– Спасибо, Пудинг. Я очень признателен тебе, – проговорил Алистер, прерывая ход ее мыслей. – Сегодня днем я поеду в Чиппенхем поговорить с представителем банка, так что если бы ты запрягла Данди к двум часам…

– Конечно, мистер Хадли.

– Тогда, возможно, вы с миссис Хадли могли бы пойти к Таннерам после обеда? – Он повернулся, чтобы уйти. – Ах да, Пудинг, я хотел спросить о твоих родителях… Они здоровы?

– О, – произнесла Пудинг. Слова замерли на ее губах. Ей показалось невозможным лгать Алистеру Хадли. Тот сразу бы догадался, что она говорит неправду. На Пасху он поприветствовал Луизу Картрайт у церкви, как приветствовал всех: протянул руку и произнес ее имя. Мать отпрянула, в панике затрясла головой, не узнав его или не понимая, что происходит, а может, забыв, что от нее ожидалось. На протяжении всей службы ее лицо выражало полное недоумение, как будто викарий говорил на латыни, и она не пропела ни одного псалма. Все это видели, все знали. Дела шли скверно. – Кое-как, с грехом пополам, – призналась Пудинг, стараясь говорить непринужденно.

Девушка не могла бы вынести жалости в глазах Алистера. Казалось, та лишила бы ее последних сил, и хозяин фермы, словно поняв это, сразу переменил тему разговора.

– Замечательно, – сказал он, кивая. – Очень хорошо. Ну, Пудинг, вернемся к твоей работе. И… если тебе что-то понадобится…

– Спасибо, мистер Хадли. Мне давно нужна новая ручка для дворовой метлы, – проговорила девушка, прекрасно понимая, что он имел в виду совсем другое.



Еще до войны, когда Пудинг была девочкой лет пяти, семья Хадли пригласила биддстонскую воскресную школу, которую посещало большинство детей Слотерфорда, устроить традиционный летний пикник в огромном амбаре на Усадебной ферме, поскольку не вызывало сомнений, что проклятие в виде тоскливой дождливой погоды, вот уже два месяца тяготевшее над Уилтширом, останется в силе. Дети, и маленькие и постарше, вначале пребывали в унынии. Дело в том, что на пикник обычно долго ехали на конном дилижансе с деревянными скамейками по бокам и холщовой крышей, который подвозил их либо к вокзалу в случае поездки на море, либо к какому-нибудь высокому холму в нескольких милях от дома, откуда открывался неожиданный вид на окрестности. Там они ели сэндвичи и играли на лугу в высокой траве. В жмурки и ручеек, в «я послал письмо любимой»[34] и в «двойки и тройки»[35]. Теперь их ждала лишь короткая прогулка на хорошо знакомую грязную ферму, где шипели, наскакивая на гостей, гуси, а овчарки-колли тыкались носами в колени, пытаясь согнать людей в стадо.

Цветы на выходных соломенных шляпках у девочек намокли во время пути и пришли в негодность. По правде сказать, немногие из детей когда-либо бывали в амбаре Усадебной фермы, но общее мнение состояло в том, что амбар – он и есть амбар. Ни больше ни меньше. Однако Хадли, а в особенности Алистер, сделали все возможное, чтобы превратить амбар в волшебное царство. Драпировки и бумажные фонарики, столы на козлах, используемые для церковных праздников, покрытые клетчатыми скатертями, булочки со взбитыми сливками с утренней дойки, а также – сверх предела всяческих ожиданий – мороженое с фермерской кухни со свежей земляникой. Раздраженное шарканье ногами сменилось возбужденным ерзаньем. Огромный амбар был старинной постройкой, возведенной еще в те давние времена, когда король с каким-то некоролевским именем Стефан[36] подарил Слотерфорд с его мельницами монастырю в Фарли-Хангерфорде[37] и десятину начали собирать с каждой фермы. Крыша просела, ее консольные балки изогнулись от возраста, деревянные рамы окон были изъедены жуками-древоточцами, каменные стены потрескались, тем не менее амбар оставлял впечатление нетленности и несокрушимости. В нем хранилось также всевозможное фермерское старье, которого никто не касался, наверное, лет сто. Его перенесли в дальний угол и хорошенько задрапировали. Голуби возились у них над головами на пыльных балках, отвечая воркованием и хлопаньем крыльев на крики двадцати трех чумазых детей, приведенных в неистовство тем, что они в один присест съели больше сладкого, чем им обычно перепадало за месяц.

Несмотря на то что Пудинг была дочерью врача, а следовательно, занимала более высокое положение, чем дети фермеров и рабочих, те избрали именно ее главной мишенью своих шуток, потому что она выглядела круглолицей простушкой. Девочка была особенно разочарована, что пикник проводится в Слотерфорде, и утешала себя тем, что, обходя столы, выскребала из чашек остатки мороженого и подбирала с тарелок последние крошки печенья. Ее любили, так как она была веселой и стремилась всем угодить, и у нее никогда не возникало проблем с другими детьми; Пудинг ладила даже с маленькой Зиллой, дочкой Таннера, невероятно тощей, которая, как всем было известно, могла ударить или укусить из-за самого ничтожного повода. Один из фермерских мальчишек, Пит Демпси, подобно Пудинг, тоже был пухлым, но, вместо того чтобы стать ей союзником, он обычно становился первым, кто начинал ее дразнить, – возможно, чтобы самому не попасть под огонь насмешек.

Когда мисс Уортон объявила игру «свинья посредине»[38] и спросила, кто будет первой свиньей, все захихикали и указали на Пудинг. А когда Нэнси Хадли обратилась к ним и спросила, кто пробрался на кухню и взял там полбуханки хлеба, все опять засмеялись и снова указали на Пудинг, хотя было куда логичней заподозрить Зиллу Таннер (это оказалась действительно она – хлеб выпал у нее из-под юбки, когда в конце дня они строем шли из амбара). Когда же началась «охота за сокровищами»[39] и Пудинг застряла между сломанными досками старых яслей, ей никто не помог. Наоборот, все расхохотались, глядя, как девочка, набивая себе синяки, барахтается в тщетных попытках высвободиться, а слезы текут по раскрасневшемуся лицу. Дети веселились, пока не появился Алистер Хадли, который раздвинул доски, чтобы Пудинг могла выбраться, а затем взял девочку под мышки, поставил на ноги – не без усилий – и стряхнул пыльное старое сено с ее платья.

– Ну вот. Снова красавица, – сказал он, несмотря на то что на подбородке у Пудинг висела капля, вытекшая из носа, и ленты выпали из ее волос. – А вам должно быть стыдно, – обратился Алистер к остальным детям, которые хмуро смотрели на эту сцену. – Надо быть добрее друг к другу, особенно сегодня, когда вы так прекрасно проводите время.

Широко раскрыв глаза, весельчаки молча проглотили этот выговор. Алистер Хадли был самым важным человеком в деревне. Он был чисто одет, красив и богат. На него так или иначе работали почти все в деревне. Сам Алистер Хадли поднял Пудинг, почистил ее платье и назвал красавицей – с тех пор она его полюбила самой горячей любовью. Дети провели остаток дня, угождая Пудинг, как только могли, хотя к тому времени мистера Хадли уже не было рядом. Действие его чар, однако, не могло продлиться вечно, и скоро все опять принялись смеяться над ней, но это уже не имело значения. Сердце Пудинг принадлежало ему.

Она очнулась от своего задумчивого состояния, когда вошла в сарай для хранения сбруи и увидела там Хилариуса, сидевшего на стуле с открытой книгой у растопленной, несмотря на жару, печки. Старик сюда обычно не приходил, поскольку всю упряжь, какая ему требовалась, держал в большом амбаре, и она подумала, не закончились ли у него запасы мыла или чистого холста. А может, ему понадобился пробойник? Но тут она увидела, что старик держит в руках «Историю самых темных злодеяний», ту самую книгу, которую она принесла с собой, чтобы почитать во время перерыва на чай. Оказывается, он тоже знал грамоту. Девушке стало стыдно, что до сих пор это не приходило ей в голову.

– О! Здравствуйте, Хилариус. Вы меня напугали, – проговорила она. Старик кивнул и встал. Он хмурился, но не выглядел раздраженным. Скорей, его озадачивала какая-то мысль, чем мучило настоящее беспокойство. – У вас все в порядке? – спросила Пудинг.

– Ага, – буркнул Хилариус рассеянно.

У него был очень странный акцент. Смесь уилтширского и чего-то необычного, чужого, доставшегося в наследство от страны, где он появился на свет. Однажды Пудинг спросила, откуда он родом, но старик с упреком посмотрел на нее и сменил тему разговора, так что она почувствовала себя нарушительницей приличий, а потому больше никогда не заводила об этом речь. Старик закрыл книгу и повертел ее в руках, морща лоб, отчего кожа на нем стала еще больше походить на кору дуба.

– В чем дело, Хилариус?

– Не стоит читать о таких вещах, – произнес старик, кладя книгу на табуретку позади себя. Это было странно. Пудинг ожидала, что он ее отдаст. Хилариус остался стоять между девушкой и книгой, скрестив руки, словно охранял свою подопечную от неведомого зла. – Иначе недалеко до беды.

– Вы имеете в виду, что мне будут сниться кошмары? Моя мама говорит то же самое всякий раз, когда я читаю романы, полные ужасов. Но не волнуйтесь, со мной ничего страшного не произойдет, – проговорила Пудинг веселым голосом, желая его успокоить.

Она улыбнулась, но Хилариус продолжал хмуриться, глядя куда-то мимо нее, на пол. Последовала длинная пауза, и Пудинг не решилась ее прервать.

– Тебе не надо читать такие книги, девочка, – проворчал Хилариус, а затем кивнул, будто сказал все, что ему требовалось, и вышел.

Чувствуя себя немного виноватой, несмотря на то что старику было решительно не из-за чего так расстраиваться, Пудинг убрала книгу подальше от посторонних глаз и попыталась вспомнить, зачем пришла в этот сарай.

* * *

Ирен завернула ветхую грязную куклу в старый шарф, обращаясь с ней с большой осторожностью, чтобы нечаянно не повредить. Вообще говоря, если бы интуиция не подсказывала ей отнестись к кукле со всей серьезностью, ее интерес вполне мог ослабнуть, едва возникнув, несмотря на яростный сарказм Нэнси и неподдельный ужас, который Ирен прочла на лице Иосифа Таннера. Странное чувство важности находки постоянно присутствовало на периферии сознания, словно мимолетное воспоминание, засевшее в памяти со времен раннего детства, бесформенное и мучительное. Она не могла разобраться в том, что ее беспокоит, но понимала одно: ей требуется узнать об этой кукле хоть что-то.

– Наша бабуля сразу поймет, в чем дело, – удостоверившись, что Нэнси его не слышит, тихо проговорил Иосиф Таннер.

Его слова прозвучали так, будто, посоветовав прибегнуть к помощи старухи, он не сомневался, что Ирен в ней нуждается, хотя та не могла понять, откуда у него взялась такая уверенность. Сказанное походило на предложение, которое делают лишь раз и больше не повторяют. В голосе юноши было что-то убедительное, равно как и в самом темноволосом немытом пареньке с его нервозностью и энергией.

После обеда, когда Ирен спустилась из спальни, одетая для предстоящей прогулки в наименее городскую одежду, какая у нее имелась, – бежевую юбку, длинный жакет из сурового полотна и крепкие кожаные туфли, – Нэнси в последний раз высказала свое мнение о походе к Таннерам. На самой Нэнси были бриджи и льняная рубашка, застегнутая на все пуговицы. Прежде чем заговорить, она окинула взглядом наряд Ирен.

– Я чувствую, что должна вас предупредить, так как мой племянник слишком мягок и не привык говорить о ком-либо плохо, – сказала она. – Таннеры очень дурные люди. По большей части воры и убийцы, включая женщин. Конечно, знакомиться с жителями деревни необходимо, но вы решили начать с худших ее обитателей.

Она подняла брови, как часто делала, разговаривая с Ирен, и та попыталась найти в глазах мисс Хадли хотя бы искорку благодушия. Нэнси смотрела на нее взглядом твердым, как сталь.

– Ну, они вряд ли убьют меня только за то, что я постучусь к ним в дверь. А к тому же у меня есть приглашение, – возразила Ирен, стараясь придать голосу беззаботность.

Нэнси тихо засмеялась.

– Они, знаете ли, запросто могут это сделать, – проговорила она по-прежнему без тени юмора.

Ирен вспыхнула от обиды.

– Что ж, Пудинг Картрайт меня защитит. Или, если потребуется, я смогу использовать ее как баррикаду, – пошутила Ирен и сразу пожалела об этом.

Взгляд Нэнси стал еще жестче.

– Эта девушка упорно трудится, говорит правду и тащит на себе всю семью. Вам, Ирен, лучше бы выбрать ее в качестве примера для подражания, а не издеваться над ней.

Старая леди повернулась и решительно вышла из комнаты, прежде чем Ирен нашлась что ответить. Так с ней Нэнси еще не разговаривала. Ирен бросило в жар, и, пока она смотрела в спину удаляющейся тетки Алистера, ей пришла в голову мысль, что она понятия не имеет, в каком качестве тут находится; Ирен охватило неодолимое чувство одиночества.



Пудинг Картрайт много болтала, шагая рядом с Ирен. Именно «шагая». Это было лучшее слово, которое Ирен смогла бы подобрать. Походка у Пудинг была стремительная, твердая и совсем не женская, на мерную рысцу лошадей, которых девушка так любила, она тоже совершенно не походила. На ней были резиновые сапоги, измазанные в грязи, и она не пыталась обходить лужи или лежащие на дороге кучки конского навоза, а потому часто оказывалась впереди, отчего ей приходилось оборачиваться и ждать, когда Ирен ее догонит.

– Мистер Хадли рассказал вам, как деревня получила свое название? – спросила Пудинг, пока Ирен осторожно спускалась по самому крутому участку дороги, идущей от фермы.

Она не привыкла месить под ногами грязь, смешанную с мелкими камнями, и не привыкла к крутым склонам, не облагороженным ступенями. День выдался теплым, но пасмурным, воздух был влажен и насыщен деревенскими запахами. Ирен не могла вспомнить, чтобы в Лондоне когда-нибудь пахло так сильно даже во время отлива[40]. Запах был живым и наводил на мысль о дыхании какого-то огромного животного.

– Что-то связанное с викингами, да? – отозвалась она рассеянно.

– Совершенно верно, – подтвердила Пудинг. – Так мне рассказать?

Девушка начала повествование, не дожидаясь ответа Ирен и, по всей видимости, наслаждаясь жестокими подробностями кровавой битвы. Ирен перестала слушать. Она предпочитала думать о Фине, пытаясь как можно точней вспомнить сказанные им перед расставанием слова и то, как он их произнес. Ирен старалась представить себе его лицо, не загораживаемое лицом Сирены с ее белозубой улыбкой и слегка раскосыми глазами, в которых мерцало скрытое пламя тайного недоброжелательства.

– А потом вода в реке покраснела от крови, льющейся из ужасных ран живых и мертвых воинов, – закончила Пудинг, и Ирен не смогла найти подходящего ответа. – Конечно, – продолжала девушка, – некоторые утверждают, что слово слайт означает заливной луг на каком-то древнем наречии и название «Слотерфорд» происходит от него. Но мне больше нравится история про кровавую реку, а вам? И знаете, миссис Хадли, я восхищаюсь вашими волосами. В прошлом году я попробовала подстричь свои, как у вас, но они выглядели ужасно. Все мне так говорили. А ваши просто идеальные.

– Спасибо, – отозвалась Ирен.

– Знаете, мне пришла в голову мысль заглянуть к миссис Гловер и купить что-нибудь для Таннеров, – проговорила Пудинг, остановившись рядом с крутыми ступеньками, ведущими на высокий берег реки к покосившемуся каменному домику.

– Купить что-нибудь? – смущенно повторила Ирен.

Она посмотрела на коттедж и увидела, что нижнее окно в нем широко распахнуто, а над ним висит сделанная вручную вывеска с надписью «Бакалея». Так выглядел магазин в Слотерфорде. Пудинг поднялась по ступенькам и просунула голову в окно.

– Есть тут кто-нибудь! – громко позвала она, а потом снова повернулась к Ирен. – Да, насчет того, что купить. На самом деле это не имеет значения. У них не хватает самого необходимого. Может, подарить им мыла?

– Разве это не будет немного бестактным?

– Вы думаете? Ах да… я понимаю, что вы имеете в виду. Значит, мыло отпадает. Тогда чай… и леденцы для самых маленьких. Или печенье? Знаете, Триш Таннер делает лучшие ларди[41], каких вы еще не пробовали. Иногда она продает их на празднестве в Биддстоне, и, если повезет, мы можем получить по куску. Должна сказать, у миссис Гловер на прошлой неделе продавались прекрасные жестяные коробки от «Хантли и Палмерс»[42] с Джеки Куганом[43] на крышке. В прошлом месяце папа отвез нас всех в кино в Чиппенхем, и мы посмотрели «Малыша»[44]. Вы его видели? Думаю, да. Вы, наверное, в Лондоне только и делали, что ходили в кино. Правда, миссис Хадли? Вам сейчас, должно быть, ужасно его не хватает.

– Это так, – с чувством произнесла Ирен.

За все время разговора эти слова стали первыми, сказанными от души.

– Но вы отказались от всех удовольствий лондонской жизни ради мистера Хадли, – продолжала Пудинг с тоской. – Все это ужасно романтично. Вы, верно, почву под ногами из-за него потеряли.

– Да, пожалуй, что так, – ответила Ирен и почувствовала разочарование Пудинг, когда не стала развивать эту тему.

На самом деле благодаря ухаживаниям Алистера она как раз обрела почву под ногами. Все началось в тот первый и единственный раз, когда родители заставили ее выйти с ними в свет после того, что произошло, – после того, как все узнали. Отец с матерью решили делать хорошую мину при плохой игре и изображать беспечность, пока та к ним сама не вернется. Ирен помнила насмешливые взгляды, перешептывания и возникший вокруг их стола невидимый круг, который никто не хотел пересекать. Она не могла забыть покрытые красными пятнами напряженные щеки матери и вызванный алкоголем румянец на щеках отца, нехватку воздуха, почти остановившееся время, а затем появление Алистера, пересекшего зловещую черту и пригласившего Ирен на танец. Ужас, охвативший ее, отдавался в голове ударами настолько громкими, что она встала и очутилась в его объятиях еще до того, как до конца осознала, в чем дело, или успела ему ответить. Руки, сомкнувшиеся вокруг нее, обещали защиту, но она все равно чувствовала себя голой. Собственные движения казались деревянными, шаги неуклюжими.

– Просто продолжайте танцевать, милая девушка, – проговорил Алистер, когда до них докатилась волна смешков. – Забудьте о них. Люди обожают наслаждаться бедами других, но это не делает их правыми.

– Пожалуйста… – жалобно прошептала она ему. – Пожалуйста, позвольте мне просто уйти.

– Возможно, вам не стоило появляться в обществе так скоро, но сначала нужно закончить танец, – ответил Алистер. – Не позволяйте устраивать вам экзекуцию.

Если бы не его руки, которые удерживали ее, она бы сбежала, дав для пересудов еще один повод.

После танца они вместе вышли, он проводил их до дома, а на следующий день явился с визитом. Наступил март, и за окном сияло солнце, обещая скорый приход весны. Озаренный его лучами, он пересек комнату, словно неся с собой свет, и Ирен повернулась лицом к стеклу, потому что видеть Алистера ей было слишком тяжело. Ей нужен был Фин. Она хотела быть с ним в каком-то другом – любом другом – месте. Это было единственное, к чему она стремилась. Алистер сел напротив с перчатками в руке. Она посмотрела на него, на приподнявшиеся брюки, обнажившие лодыжки, а затем, когда он тайком взглянул на нее, почувствовала его оптимизм, заботу и уважение. Они были ей не нужны. Ирен решительно проигнорировала его слова, когда он спросил, как она себя чувствует. Конечно, он бы и сам понял, если бы пригляделся, какая она никчемная. Какая потерянная. И тогда его бессмысленный визит благополучно бы завершился.

– Я многое узнал на войне, Ирен, – произнес он после паузы. – В основном то, что не стоит помнить. Но есть одна вещь, которую я не могу забыть, даже если бы захотел. Дело в том, что жизнь очень короткая и очень ценная штука, и если мы не можем обрести счастье в то малое время, которое нам отпущено, тогда в ней действительно нет никакого смысла. – Он снова умолк, и Ирен наконец повернулась, чтобы на него посмотреть. Алистер улыбнулся мимолетной доброй улыбкой, по которой Ирен поняла: он живет в другом мире, совсем не в том, в котором обитает она. – Итак, у меня есть для вас предложение, и я не хочу, чтобы вы слишком много над ним размышляли. Мы, люди, так непоправимо запутываемся в мыслях, пытаясь все как следует обдумать и угадать результаты, о которых не можем знать. Так что, пожалуйста, просто выслушайте. Я обожаю вас. Выходите за меня замуж.

Ирен сперва подумала, что неправильно его расслышала, но потом из ее рта вырвался странный звук, отчасти напоминающий смех, – над ним, над собой, над безумными словами, которые он только что произнес. Некоторое время она смотрела на него, чувствуя себя неимоверно далекой от комнаты, где находилась. Как она может связать свою жизнь с этим нелепым, милым и сумасшедшим человеком, который явно не имеет понятия о том, что говорит? Когда она покачала головой, он снова улыбнулся, на сей раз грустно, и посмотрел на свои руки.

– Нет, – отрезала Ирен.

Это было все, что она могла сказать. Алистер встал, собираясь уйти:

– Вам нужно уехать отсюда. Начать все заново. Вам требуются отдых и забота.

– Нет, это не так.

– Только до тех пор, пока вам не станет лучше. Только пока не пройдет… шок. Потому что все случившееся не имеет значения, Ирен. То, что говорят и думают люди, на самом деле не имеет значения, понимаете? Я видел такие случаи много раз. Они абсурдны. Большинство людей не представляют себе, насколько хрупка жизнь. Насколько хрупки они сами. Единственное, что нам остается, – это быть добрыми, любить и ждать, когда все закончится. Выходите за меня, и вы убедитесь в этом сами.

– Нет, – пробормотала измученная Ирен, чувствуя, как все в ней мертвеет. – Я действительно любила. И люблю. Но не вас.

Она увидела, как он слегка поморщился и сглотнул.

– Я знаю, что вы меня не любите. Но возможно, хотя бы на данное время нам хватит того, что я люблю вас.

– Если вы хотите мне помочь, – проговорила она, снова отворачиваясь, – то оставьте меня в покое.



Таннеры жили в единственном доме с соломенной крышей, сохранившемся в Слотерфорде. Крыши остальных, после того как солома сгнила, были выложены каменной плиткой, а в некоторых случаях даже покрыты жестью. Дом Таннеров был полностью лишен каких-либо украшений. Он представлял собой простую прямоугольную коробку, причем не слишком большую. Из-за близости к фабрике здесь, наверное, никогда не стихал доносящийся с нее грохот машин. Даже сейчас, летом, солома выглядела темной и заплесневелой. Мощеная дорожка, идущая вокруг дома, поросла мхом, а двор представлял собой полосу препятствий, сооруженную из мусорных баков и упаковочных ящиков, сломанных колес и брошенных инструментов, рулонов проволоки, куч каменных блоков и сланцевой плитки. Трое детей резвились на простых веревочных качелях, свисающих с растущего за домом вяза. Когда Ирен подошла к входной двери, она почувствовала на себе чей-то взгляд, оглянулась по сторонам и увидела мальчика лет шести. Тот смотрел на нее сквозь окно сооруженной из большого ящика будки, и его глаза ярко блестели. Ирен переложила из руки в руку корзину, в которой несла куклу, и почувствовала себя неловко. Она понятия не имела, что будет говорить, и надеялась, что Пудинг заполнит пробелы в ее речи. Было очень похоже на то, что так и произойдет.

– Я никогда раньше не заходила к Таннерам. Думаю, это единственный в деревне дом, где мне еще не довелось побывать, – проговорила Пудинг взволнованно, как будто происходящее могло сойти за настоящее приключение.

– Но я думала, ты с ними знакома? А они тебя знают? – спросила Ирен.

– Ну, вроде как. – Пудинг подошла к двери и без малейших колебаний постучала в нее. Ирен вспомнила, что ей говорила Нэнси, и ощутила растущее беспокойство. Пудинг, понизив голос, произнесла: – В основном я их знаю по многочисленным слухам. Здесь все друг с другом знакомы, но Таннеры не слишком общительны. Люди стараются держаться от них подальше. Но, по крайней мере, они должны знать, кто я… О, привет, – поздоровалась она с худющей замарашкой, которая открыла дверь. – Я Пудинг Картрайт, дочь доктора, а это миссис Хадли, которая хочет повидаться с вашей бабушкой. Нас пригласил Иосиф, так что, надеюсь, она нас ждет. И мы принесли печенье.

Не говоря ни слова, худышка, которой, по всей видимости, было всего лет тринадцать, отступила, давая им пройти. Сердце Ирен заколотилось.

Внутри дом казался больше, чем снаружи. Он был разделен на две комнаты с проходом из одной в другую. Из первой крутая лестница вела на верхний этаж, а во второй виднелась большая железная плита, в которой полыхало пламя, так что жара в доме стояла неимоверная. Девочка провела их во вторую комнату, где витали запахи, каких Ирен не встречала никогда в жизни. Они исходили от стоящей на плите огромной кастрюли, над которой поднимались клубы пара. В углу на раскладной кровати лежал дряхлый старик, завернувшийся в тонкое шерстяное одеяло, и наблюдал за ними. Ирен рискнула бросить на него быстрый взгляд, и ее впечатлили темные круги вокруг глаз, впалые щеки, клочья грязной седой бороды и руки, такие большие и сильные, что даже возраст не мог ничего с ними поделать. От старика исходила суровая враждебность, столь неуместная при очевидной немощи. В комнате находилось по меньшей мере восемь Таннеров. Три босоногих мальчугана сидели на полу и настороженно молчали, две девочки-подростка стояли у разделочного стола, сдирая кожу с кроликов. Женщина постарше сидела рядом со стариком и штопала рубашку, а та, кого Ирен сочла пресловутой мамашей Таннер, в царственном одиночестве расположилась в обеденном кресле с подлокотниками, какое обычно ставят во главе стола. Плита была совсем близко, и щеки на ее восковом лице раскраснелись. Пудинг с Ирен неуверенно подошли к ней, и под пристальным взглядом многих глаз Пудинг тоже зарделась.

Скудный свет, проникающий в комнату из-за повешенных на окнах толстых полотен войлока, которые было невозможно подвязать, казался зеленоватым от густой плесени на стеклах. Внутри дома было трудно сказать, который теперь час и какое на дворе время года. Ирен захотелось вернуться в сегодняшнее утро и отменить глупое решение пойти к Таннерам. Даже Пудинг притихла и оглядывала комнату со слегка растерянной улыбкой. Ее руки находились в постоянном движении и суетливо оглаживали одежду. Ирен глубоко вздохнула, шагнула вперед и закрыла собой спутницу. Она ненавидела свой страх перед людьми и то, какой он ее делал. Страх пронизывал все фибры ее души, но Ирен все же удалось его подавить.

– Я Ирен Дал… Хадли, – произнесла она, споткнувшись на девичьей фамилии Далби. – Приятно познакомиться. Как поживаете? – быстро продолжила она, но старуха, сидевшая в обеденном кресле, заметила промах.

– Достаточно хорошо, – ответила мамаша Таннер голосом гораздо более мелодичным, чем ожидала Ирен, и уж во всяком случае никак не ужасным.

– Я пришла показать вам одну вещь, которую нашли в дымоходе на ферме. Ваш паренек, Иосиф, считает, что ее не следует оставлять без внимания.

– Да, он говорил, что вы придете. Вчерашняя невеста, не так ли? Еще не смирившаяся с новым положением? Во всяком случае, в своем сердце, – сказала мамаша Таннер, бросая на Ирен орлиный взор, который, однако, не был недобрым. Ирен встретила его с недоумением, а затем почувствовала, как позади нее Пудинг переминается с ноги на ногу. Любопытный взгляд девушки так и буравил спину Ирен, едва только не прожигая жакет. Старуха зыркнула в ее сторону и улыбнулась. – Не то что докторская дочка.

– Кто, я? – спросила Пудинг, пожалуй, чересчур оживленно.

Улыбка мамаши Таннер стала еще шире.

– Может быть, вы хотели бы посмотреть, что мы нашли? – спросила Ирен и сама удивилась тому, насколько холодно прозвучал ее голос.

– Да, ваше вашество, – со смешком произнесла мамаша Таннер.

Одна из девочек-подростков с окровавленными руками бросила на Ирен хмурый взгляд, но старуха выпрямилась в кресле, и ее руки ухватились за подлокотники, выдавая живой интерес. Наряд мамаши Таннер представлял собой несколько одеяний, залатанных и заштопанных, по всей видимости доставшихся ей от предыдущих поколений, – несколько слоев грубых хлопковых тканей, кружев и полотна, прикрытых зеленой шерстяной шалью. Как мамаша Таннер до сих пор не умерла от жары, Ирен трудно было вообразить. Струйка пота текла по ее собственному позвоночнику, и ей страстно хотелось скинуть жакет. Но она подошла ближе к пышущей жаром плите и достала куклу, осторожно ее развернув.

Когда старуха взяла куклу в свои руки и повертела, с той упало еще несколько кусочков грязи и ниток. Она стряхнула их с коленей и, всматриваясь в находку, прищурила глаза так сильно, что в движение пришло все лицо, сморщившееся, как бумага в огне. Некоторое время единственными звуками в комнате были шуршание обдираемых шкурок и хриплое дыхание старика. Внимание всех сосредоточилось на старухе и кукле в синем платье. Потом огонь в плите начал потрескивать, варево в кастрюле забурлило, и один из мальчиков зашмыгал носом. Пудинг, словно находясь под гипнозом, шагнула вперед и встала рядом с Ирен, чтобы лучше видеть. Никто ничего не говорил, и казалось, что пауза продлится вечно. Старуха пососала нижнюю губу. Вонь в комнате затрудняла дыхание. Ирен попробовала глотать воздух мелкими порциями, но вскоре у нее закружилась голова.

– Повешена в дымоходе или просто засунута за вьюшку? – спросила старуха в конце концов, да так внезапно, что все вздрогнули.

– Не знаю. Когда мне ее показали, она лежала на полу в куче сажи, – пояснила Ирен.

– Хм. Значит, скорей всего, была просто спрятана за вьюшкой.

– Это имеет значение?

– Да, возможно.

Мамаша Таннер вернулась к безмолвному созерцанию, а остальные вновь принялись ждать. Нетерпение Ирен росло и росло; ей очень хотелось уйти, и она с трудом сдерживала это желание.

Когда раздался звук открываемой входной двери, все снова вздрогнули – все, кроме мамаши Таннер. В комнату вошло трое мужчин, и Ирен почувствовала, что Пудинг как будто стала меньше ростом. Двое из них были просто молодыми парнями, возможно, им не исполнилось и двадцати, но третьим, как догадалась Ирен, оказался сам Таннер, хозяин дома. Высокий и широкий в плечах, он отличался худобой, силой и какой-то узловатостью. Его хмурое подозрительное лицо сплошь покрывали морщины, а рот кривился, словно его обладатель съел что-то кислое. Нос и щеки были в сеточке красных сосудов много пьющего человека, а в темных волосах виднелось множество седых прядей. Парни, стоявшие по обе стороны от него, были стройными и нервными, а их взгляды казались настороженными и сердитыми. Рассеченную губу у одного из них окружал лиловый синяк.

– Кто это, Триш? – потребовал ответа Таннер, кивнув в сторону Ирен, но обращаясь к женщине, занятой починкой рубашки.

– Новая миссис Хадли с Усадебной фермы, – объяснила та почти беззвучным голосом.

– Вот как? – произнес он, и его лицо, исполненное презрения, стало еще уродливей. Ирен почувствовала силу, таящуюся в голосе Таннера, и отказалась от мысли вступить с ним в схватку. Она подняла подбородок, но не смогла заставить себя выдавить «Как поживаете?» перед лицом такой открытой враждебности. – И чего нужно от нас новой миссис Хадли?

– Спокойно, дружище, она пришла ко мне, – проговорила мамаша Таннер.

Буян успокоился, хотя и остался недоволен. Затем он увидел куклу, и его лицо сразу изменилось.

Он подошел к старухе и потянулся к находке, словно собираясь взять ее в руки, но затем, казалось, передумал. Таннер начал было отворачиваться, но потом замер на месте. Что-то его остановило. Он не мог отвести глаз от грязной старой куклы. Мамаша Таннер прищурилась, глядя на него.

– Откуда, черт возьми, она взялась? – спросил Таннер.

Его голос походил на рычание, но дрожал.

– Нашлась на ферме, – ответила старуха, пристально, не моргая наблюдая за ним. – Была спрятана там очень давно. В дымоходе.

При виде этой сцены Пудинг и Ирен обменялись озадаченными взглядами.

– Еще чего! – внезапно раздался за их спиной чей-то голос. Испугавшись, Ирен повернулась и увидела старика, глядящего на нее из-под одеяла. Она покраснела, смущенная его внезапным порывом и тем, что не могла сообразить, в чем дело. Он поднял большой дрожащий палец и указал прямо на нее. – Еще чего, прочь! – добавил он, и на сей раз она поняла. Ей велели убираться. Пудинг потянула Ирен за рукав.

– Нам уйти? – обратилась Ирен к мамаше Таннер, но старуха смотрела на сына, а тот все еще изучал куклу из дымохода. Через мгновение Таннер прервал свое наблюдение и взглянул на гостей с такой свирепостью, что Ирен и Пудинг обе сделали шаг назад.

– Спокойно, дружище, – снова сказала старуха, но отдала куклу Ирен. – Вам лучше забрать ее и уйти, миссис Хадли. И ты ступай, Пудинг. Возьмите и уходите.

– Но… что это за кукла? И что она означает? – спросила сбитая с толку Ирен.

– Находка не связана с порчей или заклинанием, так что можете не беспокоиться. Что она означает? – Она посмотрела на сына, который стоял неподвижно, вглядываясь в тени в углу комнаты, как будто оцепенев. Мамаша Таннер поглубже уселась в кресло и равнодушно произнесла: – Она означает, что грядут перемены.

4. Тронутая

Лучший друг Алистера Чарльз Маккинли жил с сестрой Корой и стариком-отцом Джерри в Биддстон-Холле, огромном тюдоровском[45] особняке с фронтонами, бифориями[46] и скрипящими дверями. Тот стоял неподалеку от деревенской лужайки[47] Биддстона за высокой каменной стеной с воротами. Едва Алистер и Ирен сошли на землю со своей двуколки-стенхоупа, входная дверь осветилась парой факелов и появились двое лакеев, чтобы выпрячь лошадь и провести гостей внутрь дома. Было странно снова надеть вечернее платье. Туфли так упоительно охватывали ступни. Какое знакомое чувство. Она с Лондона не надевала своего лисьего жакета. И с Лондона же не носила бриллиантов, подаренных ей по случаю первого выезда в свет. Собственно, она в последний раз надевала их в день свадьбы, когда предстала перед Алистером с мертвящим чувством вины, будто собиралась сбыть ему нечто неисправное, бездействующее. Беда была в том, что она знала: Алистер все понимает. И все равно хочет взять ее в жены.

– Не стоит нервничать, Ирен, – сказал он тихо, когда дверь в Биддстон-Холл распахнулась, и поцеловал ее руку. – Они славные и полюбят тебя.

Их встретил безукоризненный дворецкий, за спиной которого тут же возникла женщина лет, наверное, тридцати. Первое, на что Ирен обратила внимание, были огромные глаза и чересчур широкая улыбка, обнажающая не только зубы, но и десны. Каштановые волосы коротко подстрижены и уложены волной, лебединая шея, длинные руки. В целом хозяйка дома казалась очень привлекательной.

– А вот и ты, Алистер! – проговорила она, обнимая гостя на пороге.

– Как ты, Кора? Выглядишь восхитительно, – отозвался Алистер.

– О, ты знаешь, прямо-таки изнываю от жары. Слава небесам, у нас есть бассейн. А вы, должно быть, Ирен, – проговорила она, сопровождая слова сердечным рукопожатием. – Я просто уверена, что мы станем лучшими подругами, – произнесла она с таким жаром, что Ирен сразу задалась вопросом, кого она хочет в этом убедить.

Муж Коры погиб на передовой. Алистер рассказывал Ирен, что незадолго до войны Кора вышла за молодого человека по имени Бертрам, в которого была влюблена с детства и который поймал шальную пулю в тот самый день, когда прибыл в Бельгию. С тех пор никто из числа тех, кому повезло вернуться, не смог составить ее счастье. Но уже через полчаса, видя, как та сияет, глядя на Алистера, вспыхивает всякий раз, когда тот на нее смотрит, и смеется в ответ на его слова, Ирен догадалась, в кого именно Кора влюблена безответной любовью.

Внутри Биддстон-Холл оказался столь же внушительным, как и снаружи, – сплошные туркменские ковры, сверкающее серебро, зеркала и ливрейные лакеи. Джерри недавно исполнилось восемьдесят лет, это был тихий осанистый человек, явно совершенно глухой, а Чарльз, довольно красивый мужчина, выглядел таким же оживленным, как сестра. Он был весьма импозантен, разве только ему не помешало бы сбросить немного лишнего веса. Их ждал невероятно обильный ужин, сервированный в самом конце чрезвычайно длинного обеденного стола.

– В следующий раз, когда вы к нам приедете, мы можем пригласить больше гостей, – сказала Кора, наклоняясь к Ирен. – Но сегодня мы хотели бы сами насладиться вашим обществом и не разделять это удовольствие ни с кем, правда, Чарли? – Ирен улыбнулась, но не нашлась с ответом. Она подумала, что Алистер мог предупредительно сообщить своим друзьям, будто она застенчива или нездорова, отчего почувствовала себя маленькой и незначительной. Ирен опустила глаза на суфле из лосося и не поднимала их некоторое время. Но Кору это не остановило. – Расскажите мне все о Лондоне, – продолжила та. – Я так скучаю по нему между сезонами![48] Не то чтобы здесь, в Уилтшире, мне не нравилось. Никто, пребывающий в здравом уме, не пожелал бы находиться в такую погоду в городе. Но через некоторое время его начинает не хватать. Вы уже встречались с Сент-Айвсами? С Джонни и Марией? Алистер! Разве можно все время держать жену взаперти? Их дом находится рядом с Малмсбери[49]; это место как нельзя лучше подходит для того, чтобы переждать жару. Мы поедем туда на следующей неделе, в пятницу, и останемся до понедельника.

– Кора, трещотка, передохни, дай Ирен вставить хоть слово, – проговорил Чарльз, смеясь.

– Ой, я болтаю слишком много, да? Так и есть, это правда, – произнесла ничуть не смущенная Кора.

Ирен была счастлива дать им выговориться и лишь изредка произносила словечко-другое. Впрочем, она мало что могла вставить, так как хозяев явно заранее попросили не расспрашивать гостью о лондонском периоде жизни, а также о том, как быстро и внезапно он для нее закончился. Сама же она не знала людей и мест, о которых то и дело заходила речь. Джерри ответил на ее взгляд за десертом снисходительной улыбкой, Кора звонко расхохоталась при воспоминании о рождественском утреннике, на котором они вместе побывали в подростковом возрасте, а Чарльз выпил слишком много ромового пунша, и его пришлось увести куда-то за портьеры, чтобы он немного освежился. После трапезы мужчины отправились покурить и поиграть в покер.

– Не то чтобы дело того стоило, Ирен, – заметил Чарльз. – Но мне еще ни разу не удалось уговорить Алистера играть больше чем на шиллинг.

– Он преувеличивает, – возразил Алистер. – С тобой все будет в порядке? – обратился он к жене тихим голосом.

У Ирен не оставалось иного выбора, кроме как кивнуть.

– Конечно в порядке, – сказала Кора, беря руку Ирен в свою и бросая на Алистера сияющий многозначительный взгляд. Когда мужчины ушли, она слегка поутихла, томно опустилась на софу и закурила сигарету. – Хорошо, – сказала она. – Теперь мы можем получше узнать друг друга.

– Конечно, – ответила Ирен более жестко, чем собиралась.

Кора глубоко затянулась и выпустила струйку табачного дыма, слегка приоткрыв накрашенные губы.

– Итак, расскажите, как вы ладите с тетей Алистера?

Ее глаза опять заблестели, но Ирен трудно было понять, чем это вызвано.

– Нэнси… – начала она, тщательно обдумывая слова. – У меня не сложилось впечатления, что Нэнси приняла меня очень тепло.

Кора откинула голову и от души рассмеялась.

– Думаю, это можно назвать сильным преуменьшением! – воскликнула она. – Боже, я вам искренне сочувствую. Уверена, Алистер мог бы жениться уже раз пять, если бы не тетя Нэнси. Я знаю по крайней мере одну невесту, которую она отпугнула.

– Полагаю, она для него как мать. Причем весьма требовательная.

– Она демон! И не притворяйтесь, что дело обстоит иначе, – хмурясь, проговорила Кора. Было видно, что ей не по душе сдержанность Ирен. – Почему еще такому обаяшке, как Алистер, пришлось настолько долго искать жену? Еще детьми мы все трепетали перед Нэнси. Лично я до сих пор немного напугана и не стыжусь этого признать. А что до вашего утверждения, будто она ему как мать… – При этих словах Кора наклонила голову набок и вздернула бровь. – Вы даже не представляете, насколько попали в точку.

– Что вы имеете в виду?

– Что ж, – тряхнула головой Кора и потянулась за своим бокалом с бренди, – я меньше всего привыкла распространять грязные сплетни. Но очевидно, придется, хотя бы один раз. – Она усмехнулась. – Вы ведь знаете, что отец Алистера был братом-близнецом Нэнси? По всем отзывам, детьми они были неразлучны. Ничего странного тут нет. Но я слышала, что, когда они стали старше, она осталась чересчур привязана к брату. Несколько более, чем положено сестре. Она позволила ему жениться только потому, что это был единственный способ не потерять все, что у них было, так как он проигрался в пух и прах, а Табита Хадли привезла из Америки колоссальное наследство. Ее родители владели половиной золотых приисков в Калифорнии. А когда Табита умерла, Нэнси в мгновение ока вернулась и посвятила жизнь заботе о брате и племяннике. Скорее как жена, чем сестра.

– Надеюсь, вы не хотите сказать, что…

Ирен замолчала, охваченная ужасом.

Кора махнула рукой сквозь облако дыма, окружавшего ее:

– О, никакого библейского греха, я уверена. Но все новые знакомые принимали их за мужа и жену, пока им не сообщали, что они брат и сестра. А с тех пор как умер старый Алистер, ваш Алистер стал тем объектом, на который она направила всю свою энергию. – Ирен заметила, что слова «ваш Алистер» Кора произнесла немного напряженно. – Так что я совсем не удивлена, что она не приняла вас.

Ирен стало любопытно, дошел ли слух о произошедшем в Лондоне до семьи Маккинли и знает ли Кора, что неприязнь Нэнси отчасти объясняется этим позором.

– Не думаю, что она когда-либо меня примет, – проговорила Ирен тоскливо.

– Вы правы, – произнесла Кора не без сочувствия. – Боюсь, вам предстоит нелегкая жизнь. – Она пригубила бренди из своего большого бокала. – Но если существует какой-нибудь мужчина, ради которого стоит терпеть Нэнси, то это Алистер, ведь так? – Она вскочила прежде, чем Ирен успела ответить. – Пойдем. Почему мужчинам должно доставаться все самое интересное? Хотите поплавать?

– Я… У меня нет купального костюма.

– У меня тоже. Не волнуйтесь, там кромешная тьма, хоть глаз выколи. Ну же, вот будет умора!



В итоге Кора стала плавать, а Ирен уселась на краешке шезлонга и закурила, наблюдая, как мотыльки бьются о лампы, и размышляя над тем, что обилие звезд превратило черное ночное небо в лиловое. Воздух был наполнен запахом воды из бассейна и тонким ароматом еще теплого камня. Это была мечта, а не ночь, слишком теплая и красивая, чтобы ее великолепие можно было выразить словами, но и она не смогла тронуть Ирен, и в душу ей заползло отчаяние. Неужели она всегда теперь будет такой бесчувственной? Ирен ожидала, что Алистер к концу вечера окажется навеселе, но тот был трезв как стеклышко. По дороге домой он накрыл плечи жены пиджаком, потом обнял ее и ловко правил, держа поводья в одной руке.

– Все прошло хорошо? – спросил он. – Они тебе понравились?

– Думаю, их просто нельзя не полюбить, – ответила Ирен, и Алистер улыбнулся.

– Я рад.

– Как твоя игра в покер?

– О, не очень хорошо. Мне всегда не везет, вот почему я отказываюсь делать по-настоящему крупные ставки. Я играю только для того, чтобы составить компанию Чарльзу. Карты – это то, в чем мне не хотелось бы пойти по стопам отца, – признался он, и Ирен вспомнила слова Коры о том, что в свое время лишь приданое Табиты помешало Усадебной ферме перейти в чужие руки.

– Он слишком любил карты?

– Верно. Не то чтобы я это видел. Когда я был мальчиком, Нэнси одним взглядом могла его остановить, насколько я помню. Но мне доводилось слышать, что, когда они были моложе, ей не всегда удавалось его обуздывать.

Некоторое время они ехали молча. Фонари стенхоупа освещали дорогу всего на несколько футов перед ними, и сова-сипуха бесшумно кружила над головами, высматривая добычу.

– Думаю, Кора к тебе неравнодушна, – произнесла Ирен под прикрытием темноты.

– Возможно, – смущенно ответил Алистер. – Она прекрасная женщина. Но мое сердце принадлежит тебе с того самого мгновения, когда я увидел тебя, Ирен. – Он притянул ее ближе и поцеловал в волосы.



Когда Алистер занимался с ней любовью, Ирен замечала множество разных вещей. Мягкость простыней, достаточно давно находившихся в употреблении, легкий зуд в глазах от пыльных перьевых подушек, которые пора было заменить. Странные стуки и скрипы в доме, появлявшиеся, когда он остывал, окутанный ночной прохладой. Отбрасываемые балками темные тени, тянувшиеся через весь потолок. Легкий шорох, возникавший при трении щеки Алистера о ее собственную. То, как затуманивались глаза мужа, когда чувства уносили его в непонятную даль, и то, как ее ум проделывал нечто противоположное, неумолимо фиксируя внимание Ирен на окружающих ее предметах. Ей хотелось избавиться наконец от ощущения, будто она предает Фина, и в то же самое время перестать надеяться, что, где бы тот ни был, он почувствует ее предательство и испытает боль. Скорчится в своей постели, а Сирена будет спать рядом с ним. Или, возможно, не будет. В глубине души Ирен хорошо понимала, что такими мыслями только изводит себя и ее страдания большинству людей могут показаться вполне справедливым возмездием. Ей не были противны прикосновения Алистера. Муж не вызывал у нее отвращения; он был по-своему прекрасен. Ей нравились его запах и ширина бедер, ритм страстных движений. Тело Ирен предательски игнорировало ее волю и тянулось к Алистеру. Ирен мучил вопрос, что бы случилось, не будь в ней этого раздвоения. Может, она испытала бы к мужу то, что должна, и снова влюбилась? Сможет ли она это сделать опять? Остались ли в ней силы для еще одной страсти?

Потом Алистер встал, чтобы выпить воды, и надел пижамные брюки. С раскрасневшимися щеками, взъерошенными волосами он выглядел по-мальчишески и буквально светился от счастья. Ноги у него были длинными и гладкими; не мускулистыми, не дряблыми, но статными, стройными.

– Тебе что-нибудь нужно, дорогая? – спросил он, ложась рядом с ней и опираясь локтем на подушку. Ирен покачала головой, хотя попросить хотелось о многом. Она едва могла вынести его постоянные попытки угодить ей и чувство вины, которую они заставляли ее испытывать. – Да, кстати… Я слышал, нам больше не угрожает колдовство вуду?[50] – проговорил Алистер, опуская голову на подушку и кладя руку на талию Ирен. При этом он улыбнулся, отчего вокруг его глаз возникли ласковые морщинки, а лоб разгладился.

– Что?

– Я говорю о кукле, которую ты нашла. Пудинг сказала мне, что мамаша Таннер подтвердила: никакого колдовства.

– Ах да, это верно. Никакого колдовства.

– Ну, сразу легче, – улыбнулся он. – Боюсь, однако, что я не знаю, как установить, кому она принадлежала и что делала в дымоходе.

– Это не имеет никакого значения, – ответила Ирен совершенно искренне. На самом деле у нее был соблазн выбросить куклу, как только они вышли из дома Таннеров, но странное чувство значимости этого предмета пересилило. В конце концов она снова завернула куклу в материю и убрала в ящик стола. Вся история с походом в коттедж Соломенная Крыша сейчас вызывала у нее раздражение. Зря она поставила себя в такое неловкое положение. На нее накричал прикованный к постели старик перед целым выводком босоногих ребятишек. При мысли об этом ее охватывал стыд, и приходилось постоянно напоминать себе, что идея пойти к мамаше Таннер принадлежала ей самой, а вовсе не Нэнси. Опять она оплошала.

– Я уже забыла об этой находке, – добавила Ирен.

– Ну, в любом случае я рад, что ты побывала на людях и встретилась с некоторыми жителями деревни. Даже если это были старая миссис Таннер и ее беспутное семейство.

– Оно у нее, по всей видимости, достаточно многочисленное.

– А с кем ты познакомилась?

– Ну, «познакомилась» – это чересчур громко сказано. Там были мамаша Таннер, конечно, много детей, несколько девочек постарше и женщина лет пятидесяти или чуть старше по имени Триш. И старый дед. Потом через некоторое время вернулся домой сам Таннер с двумя взрослыми парнями, но представляться они не стали, поэтому имен я не знаю.

– Ну, Триш – это жена Таннера. Взрослые парни, вероятно, были их старшими сыновьями, Иаковом и… Элиасом? Илией? Я забыл.

– Это не имеет значения. Не думаю, что вообще пошла бы к ним, если бы твоя тетя Нэнси несколько раз не посоветовала мне этого не делать. И я навряд ли постучалась бы в их дверь, если бы не Пудинг. Она совершенно бесстрашная, ты не находишь?

– В большинстве случаев – да. Полагаю, причина кроется в том, что другие дети слишком много ее дразнили, когда она была младше. Так что к разного рода передрягам ей не привыкать.

– Что вообще могло заставить ее родителей так назвать свою дочь? Пудинг! Не могла же она родиться толстушкой.

– Боже, это не настоящее имя. Просто детское прозвище, которое к ней прилипло. Остается ее пожалеть. Нет, настоящее имя… – Алистер нахмурился. – Знаешь, я его забыл. Что-то очень взрослое. Возможно, поэтому оно и не прижилось. Что-то на букву «Л»?.. Не помню. Тебе придется спросить у нее самой.

– Это не имеет значения.

Ирен только теперь обратила внимание, как часто она стала произносить «Это не имеет значения» с тех пор, как приехала из Лондона. Она взглянула на часы, когда Алистер гасил лампу. Было немного за полночь. «Ведьмин час»[51] – она не называла так это время с тех пор, как вышла из детского возраста. Как только ей исполнилось семнадцать лет, Ирен по большей части проводила «ведьмин час» на людях, в Посольском клубе[52] или каком-то другом ночном заведении, с родителями, а затем в компаниях, состоящих из молодоженов, перспективных молодых людей, ее двоюродных братьев и немногочисленных школьных подруг. Они быстро съедали ужин, сидя локоть к локтю за столами, которые были поставлены посреди огромной залы танцпола, запивали еду джин-тоником, а затем снова вставали, чтобы протанцевать еще один фокстрот, подсесть за другой стол, поискать глазами знакомых и себя показать, пока оркестр играл на балконе, почти скрытом за пеленой сигаретного дыма. Громкие разговоры, то и дело переходящие в крик, который только и можно было расслышать в окружающем гаме. Безумная энергия танцев и смеха. Яростная потребность в веселье, которая захлестнула Англию после Великой войны. Безработица не стала проблемой для гостей Посольского клуба, но нехватка молодых людей давала себя знать и тут. Это приводило незамужних женщин на грань отчаяния, вынуждая все время искать партию, и заставляло молодых мужчин чувствовать себя объектами охоты – что многим из них нравилось. Из-за этого некоторые женщины, особенно скромницы, боялись лишний раз заговорить с мужчиной, так как сразу предполагалось, будто за этим стоит непременное желание выйти замуж за этого мужчину.

Ирен принадлежала к числу как раз таких. Во всяком случае, она стеснялась подойти первой. К тому же ее родителей одолевала настоящая мания, что она должна выйти за первого молодого человека, который ей понравится, а потому Ирен старалась не проявлять интереса ни к кому. Ее мать, подходившая к моде как к вопросу жизни и смерти, решила, что такое отсутствие уверенности в себе проистекает оттого, что дочь недостаточно худая для платьев, которые присылают из Парижа. И поэтому бедняжку перевели на диету настолько строгую, что Ирен проводила дни, цепенея от головокружения и чувства отрешенности от всего земного, вызванных голодом. За столом мать смотрела на нее так грозно, что Ирен вскоре вообще не могла есть в ее присутствии. Последние следы женственности сошли на нет, остались лишь по-мальчишески острые колени, тонкие руки, напоминающие два ершика для чистки трубки, и бескровное лицо, на котором подведенные тушью глаза казались двумя черными цветками. Она приучилась курить. Это помогало не думать о еде. Когда у нее не было сил танцевать, Ирен просто сидела. Когда у нее не оставалось сил разговаривать, она молчала, оглядывая залу с бесстрастием, на которое только и была способна, в надежде, что ее никто не попытается пригласить. А ее приглашали – в основном из-за видного положения, которое занимали родители, а также потому, что ее усталость и страх принимали за модную разновидность скуки. Вот она и просиживала вечер за вечером в шелках и жемчужном ожерелье, куря через черепаховый мундштук и задаваясь вопросом, чем и когда все это закончится. Такая жизнь считалась удовольствием, и находиться где-то в другом месте – например, дома – было все равно как сойти с поезда и позволить всему миру двигаться дальше по накатанным рельсам, но уже без тебя. Это было все равно как умереть.

Впервые Сирена и Фин пришли в Посольский клуб по приглашению Ирен. Это было в 1920 году, после того как они познакомились на том самом костюмированном балу, на котором Сирена была одета павлином. Впрочем, Сирена и без перьев была не менее яркой. Ирен понятия не имела, что именно побудило Сирену завести с ней знакомство. Вероятно, сыграли роль связи Ирен и то, как сшитое по парижской моде платье сидело на ее исхудавшей фигуре. А может, Сирена приняла изнуренный вид Ирен за модную презрительность к свету, которой ей самой не хватало. Или сочла новую подругу чистым холстом, на котором ей удастся рисовать красочные образы самой себя. Сирена повсюду таскала за собой Фина, держа его за руку, переходя от группы к группе, от стола к столу, – ведь это был муж, настоящая редкость, превосходный аксессуар для платья. В память Ирен врезался миг, когда Фин впервые коснулся ее руки. Они сидели бок о бок на мягкой банкетке. Время перевалило за полночь. Ведьмин час. Они походили на людей, очутившихся на обнаженной в отлив отмели на краю бурлящего людского моря. С одной стороны кипел водоворот танцпола, с другой – высился коренной берег столов, усеянных остатками ужина из пяти блюд и множеством недопитых бутылок. В голове Ирен не было ни единой мысли – лишь смутное ощущение того, что ей очень приятно сидеть рядом с ним, касаясь голым плечом рукава его пиджака, отчего по телу ползли мурашки. Она не слишком замечала Фина – так же, как и другие люди. Она помнила смутное чувство, будто находится под его защитой, – ведь к ней едва ли кто-нибудь подошел бы в его присутствии. А еще при нем она сильней ощущала дискомфорт от нашитых на платье блесток, царапавших кожу обнаженных рук. Говорил ли он перед тем, как дотронулся до нее? Вполне вероятно, что она просто его не слышала. Ее внимание было сосредоточено на прикосновении.

Она не могла вытащить ни единой нити из клубка запутанной пряжи, в который превратилось все, последовавшее потом. В ее памяти осталось лишь чувство, что прикосновение пробудило ее от кошмара. Разрушило клетку, которую она создала для собственной защиты. Рука, что легла на ее оголенное предплечье, казалось, вырвала ее из трясины, и она почувствовала облегчение. Как будто что-то открылось внутри. Она даже не могла точно вспомнить, что именно он тогда сказал. Может: «Вы не должны обращать внимание на Сирену, когда она так говорит». А может: «Вы потанцуете со мной когда-нибудь, Ирен?» Или: «Хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете?» Это не имело значения. Конечно же, не имело. Она лежала рядом с Алистером, прислушиваясь к его дыханию, становившемуся все более глубоким по мере того, как он засыпал, и вспоминала, что он тоже был там той ночью. Алистер Хадли, приехавший из провинции для встречи со своими друзьями по Итону[53]. Немолодой – ему исполнилось почти сорок, – но все равно красивый. Она помнила, как познакомилась с ним, а затем видела его на нескольких вечеринках – одна из них, возможно, даже прошла в его квартире в Мейфэре – и даже проехалась с ним в его новом «алвисе». Высокий мужчина с прямыми светлыми волосами, добрыми глазами и немного безвольным подбородком. Она танцевала с ним – во всяком случае, так ей казалось – если не в ту первую ночь, когда Фин к ней прикоснулся, то в другую, вскоре после нее. Она вспомнила, как подумала, что морщинки у его рта, возникающие, когда он смеется, делают его лицо слегка грустным. Но когда Фин прикоснулся к ее руке… Она поняла, что пробудилась ото сна, обретя наконец выход, и это чувство было гораздо сильней, чем иллюзорное ощущение опасности, которое его сопровождало. Его было так легко игнорировать.

* * *

Илай Таннер хотел до нее дотронуться, Клемми в этом не сомневалась, и ее удивляло, почему он до сих пор этого не сделал. Ей казалось совершенно очевидным: она ему нравится. Девушка думала, что у него тоже не должно быть сомнений: она от него без ума и просто сгорает от любви. Любви живой, сильной, не нуждающейся в объяснениях – подобно тому, как в них не нуждаются солнце или ветер. Влюбленные встречались почти каждый день, гуляя по заливным лугам у реки вверх по ее течению, доходя до самого Форда или спускаясь вниз по направлению к Боксу, до Уидденхемской фабрики, на которой лет десять назад еще делали бумагу, но теперь она стояла безлюдная и пустая. Вода деловито шумела, стекая с плотины, ничуть не беспокоясь о своей теперешней ненужности. Коровы жадно пережевывали летнюю густую траву, стоя в грязи на берегу реки и отмахиваясь хвостами от слепней, то и дело садившихся им на бока.

Илай и Клемми сторонились жилья и больших дорог. Они держались тихих изгибов берега и прогуливались в тени деревьев по заповедным тропинкам, петляющим по краям полей, в которых отцветали синие колокольчики. Поднимаясь по ступенькам проходов через ограды выгонов и ныряя в бреши в живых изгородях, они старались, чтобы их не увидели. Они делали это по молчаливому соглашению. Клемми не знала, будет ли отец Илая возражать конкретно против нее или только против того, что Илай бьет баклуши. Против того, что он гуляет, высвободившись из-под тяжелой отцовской опеки. Что же до родственников Клемми, то они наверняка будут против Илая, потому что он из семьи Таннеров. Возможно, ее родных возмутит сама мысль о том, что у нее есть жених, ведь раньше никто ею не интересовался, несмотря на хорошенькое личико. Из-за того, что она не умела говорить и все считали ее тронутой.

Тронутая. Глупышка. Дитя природы. Все это означало, что мнение Клемми никогда не учитывалось и никто не верил, что у нее могут быть свои собственные мысли или планы. Она должна была оставаться в своем теперешнем положении, и ни в каком другом. Возможно, именно это заставляло ее так ценить все живое вокруг, в отличие от других людей. Птицы, звери, скот – все они были живыми, хоть и лишенными дара человеческой речи. Как и они, Клемми искала своих путей, чтобы идти по ним, оставаясь незамеченной. Как и они, девушка пользовалась для этого достаточной свободой. То, что люди всегда ждут чего-то друг от друга, к ней не имело отношения. Изредка она общалась с мужчинами и молодыми парнями, но те никогда не относились к ней как к возможной жене и матери своих будущих детей. Сама Клемми тоже никогда не смотрела на себя с этой стороны, а потому она никогда и не страдала из-за того, что не годится на подобную роль.

Прикосновение. Что могло быть проще? Не понимая нерешительности Илая, когда тот ждал слишком долго, Клемми брала любимого за руку и прикладывала его ладонь к своему животу, бедру или груди. Если он желал до нее дотронуться, то ей хотелось, чтобы он это сделал. Такой податливости не было иного объяснения, кроме природной доверчивости девушки, понимания и чувства, что она находится в полной безопасности. Все тело Илая начинало дрожать, дыхание учащалось, а глаза горели. Его вкус, остававшийся на губах, был божественным. Казалось, у нее на теле не хватит кожи, чтобы прижаться к нему. Ей хотелось произнести его имя. Она не раз пробовала сделать это дома, когда остальные не могли слышать, – используя упражнения, которым научил ее мистер Хадли, разбивая слово на части, давая рту привыкнуть к каждой из них, прежде чем перейти к следующей. Это было как разучивать движения ног в танце. Она практиковалась за амбаром или в маслобойне, спрятавшись среди пахталок[54] и щеток для их чистки, ведер, кастрюль и деревянной коробки с солью. Но через несколько минут Клемми начинала задыхаться и обливаться потом, а сердце колотилось так, будто она пробежала целую милю. С первым звуком, «и», все было в порядке. Она могла его выговорить. Но переход от «и» к «л» ей никак не давался, и ее мозг ничего не мог сделать против непрошибаемой каменной стены языка. Прошло так много времени с тех пор, как Клемми пробовала говорить без успокаивающего присутствия мистера Хадли, что она успела забыть весь связанный с этим ужас, и минут через пятнадцать или около того она уже останавливалась, истощив силы.

Однажды она прислонилась затылком к стене маслобойни, чтобы отдохнуть и произнести единственную часть его имени, которую могла выговорить:

– И-и-и…

Мягкий звук шагов заставил ее вздрогнуть, и в дверном проеме появилась Джози со стопкой чистых рабочих халатов в руках. Она слышала издаваемый сестрой звук, и ее глаза были широко раскрыты.

– Давай, Клем. Продолжай, у тебя почти получилось, – сказала она, но Клемми покачала головой, роняя с ресниц слезы разочарования.

Когда ей удастся приобрести соответствующую сноровку – если только та у нее действительно когда-нибудь появится, – она станет шептать имя любимого ему на ухо, наслаждаясь запахом его волос, щекочущим ноздри, и невероятной мягкостью кожи там, где они начинают расти. «Илай», – скажет она и почувствует, как он вздрогнет оттого, что это слово волной пробежит по его телу. Блики солнца, вспыхивающие в его глазах, подчеркнут их голубизну и будут подобны зимородкам, стрелой проносящимся над поверхностью воды. Он был с ней так нежен, что она не могла заподозрить в нем ничего плохого, хотя во время их первых встреч иногда замечала в нем какую-то злость. Но вскоре она исчезла; освободившись от нее, юноша словно опьянел. Он закрывал глаза и замирал, когда Клемми проводила руками по его волосам, клала ладони ему на лицо или затылок. Словно старался запомнить свои чувства, когда к нему прикасаются вот так, с добротой.

– Мы должны пожениться, Клемми, – прошептал он, когда она легла на спину и потянулась к нему. Их травяное ложе окружали стены из наперстянки, бутня, норичника. Невдалеке шумела река, перекатываясь с камня на камень, и большая зеленая стрекоза летала то туда, то сюда, словно следя за ними. – Сперва нам надо пожениться.

Но, сказав это, он закрыл глаза, охваченный трепетом, плечи юноши закрыли над ней солнце, и она заставила его замолчать поцелуями. Если бы Клемми могла говорить, она бы сказала: «Зачем ждать?»

* * *

Воскресным днем после крайне утомительной утренней службы, во время которой викарий заунывным голосом твердил о необходимости сохранять веру в Господа перед лицом невзгод, доктор Картрайт и Донни отправились на рыбалку. Пудинг и Луиза присоединились к ним, чтобы устроить «пикник», то есть просто посидеть на солнышке, расстелив одеяло и лакомясь пирожками со свининой, немного жирноватыми для такой жары, но все равно очень вкусными, испеченными Рут, сэндвичами с помидорами и сыром, а также яблоками и песочным печеньем. Они расположились на ровном лугу в тени корявого боярышника, росшего недалеко от Байбрука в том месте, где он был особенно широк и глубок, неторопливо неся свои воды к обеим фабрикам. Прозрачные струи шевелили длинные ярко-зеленые водоросли, среди которых Пудинг и Донни купались каждое лето, когда были детьми. Пудинг, пожалуй, не возражала бы искупаться и сегодня, но необходимость надевать купальник лишала ее всякого энтузиазма. Когда доктор Картрайт распаковывал свои удилища и снасти, он указал пальцем на воду.

– Смотри вон туда, Донни! Это самая жирная форель, которую я когда-либо видел, и она ждет нас! Нахальная негодница! Клянусь, я заметил, как она мне подмигнула! – прокричал он точно так же, как в ту пору, когда его дети были совсем маленькими.

– Правда, папа? – откликнулся Донни через пару минут.

Ему понадобилось куда больше времени, чем раньше, чтобы настроиться на шутливую волну и приготовить снасти, но его первый бросок был плавным и легким. Мушка на конце изогнувшейся полумесяцем лески взвилась ввысь и тихо опустилась на поверхность воды. Мышцы Донни помнили многое из того, что забыл его мозг. Пудинг не раз слышала это от отца.

– Он такой, мой мальчик, – говаривал доктор. – Его руки ничего не запамятовали, вот так-то.

После этих слов он обычно смотрел куда-то вбок, и край шляпы канотье[55] скрывал его лицо. Донни мог ловить рыбу часами, не скучая, искоса глядя на блики солнца в воде из-под козырька своей кепки, – еще дольше, чем до того, как он ушел на войну. И так же как тогда, он, кажется, совсем не беспокоился об улове.

Луиза Картрайт села, аккуратно подогнув под себя ноги, и похлопала по руке Пудинг, давая понять, что та не должна сидеть по-турецки, со скрещенными ногами.

– Ты уже не маленькая, Пудди, – сказала она. – Постарайся хотя бы немного соблюдать приличия.

– Прости, мама, – ответила Пудинг, слишком довольная, чтобы возражать против сделанного ей замечания.

Еще бы, ведь мать обратила на нее внимание и заговорила с ней! В этот момент ей пришла в голову мысль, что они, все четверо, представляют собой идеальную семью. Не было и намека на что-то неладное. Если бы Пудинг захотела, она могла бы притвориться, что у них все в порядке. Солнце палило вовсю, и от травы, казалось, поднимался пар. В небе сновали ласточки, по реке проплыла пара лебедей, и малиновка наблюдала за ними из ветвей боярышника в надежде поживиться остатками их трапезы. Пудинг взяла травинку, зажала ее между больших пальцев и подудела. Донни то и дело вытаскивал удочку и забрасывал снова, а доктор возился с пойманным крошечным карпом, пытаясь извлечь из его рта крючок, чтобы бросить добычу обратно в реку. Пудинг наблюдала, как жучок с двумя крапинами на спинке ползет по длинному красноватому стеблю смолевки, а потом залезает на цветок, и вспоминала довоенный день, так похожий на нынешний. Небо было таким же белесым, и стояла такая же томительная жара. Они сели в Чиппенхеме на утренний поезд и доехали до Суониджа[56], стоящего на берегу моря. Ей тогда исполнилось всего шесть, но она была уже достаточно пухленькой и круглолицей, чтобы получить прозвище, которое с тех пор прилипло к ней намертво. До начала войны оставался год. Донни был крепким пятнадцатилетним парнем с длинными руками и ногами, которые становились все сильней день ото дня. Пудинг запомнилось, что его кожа разительно отличалась от ее собственной – загорелая и без веснушек. Казалось, она у него начинала темнеть уже через пару секунд после того, как брат сбрасывал рубашку. В тот день на него были обращены взгляды многих юных леди, прогуливавшихся по пляжу и по набережной, где они пили чай, но он уже к тому времени влюбился в Аойфу Мур и больше никого не замечал.

Пудинг наблюдала, как ловко брат забрасывает удочку, и вспоминала прикосновение его рук к ее ребрам. Поднять тяжелую сестру ему было нелегко. Приходилось напрягаться изо всех сил, но он поднимал ее снова и снова, подбрасывал как можно выше, швырял в волны, а она смеялась и кричала, пока вода не попала ей в нос и им не пришлось остановиться. Пудинг помнила, как он, опустившись на песок, стоял перед ней на коленях, пока она кашляла и отплевывалась, ухмылялся и говорил: «Ты не выпьешь море, глупая Пуд, ты должна в нем плавать». Его волосы на солнце имели оттенок красного дерева. Недавно начавшие расти усы казались тенью, падающей на верхнюю губу. Пудинг могла плескаться в море часами – детский жирок, которому с возрастом полагалось исчезнуть, не давал ей замерзнуть. Она слышала, как ее зовет мать, но делала вид, что ничего не замечает. На отце красовалась точно такая же, как сейчас, соломенная шляпа канотье, не позволявшая солнцу напекать лысину. На матери было синее платье с матросским воротничком, и она гуляла по самому краю воды, следя, чтобы та не поднималась выше лодыжек. День казался бесконечным и радостным. Как то лето, как та жизнь. Но как бы она ни старалась, Пудинг не могла вернуться в прошлое, несмотря на красоту дня, на ясность ума матери, на спокойствие Донни, довольного рыбалкой. Ей никак не удавалось снова ощутить себя маленькой счастливой, беззаботной девочкой, которой неведом страх.

– Может, доесть все, что мы с собой принесли? – спросила она у матери, чтобы избавиться от тягостных мыслей.

Она знала, каким будет ответ, и жаждала услышать знакомые слова, произнесенные знакомым голосом.

– Конечно нет! Боже милостивый, Пудинг, ты здесь не одна.

– Похоже, у тебя клюет, мой мальчик… – проговорил доктор. – Донни, ты меня слышишь?



Не найдя лучшей темы для разговора, Пудинг принялась рассказывать матери об Ирен Хадли и об их путешествии к мамаше Таннер. Пудинг надеялась, что после посещения Соломенной Крыши Ирен Хадли оттает, начнет больше общаться с людьми и разговаривать с Пудинг, а может, даже станет ездить верхом, но этому, кажется, случиться было не суждено. Пудинг мучило любопытство после того, как мамаша Таннер сказала, что грядут перемены. Девушка отчаянно пыталась понять, что та имела в виду, как могла предвидеть будущее и каких именно перемен ждала. Но когда она выложила все это по дороге на ферму, Ирен не проявила к ее словам ни малейшего интереса. Впрочем, Пудинг не давало покоя еще кое-что из сказанного старой женщиной. Та отметила, что Ирен еще не замужем в своем сердце. Пудинг задавалась вопросом, правда ли это. Ей казалось невероятным, что кто-нибудь – а тем более молодая жена Алистера – может его не любить. Но вообще-то, Ирен действительно казалась ей немного бесчувственной, как выразилась бы Рут. Эта мысль никак не оставляла Пудинг, как бы часто она ни твердила себе, что нечего совать нос в чужие дела. Девушка была очень счастлива, когда узнала о браке Алистера. Ей нравилось думать, что этот замечательный человек нашел кого-то, кто с любовью будет о нем заботиться, как он того заслуживает. Мысль о возможности его союза с кем-то, кто им не дорожит, казалась настолько абсурдной, что не укладывалась в голове. Пудинг также смутно надеялась, что Алистер, привезя жену в Слотерфорд после свадьбы, сумеет столкнуть и ее собственную жизнь с прежних накатанных рельсов, по которым той, похоже, было суждено катиться вечно. Во всяком случае, лишь Алистеру было под силу изменить ее жизненный путь, направление которого девушке не нравилось. Уверенность в том, что Донни так и не оправится от последствий войны, со временем лишь росла, и тот факт, что матери будет только хуже, казался неоспоримым.



В понедельник утром Пудинг оседлала Робина, мерина, предназначавшегося для Ирен Хадли, и отправилась проехаться по холмам, чтобы он немного растряс лишний жирок. Но когда дорога пошла в гору и Робин начал тяжело дышать, девушка почувствовала себя виноватой – он был некрепкого сложения, и она, по всей видимости, была для него слишком тяжелой. К тому же он был невысок, и ноги наездницы свисали ниже его боков. Девушка изо всех сил старалась сидеть так, чтобы Робину было удобно, однако это все равно не могло уменьшить ее рост. Ей даже пришлось просить Нэнси купить более широкие стремена для дамских седел, так как сейчас ее ступни по размеру скорей напоминали мужские. Они были так не похожи на крошечные, аккуратные ноги Нэнси, которые выглядели изящно даже в сапогах. Девушка точно знала, что к осени, когда начнется сезон охоты, она уже не сможет застегнуть на груди свою единственную приличную куртку.

Когда Пудинг вернулась на ферму, она увидела Ирен Хадли в одном из верхних окон и помахала ей, но Ирен, похоже, не заметила этого. По какой-то причине это событие, соединившись с мыслью об охотничьей куртке, из которой она выросла, испортило хорошее настроение Пудинг, так что, когда пришел помощник кузнеца, чтобы подковать лошадей, и спросил, куда она подевалась, тогда как Данди и Барона ждут в кузнице, это застало ее врасплох. Обычно она такого не забывала, и ей пришлось бежать на поле бегом, чтобы привести лошадей и смыть грязь с их ног. Барон был возмущен и не желал даваться ей в руки. Он брыкался и прижимал уши, и от обиды девушка едва не заплакала, так что Хилариусу пришлось вмешаться, чтобы ей помочь.

– Что тебя беспокоит, девочка? – спросил он, щурясь, чтобы лучше разглядеть ее красное лицо, на котором застыло измученное выражение.

– Да так, ничего! – воскликнула она. – Все в порядке.

– Лошади все чувствуют, – проговорил старик, пожимая плечами. – Их не обманешь.

Хилариус легко поймал Барона, бормоча что-то непонятное на языке своего детства, – старик всегда делал это очень тихо, и Пудинг никогда не удавалось расслышать его слова достаточно ясно, чтобы понять, откуда он родом, – а затем без единого слова вручил ей повод.

– Девка, должно быть, влюбилась, – заметил кузнец с говорящей фамилией Смит[57], когда Пудинг наконец отвела лошадей в его покосившийся сарай, после чего одарил девушку кривоватой улыбкой, обнажившей коричневые зубы с идеально круглой выемкой, в которую был вставлен мундштук трубки. Его руки были густо усеяны шрамами, и он хромал на одну ногу, однажды пострадавшую от удара копытом. Он был единственным, кто называл Пудинг девкой, но она не возражала, ответив ему рассеянной улыбкой, слишком занятая своими мыслями, чтобы смутиться.

– Значит, все-таки влюбилась? – спросил Бен, ученик Смита, который был всего на год старше Пудинг и так же неловко чувствовал себя в новом теле, как и она. Его лицо представляло собой мешанину уродливых черт, которые находились в постоянном движении и, казалось, никак не могли замереть в окончательной позиции. Щеки были усеяны прыщами, и парень наблюдал за миром, угрюмо глядя на него через нависшую на глаза грязную челку, тем не менее он обладал уникальным свойством ладить с лошадьми, которое Смит называл «подходом». Любая из них, едва Бен к ней притрагивался, немедленно успокаивалась и покорно ждала, когда кузнец закончит работу, в то время как ее копыта дымились под раскаленными подковами.

– Что я сделала? – переспросила Пудинг.

– Влюбилась!

В его голосе прозвучала обвинительная нотка, словно любовь была делом величайшей глупости.

– Вряд ли, – беспечно произнесла Пудинг, полагая, что ее дразнят по поводу Алистера Хадли. – Здесь нет никого, в кого можно было бы влюбиться.

От этих слов Бен покраснел, отвернулся и добавил лопату угля в полыхающее в горне пламя. Смит, наблюдавший за их пикировкой, снова ухмыльнулся.

– Похоже, втюрилась не только девка, – заметил он, но Пудинг уже не слушала.

В конце дня она пошла за Донни, чтобы отвести его домой, но на Усадебной ферме брата нигде не было видно. Тогда Пудинг спустилась в долину, а затем направилась к фабрике. К тому времени небо заволокло тучами и в воздухе чувствовалось приближение грозы. Крошечные черные жучки, появившиеся ниоткуда, усеяли одежду и кожу Пудинг, а над поверхностью реки роились мелкие мошки. Донни любил фабрику, он понимал принципы ее работы лет с десяти, тогда как его сестре та всегда представлялась чем-то таинственным и вызывала у нее чувство тревоги. Там она чувствовала себя чужой. Нравилось ей только на складе, где стояли сияющие чистотой стеллажи, среди которых работницы усердно зашивали стопы бумажных листов в мешковину и наклеивали ярлыки. В те дни, когда настроение у девушки ухудшалось, фабрика казалась ей раковой опухолью на прекрасном Байбруке, и хотелось, чтобы та исчезла совсем. Навязчивое присутствие современных промышленных построек в таком красивом месте казалось ненормальным. К тому же число их все время росло. Взять, например, массивный кирпичный корпус с возвышающейся над ним трубой, который Алистер возвел всего два года назад, чтобы разместить паровые котлы и генератор. Дата, «1920 год», гордо красовалась на камне, вмурованном в стену. Пудинг даже представить себе было трудно, сколько мог стоить новый цех вместе с оборудованием. К тому же здание выглядело как бельмо на глазу. Но с другой стороны, оно принадлежало Алистеру, и с этим нельзя было не считаться. И потом, на фабрике трудились люди из всех окрестных деревень. Многие из них без этой работы обнищали бы, и их семьям пришлось бы нелегко. Без фабрики Слотерфорд не был бы Слотерфордом.

Пудинг нашла Донни перед огромной паровой машиной фирмы «Беллисс и Морком»[58], которая вырабатывала электричество для всей фабрики. Она по-прежнему блестела, несмотря на хлопья сажи и дым в воздухе, возвышаясь на четырнадцать футов над полом, выложенным коричневой и белой плиткой. Донни стоял, опустив руки, рядом с машиной, нависшей над ним, словно какое-то большое черное животное. С точки зрения Пудинг, паровая машина являла собой лишь нагромождение труб, ремней, цилиндров и циферблатов с дрожащими красными стрелками, указывающими давление. А Донни, понимает ли он, как все это работает или, как и она, видит перед собой просто груду металла? Ей была ненавистна мысль, что он стоит здесь, полностью сознавая свое новое, неполноценное существование. На его лбу блестел пот, но явился ли он следствием жары или стал результатом какой-то внутренней работы, она не знала.

Затем Пудинг заметила позади них, в углу возле угольной кучи, Таннера, он спал в надвинутой на глаза кепке, с коричневой бутылкой, которую тот нежно держал в руках, словно младенца. У нее перехватило дух, когда она со страхом подумала, что он может проснуться и увидеть их перед собой, невольных свидетелей его прегрешения. Одежда Таннера потемнела от сажи, копоть въелась в складки лица, и выглядел он очень старым. Пудинг знала, что его уже не раз увольняли и все за одно и то же. Он либо прикладывался к бутылке на работе, либо приходил уже пьяным. А однажды, напившись, устроил драку из-за мнимого оскорбления и бросил помощника механика в желоб, подающий воду на колесо, в результате чего тот едва не утонул. Каким-то образом Алистер всегда умудрялся дать ему еще один шанс. Но в последний раз дело приняло другой оборот. Шесть месяцев назад Пудинг слышала, как Нэнси и Алистер спорили о Таннере в конторе фабрики, куда девушка зашла в поисках Донни.

– Нет, Алистер, этот человек – обуза, – объявила Нэнси голосом, не терпящим возражений.

– Никто больше не возьмет его на работу, Нэнси.

– И для этого есть веские причины.

– А как же его семья? Как его дети?

– Некоторые из них уже достаточно взрослые, чтобы начать работать. Из всех здешних обитателей, которых мы вынуждены нанимать на работу, он самый непригодный человек.

Последовавшее молчание Алистера свидетельствовало о полном согласии, но возможно, он все-таки переговорил с Таннером, потому что присутствие этого человека в Слотерфорде было относительно незаметным в течение нескольких месяцев. Триш Таннер – его жена, которая редко что-нибудь говорила и брела по жизни с видом женщины, отказавшейся от всяких надежд еще в молодом возрасте, – заверила миссис Гловер, что он вообще завязал с выпивкой. Ее муж снова вернулся на фабрику, и вот теперь он лежал пьяным у кучи угля. Один из его сыновей, которого Пудинг и Ирен видели в доме Таннеров, бросал уголь лопатой сразу в две топки. Он зыркнул на девушку, увидев, что она на него смотрит, и Пудинг поспешно отвела взгляд. Застукают этого человека на месте преступления или нет – ей было все равно. Во всяком случае, она не собиралась на него доносить. Ее это вообще не касалось, тем более что Пудинг сама находилась на фабрике нелегально. Она взяла Донни за локоть:

– Пора возвращаться домой.

Пар шипел, котлы ревели. Здесь, в этом цеху с его мудреным машинным оборудованием и высокими металлическими стропилами, как-то забывалось, что снаружи стоит летний день, и внезапно девушке захотелось убежать от всего этого. Она потянула Донни за руку, хотя по опыту знала, что он не пойдет за ней, пока не захочет сам. Он посмотрел на нее сверху вниз странным взглядом.

– Когда-то я во всем этом разбирался, – пробормотал он. – Разве нет?

Сердце у Пудинг екнуло.

– Верно, Донни. Разбирался.

– У меня такое чувство, будто я и теперь все знаю, Пуд. Только… никак не могу вспомнить.

– Не важно, Донни, – проговорила она, стараясь не показывать своего беспокойства. – У тебя теперь другая работа, ведь так? В саду.

Он кивнул и снова повернулся к паровой машине. Его лоб наморщился от какой-то мысли, от связанного с ней умственного усилия.

– Да, – согласился он. – Но раньше я во всем этом разбирался.

Пудинг не знала, что сказать. Юный Таннер наблюдал за ними подозрительно и с раздражением. Он был весь в угольной пыли, смешанной с потом, и Пудинг видела, что к концу дня он совсем устал – его напряженные руки, державшие лопату, дрожали.

Когда ей наконец удалось уговорить Донни пойти домой, уже наступил вечер и вся западная часть неба была затянута темными тучами. Пудинг скрестила за спиной пальцы и загадала, что грозы не будет. В то время как Донни смотрел вверх диким взглядом и казался жалким и испуганным. В прошлый раз Пудинг с отцом в течение нескольких часов ставили на граммофон пластинки, чтобы заглушать раскаты, но Донни все равно дрожал и пытался забаррикадироваться в своей комнате, передвинув к двери всю мебель. Пудинг не хотелось вспоминать об этом.

– Мне казалось, будто я опять вернулся во Францию, Пуд, – тихо признался Донни на следующее утро. – Лежал рядом с убитыми парнями, упавшими на веревки с мокрым солдатским бельем. Ну и запах от них шел. И я не мог уйти, не мог.

Они поднимались по холму к коттеджу Родник в тишине, ибо каждый раз, когда Пудинг собиралась что-то сказать, отрешенное выражение на лице брата заставляло ее замолчать. Сарычи описывали круги высоко в небе, издавая пронзительные крики, кролики бросались врассыпную по берегу при их приближении, а блестящие черные шмели копошились в цветках клевера. Перемены определенно близятся, думала Пудинг. Но что они принесут?

* * *

Как бы рано ни вставала Ирен по утрам – а она делала это с каждым днем все раньше и раньше, разбуженная шумом на ферме и солнечными лучами, проникающими через щель между портьерами, – Нэнси всегда была уже одета и на ногах. Ирен задавалась вопросом, спит ли Нэнси вообще, не исключено, что она остается такой же непроницаемой, энергичной и непогрешимой всю ночь напролет. За столом, накрытым для завтрака, было сервировано лишь одно место, предназначавшееся для Ирен. Алистер и Нэнси уже поели, и за ними убрали. На буфете стояли остывшие почки с грибами, и в доме царила расслабленная атмосфера места, покинутого деловыми людьми. Ирен оказалась совершенно неготовой к письму, оставленному рядом с предназначавшимися для нее столовыми приборами. Она сразу узнала почерк, и кровь бросилась ей в лицо при мысли, что Алистер и Нэнси, несомненно, видели письмо и точно знают, кто его написал. Ирен долго стояла, глядя на него, прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь, и задаваясь вопросом, открыть его прямо сейчас, чего ей до смерти хотелось, или прежде удалиться в какое-либо укромное место. Куда-то, где она сможет им насладиться, – возможно, в новый кабинет, где еще не высохла краска. Она сможет спрятаться там и окунуться в слова Фина, в его голос. Когда Ирен взяла письмо, руки предательски задрожали. В нем не могло быть ничего, способного изменить произошедшее, ничего, упраздняющего то, что она замужем за Алистером Хадли и живет в совершенно другой вселенной, совсем не похожей на ту, которую знала прежде. Ничего, что могло бы отменить тот факт, что Фин все еще женат на Сирене. Однако сам вид знакомого почерка действовал словно глоток свежего воздуха. Она прижала конверт к лицу и вдохнула, надеясь, что на нем сохранился запах Фина.

Нэнси вошла тихо, словно материализовавшись из ничего. Она была одета для поездки в Чиппенхем: юбка по щиколотку и куртка. Каблуки ступали по ковру совершенно беззвучно. Она стояла, упершись рукой в бедро, и на ее лице застыло возмущенное выражение. Ирен почувствовала себя ребенком, пойманным за ковырянием в носу. Или еще того хуже. Осуждение Нэнси казалось тяжелей мельничного жернова. Ирен вздохнула.

– Могу я получить письмо от друга, не подвергаясь за это критике? Меня что, всегда нужно осуждать? – проговорила она, смиряясь с тем, что ее голос дрожал.

Нэнси вздернула бровь:

– Мы, знаете ли, не вчера родились, моя дорогая. Если бы это было просто письмо от друга, поверьте, никто бы вас не осудил. Но насколько я понимаю, у вас осталось мало друзей. Я привыкла судить о людях по тому, насколько давние у них друзья. Это подразумевает постоянство характера, вам так не кажется?

– Наверное, хорошо быть безупречным в этом отношении, Нэнси.

– Да, верно.

В голосе Нэнси, как всегда суровом, прозвучали нотки, свидетельствующие, что она довольна ответом, отчего Ирен почувствовала себя еще более несчастной. Еще более обозленной.

– Возможно, этого легче достичь, когда человек не испытывает ни к кому больших чувств. Почему вы присвоили себе право… относиться ко мне с таким презрением, Нэнси? – пробормотала Ирен, с трудом выдавливая из себя слова, которые она произнесла почти шепотом, сама их пугаясь и зная, что сказанного не воротить.

Нэнси на минуту поджала губы, словно в ней происходила та же внутренняя борьба, и молча поглядела на Ирен. Но когда она заговорила, в ее голосе не прозвучало никаких сомнений.

– Потому что, насколько я могу судить, вы этого полностью заслуживаете, Ирен. – В наступившей тишине было слышно, как тикают каминные часы, а лошадь в конюшне бьет копытом в дверь стойла. – Мой племянник один из лучших людей, когда-либо встречавшихся на вашем пути. Другого такого вы не найдете. Трудно понять, как он сумел вырасти таким добрым и любящим с моим воспитанием, но это ему удалось. И одному Богу известно, каким образом он прошел через всю войну, не сломавшись при этом. Поверьте, он заслуживает гораздо лучшей жены, чем бойкая девчонка, голодающая, чтобы лучше выглядеть в модных платьях, выскочившая за него замуж, чтобы замять скандал, устроенный ею же самой, и не имеющая ни малейшего представления о том, как себя вести.

Ошеломленная, Ирен молча стояла с письмом Фина в руках. В глазах Нэнси зажегся огонек, свидетельствующий о понимании того, как далеко она зашла. У кого-то другого он мог бы стать семенем, из которого, возможно, выросло бы раскаяние. Но душа Нэнси являла собой слишком каменистую почву.

– Понятно, – произнесла Ирен, сильно потрясенная, чтобы добавить еще что-то.

– Мы, Хадли, служим для всех образцом, как я уже говорила вам раньше. Доброе имя этой семьи священно, и будь я проклята, если позволю вам выставить нас посмешищем. Знайте, если бы мать Алистера была жива, вы бы все еще сидели под домашним арестом в Лондоне. Табита была ревностной католичкой, и вы не прошли бы ее отбор. Возможно, она чересчур боготворила папу, что мне никогда не нравилось, но на некоторые вещи мы с ней смотрели одинаково. Почему, как вы думаете, Алистер женился на вас в такой спешке?