техас? — сказал папа. — Я сам никогда не был в Техасе. Но на войне я встречал нескольких техасцев. — Он заговорщицки нагнулся к ней:

— Прекрасные картежники эти техасцы.

— Должно быть, славно, когда у тебя есть сестры, — сказала мама. — У меня было шестеро братьев. Можете себе представить? Шесть братьев! Некоторые женщины не любят смотреть по телевизору футбол и бокс. Но я всегда относилась к этому спокойно. Потому что у меня было шестеро братьев.

Но распавшийся брак Сид рано или поздно пришлось бы обсудить. И в конце концов Сид рассказала о нем, но так небрежно, как будто это был черствый пирожок, который просто требовалось отыскать среди других и отложить в сторону. Она никогда раньше не была настолько американкой.

— Моя семья очень похожа на вашу, — начала она, обращаясь к моей маме. — Очень похожа. Я приехала сюда только потому, что Джим — это отец Пегги — англичанин. У нас с ним ничего не вышло, но я почему-то не стала возвращаться домой. Теперь, когда я познакомилась с вашим сыном, я рада, что не вернулась.

Вот и все.

Мама посмотрела на нас, как будто мы Райан О\'Нил и Эли Мак-Гро из «Истории любви». Даже папа, казалось, смахнул слезинку с глаз. Только потом я понял, что это была просто крошка от пирожка.

К тому моменту, когда Пэт задул свои пять свечек и мы разрезали торт, мои родители вели себя так, как будто знали Сид и Пегги всю свою жизнь.

Если их и расстроил тот факт, что девушка моей мечты до меня нашла кого-то другого, с кем делила свои мечты, они удачно это скрывали. Это должно было меня обрадовать, но почему-то особой радости я не ощутил.

Пока Сид помогала моей маме убирать со стола, а папа показывал Пэту и Пегги, как он борется в саду с улитками, я зашел в дом.

Песни Фрэнка Синатры уже давным-давно смолкли, но конверт от старой долгоиграющей виниловой пластинки (мой отец так и не принял революцию компакт-дисков) стоял прислоненный к музыкальному центру «Сони».

Этот конверт всегда очень много значил для меня. Синатра — галстук набекрень, на макушке мягкая фетровая шляпа с широкими полями, спереди загнутыми вниз, а сзади вверх — улыбается, глядя на счастливую пару из пятидесятых: набриолиненного Ромео в деловом костюме и окраинную Джульетту в жемчужных сережках и красном платьице.

Они выглядели, как обычная пара — трудно было представить себе их, например, шатающимися по Лас-Вегасу. Но было похоже, что они получили от этого мира всю радость, какую только возможно. И когда я был маленьким, я всегда подолгу смотрел на эту пару. Я думал, что они похожи на моих родителей в те времена, когда они полюбили друг друга.

Кто-то позвал меня из сада, но я не мог отвести взгляда от конверта старой пластинки, а потому сделал вид, что не услышал.

«Теперь таких больше не издают», — с грустью думал я.

* * *

— Замечательно провели время, — сказала Сид.

— Похоже, все прошло хорошо, — подтвердил я.

Мы вернулись в Лондон и поднялись к ней в квартиру. Пегги и Пэт уселись на диване и поставили кассету «Покахонтас» (выбор Пегги). Уставшие после посещения гостей, да еще долгой дороги в старом «Фольксвагене»-жуке, они начали огрызаться друг на друга. Я хотел побыстрей отправиться домой.

— Мы замечательно провели время, — повторила Сид. — Пэту понравились подарки, Пегги съела столько, что мне теперь неделю не нужно будет се кормить. И я очень рада, что познакомилась с твоими родителями. Они такие славные люди. Да, все мы замечательно провели время. Все, кроме тебя.

— О чем ты говоришь? Я тоже хорошо провел время.

— Нет, — возразила она. — И что меня задевает, что меня действительно задевает, так это то, что ты даже не пытался. Твои мама и папа постарались. Я знаю, они любили Джину, и понимаю, что для них это было нелегко. Но сегодня они действительно постарались, чтобы все получилось. А ты пальцем о палец не ударил, понимаешь?

— А что ты хотела, чтобы я делал? Танцевал ламбаду после пары бутылочек диетической кока- колы? Чем я мог развлекаться на детском дне рождения?

— Я взрослая женщина, и у меня есть ребенок, ясно? Тебе придется мириться с этим, Гарри. Потому что если у тебя не получится, у нас нет будущего.

— Мне нравится Пегги, — сказал я. — И мы с ней отлично ладим.

— Тебе нравилась Пегги, когда она была просто маленькой девчушкой, дружившей с твоим сыном, — сказала Сид. — Она тебе нравилась, когда была милым ребеночком, играющим на полу у тебя дома. Но что тебе не нравится, так это то, чем она стала теперь, когда ты начал встречаться со мной.

— И чем же?

— Напоминанием о том, что я трахалась с другим мужчиной.

Напоминанием о том, что она трахалась с другим мужчиной? Это было слишком крепко сказано. Трудно представить себе, чтобы, например, Синатра поместил такие слова на обложку какого-нибудь из своих альбомов.

27

Это было нечто большее, чем просто напоминание о том, что Сид трахалась с другим мужчиной.

Если жизнь вдвоем с Пэтом и научила меня чему-нибудь, так это тому, что быть родителем означает действовать по большей части интуитивно: все получается по мере того, как ты это делаешь.

Никто ничему тебя не учит. Ты сам учишься в процессе.

Когда я был маленьким, то думал, что родители обладают каким-то секретом, как держать меня в руках и правильно воспитывать. Я думал, у них есть какой-то великий план, как заставить меня есть овощи и вовремя уходить к себе в комнату. Но я ошибался. Только теперь я понял, что они делали то же самое, что и все остальные родители на свете: просто импровизировали.

Если бы Пэту взбрело в голову посмотреть «Возвращение джедая» в четыре утра или послушать кассету с песнями хип-хоп в полночь, я не стал бы задумываться, а попросту вытащил бы вилку из розетки и отправил его в кровать.

А когда он был расстроен после телефонного звонка Джины или после того как что-то случилось в школе, я брал его на руки и крепко обнимал. Когда это твоя плоть и кровь, ты не задумываешься о том, как поступить правильно. То есть вообще не нужно задумываться, что ты делаешь.

Но с Пегги я не мог позволить себе подобной роскоши.

* * *

Она лежала поперек дивана, положив маленькие босые ножки на журнальный столик, и смотрела свой любимый австралийский сериал.

Я сидел рядом с ней и читал статью о крахе очередного банка в Японии, стараясь не прислушиваться к болтовне ущербных спортсменов, занимающихся виндсерфингом и не знающих, кто их настоящие родители. Похоже было, что в Японии царит полный хаос.

— Что значит — ты не моя мать? — сказал кто-то на экране, и Пегги зашевелилась, потому что раздалась музыкальная концовка и пошли титры.

Обычно она срывалась с места, как только австралийцы отправлялись восвояси. Однако на этот раз она не спешила. Девочка нагнулась над журнальным столиком и отрыла среди журналов и игрушек лак для ногтей. Я следил за тем, как она откручивает крышку стеклянного флакончика.

— Пегги!

— Что?

— Может быть, тебе не стоит с этим играть?

— Все нормально, Гарри. Мама мне разрешает.

Она отвинтила крышку с маленькой кисточкой и начала очень старательно раскрашивать в кроваво-красный цвет свои крохотные, почти невидимые ноготки на ногах и — я не мог этого не заметить — кончики самих пальцев тоже.

— Осторожно с этой штукой, Пегги. Это не игрушка, понимаешь?

Она неодобрительно взглянула на меня:

— Мама мне разрешает.

Капли ярко-красного лака стекали по пальчикам величиною с половину спички. Было такое впечатление, что она давила виноград или ходила босиком по скотобойне. Она подняла ногу, чтобы полюбоваться творением своих рук, и забрызгала красным журнал «Ред».

Если бы это был Пэт, я прикрикнул бы на него, или отнял бы у него лак, или отправил бы сына в его комнату. Я что-нибудь обязательно бы сделал. Но с Пегги я не знал, как поступить. Я не смел до нее дотронуться, и мне ни в коем случае нельзя было повышать голос.

— Пегги!

— Что, Гарри?

Мне ужасно хотелось, чтобы она вела себя правильно и не пачкала лаком для ногтей свои ноги, ковер, столик и журналы. Но больше всего мне хотелось нравиться ей. Поэтому я сидел и смотрел, как ее ножки становятся ярко-красными. При этом я лишь время от времени издавал нечленораздельные звуки и не пытался ей препятствовать.

Сид вышла из ванной, завернувшись в белый халат и вытирая волосы. Она увидела, как Пегги мажет ноги лаком, и вздохнула.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты его не трогала? — Oна вырвала у дочери лак и подняла ее, как кошка, хватающая за шиворот непослушного котенка. — Вперед, мисс Пегги. В ванную.

— Но…

— Немедленно!

Мне хотелось засмеяться — или спрятать лицо в ладонях — оттого, что я никогда и не предполагал, какую огромную часть своей жизни придется потратить на ликвидацию последствий распада когда-то благополучной семьи.

Квартира Сид была храмом романтической любви.

На стенах были развешаны плакаты из фильмов, где рассказывались истории об идеальной любви: любви, то и дело натыкавшейся на разнообразные препятствия, но в конечном счете побеждавшей их без осложнений, характерных для современного мира.

Как только ты заходил в квартиру, в тесной прихожей тебя встречала «Касабланка» в рамке. В чуть менее тесной гостиной висели рамки с «Памятной историей» и «Короткой встречей». И, разумеется, на почетном месте над кроватью висели «Унесенные ветром». Даже в спальне Пегги над ее старыми куклами Кеном и Барби и разнообразными сувенирами с изображением группы «Спайс Герлз» висела картинка из «Покахонтас». Повсюду пылкие мужчины, тающие женщины и всепобеждающая любовь.

Эти плакаты не были наклеены на стены скотчем, как сделал бы это какой-нибудь студент: равнодушно, бездумно, просто чтобы закрыть пятно или отвалившуюся штукатурку. Вставленные в изящные черные рамки со стеклом, они производили впечатление произведений искусства, каковыми, собственно говоря, и являлись.

Сид купила их в одном из киномагазинов в Сохо, отвезла в багетную мастерскую или куда-нибудь вроде этого, а затем приволокла домой. Ей пришлось здорово поработать, чтобы развесить все это богатство у себя на стенах. Смысл этих посланий был предельно ясен: вот чего мы хотим.

Но мы хотели не этого, то есть не совсем этого. История любви Хамфри Богарта и Ингрид Бергман была, конечно, прервана нацистским вторжением в Париж, но по крайней мере Богарту не нужно было беспокоиться о том, как вести себя с ребенком Ингрид от Виктора Ласло. И еще неизвестно, любил ли бы Ретт Батлер Скарлетт О\'Хару так же сильно, если бы она таскала с собой по Джорджии ребенка от первого брака.

Никогда раньше я не имел дела с маленькими девочками. Пегги окружала атмосфера спокойствия — определенно, это было спокойствие, а не желание быть паинькой, чтобы ее постоянно хвалили. Она была уравновешенной, чего нельзя сказать о мальчиках — ее сверстниках. Возможно, девочки все такие. А возможно, такова была Пегги.

В общем, что я хочу сказать: она мне нравилась.

Но я не понимал, кем я должен для нее стать: другом или отцом, ласковым и снисходительным или суровым, но справедливым. Когда у твоей возлюбленной есть ребенок, все идет совершенно не так, как в кино. И если кто-то этого не понимает, значит, романтическое кино не пошло ему на пользу.

Сид вернулась в комнату с вымытой и переодетой Пегги, готовой к свиданию со своим отцом. Они собирались отправиться в «Пиццу Экспресс». Девочка вскарабкалась ко мне на колени и поцеловала меня. Она пахла мылом и детским шампунем «Тимотей».

Ее мама взъерошила мне волосы.

— О чем ты думаешь? — спросила она у меня.

— Ни о чем…

Глаза Пегги расширились от возбуждения, когда она услышала звук мотора мощного мотоцикла, тормозящего возле дома.

— Папа! — радостно воскликнула она, слезая с моих коленей, и я вдруг почувствовал укол ревности, который застал меня врасплох.

Из окна мы смотрели, как Джим Мейсон припарковывает здоровенный мотоцикл «Бэ-Эм-Вэ» и слезает с него, задирая ногу, как будто спрыгивает с лошади. Потом он снял шлем, и я увидел, что Сид говорила правду: этот ублюдок был очень красив, особенно впечатлял его точеный подбородок и короткие, густые, вьющиеся волосы. Он напоминал изображение на римской монете или манекенщика. Одного из тех, кто любит девушек и пользуется у них успехом.

Я всегда почему-то надеялся на то, что в нем будет что-нибудь от Гленна — этакого увядающего красавчика, чьи годы, когда он разбивал сердца, уже позади. Но этот, напротив, был еще в самом соку.

Он посмотрел на нас снизу вверх и помахал рукой. Мы помахали ему в ответ.

Встречаясь с бывшим мужем своей партнерши, чувствуешь неловкость и замешательство. Ты в курсе самых интимных подробностей его жизни, но до сих пор его не видел. Ты знаешь, что он поступал неправильно, поскольку тебе об этом много рассказывали, а также потому, что, если бы он поступал правильно, ты теперь не встречался бы со своей партнершей.

Встреча с человеком, которого она любила до тебя, должна быть похожа на поездку по ухабистой дороге. Но для меня знакомство с Джимом не стало большой встряской. Я легко отделался, ведь у них с Сид было еще слишком много общих нерешенных проблем.

Он вошел в квартирку, большой и красивый, одетый в сверкающую кожу, с лучезарной белозубой улыбкой, и стал щекотать свою дочку, пока она не взвыла. Мы пожали друг другу руки и обменялись ничего не значащими репликами о том, как трудно парковаться в этом районе. Сид бесстрастно наблюдала за ним, и ее лицо было похоже на сжатый кулак.

— Как Мем? — поинтересовалась она.

— Нормально. Передавала тебе привет.

— Я уверена, что не передавала. Но все равно спасибо. А как у нее дела на работе?

— Хорошо, спасибо.

— У стриптизерш сейчас дела идут неплохо, верно?

— Она не стриптизерша.

— Разве?

— Она эротическая танцовщица.

— Примите мои извинения.

Джим посмотрел на меня с ухмылкой, как бы говоря: «Ну что тут поделаешь?»

— С ней всегда так, — сказал он, как будто мы с ним были друзьями, и он привык жаловаться мне на жизнь.

Пегги вернулась в комнату с детским мотоциклетным шлемом и улыбкой до ушей в предвкушении поездки. Она поцеловала маму и меня и взяла отца за руку.

Из окна мы наблюдали, как Джим осторожно усадил дочь на мотоцикл и надел ей на голову шлем. Устроившись позади нее, он столкнул машину с места, завел мотор и поехал по узенькой улице. Сквозь горловой рокот мотоцикла слышны были восторженные вопли Пегги.

— За что ты его так ненавидишь, Сид?

Она на секунду задумалась.

— Я думаю, за то, как он со мной расстался. Однажды по дороге с работы он повредил ногу в очередной аварии, я думаю, его задело такси, его всегда задевают такси, и лежал на диване, когда я пришла. Я нагнулась над ним, просто чтобы посмотреть на его лицо, потому что мне всегда нравилось смотреть на его лицо, и он произнес имя девушки. Вслух. Имя этой девушки из Малайзии, из-за которой он меня бросил.

— Он разговаривал во сне?

— Нет, — ответила Сид. — Он делал вид, что говорит во сне. Он уже давно решил, что бросит нас с Пегги. Но у него не хватило смелости сказать мне об этом, глядя прямо в глаза. Он сделал вид, что произносит ее имя во сне. По-другому ему не удавалось сбросить эту бомбу — сообщить мне, что он уже собран чемоданы. И это было так трусливо, так жестоко и так типично для него…

У меня были другие причины ненавидеть Джима — отчасти благородные, отчасти нет. Я ненавидел его за то, что он так гадко обошелся с Сид, и я ненавидел его, потому что он был красивее меня. Я ненавидел его, потому что ненавидел всех родителей, бросивших своего ребенка, как будто ребенок — это хобби, которым можно заняться или перестать заниматься по своему желанию. Значит, я думал, что Джина поступила так же? Иногда. Особенно в те редкие дни, когда она не звонила и я знал — точно знал, — что она весело проводит время с Ричардом.

А еще я ненавидел Джима потому, что чувствовал: Сид он по-прежнему небезразличен. Когда она сказала, что ей всегда нравилось смотреть на его лицо, я понял, что любовь и привязанность еще не ушли окончательно и Сид по-прежнему мучается. Может быть, она уже не любила его так, как раньше, может быть, все уже зарубцевалось и переродилось во что- то другое. Но он все еще был ей небезразличен.

Полагаю, мне надо было испытывать к нему благодарность. Если бы он был верным, любящим мужем, знавшим, как с честью носить свои кожаные штаны, и если бы он не «подсел на бамбук», тогда Сид была бы с ним, а не со мной. Но я не испытывал никакой благодарности.

Пусть только привезет Пегги домой из «Пиццы Экспресс» в целости и сохранности, и тогда я буду счастлив, если он врежется на своем мотоцикле в автобус и его красивое лицо размажется по Эссекс-роуд. Он обошелся с Сид так, как будто она пустое место. И это достаточное основание для того, чтобы ненавидеть его со всеми его потрохами.

Но когда Пегги вернулась домой с нелепой мягкой игрушкой размером с холодильник, вся перепачканная пиццей, я понял, что у меня есть и другая, куда более эгоистичная причина для ненависти.

Даже не пытаясь противопоставить себя ему, я понимал, что никогда не буду значить для Пегги так же много, как он. Вот что было больнее всего. Даже если он будет навещать ее раз в полгода, а в остальное время шататься бог знает где, он навсегда останется ее отцом.

Именно поэтому у нее голова шла кругом от радости. Не от мотоцикла, не от пиццы, не от дурацкой игрушки размером с холодильник. А от того, что он ее отец.

Я понимал, что смог бы жить вместе с этим напоминанием о том, что Сид трахалась с другим мужчиной. Я смог бы даже полюбить это напоминание. Я мог бы поспорить с мотоциклом, с гигантской мягкой игрушкой и с лицом покрасивее, чему меня.

Но с голосом крови все равно не поспоришь.

28

— На кого я похож? — спросил Пэт, когда деревья в парке облетели и он стал ходить в зимнем пальто, а Джины не было уже четыре месяца с лишним.

Он запрокинул голову, чтобы поглядеться в зеркальце машины, и рассматривал свое лицо так, будто видел его впервые или это было чье-то чужое лицо.

На кого он был похож? Все постоянно твердили мне — и ему, — что он похож на меня. Но я знал, что это не совсем так. Он был значительно красивее. Даже если бы собака не выбила мне все передние зубы, он все равно был бы намного красивее, чем я в детстве. На самом деле он походил на нас обоих. Он был похож и на меня, и на Джину.

— Глаза у тебя мамины, — сказал я.

— Они голубые.

— Правильно. Они голубые. А у меня глаза зеленые. Но рот у тебя похож на мой. У нас с тобой замечательные большие рты. Очень удобно, когда целуешься, правда?

— Правда, — сказал он, не улыбнувшись и не отрывая глаз от маленького прямоугольного зеркальца.

— А волосы у тебя очень светлые. Как у мамы.

— У нее были желтые волосы.

— Они и сейчас желтые, — сказал я, содрогнувшись от этого прошедшего времени. — У нее по- прежнему желтые волосы. По-прежнему желтые. Понятно?

— Понятно, — сказал он, отвернувшись к окну. — Поехали.

«А зубы у тебя мамины, — мысленно продолжил я, — слегка неровные, и когда ты открываешь рот, сразу же становятся видны десны, но от этого твоя улыбка только приобретает особую лихость. А твой коротенький вздернутый нос похож на мой, хотя твердый красивый подбородок у тебя от мамы, так же как и кожа — светлая кожа, которая любит солнце и начинает загорать, как только прекращаются дожди!»

Пэт не был похож на меня. И не был похож на Джину. Он был похож на нас обоих.

Даже если бы он этого и хотел, он не смог бы забыть свою мать. Она всегда была с ним в его улыбке и цвете волос. Меня преследовал призрак Джины. И Пэта тоже.