— Это рассуждения не для вашего возраста.

Глава 15


— Все сорок с лишним беломорских лабиринтов стоят у самого моря. Почему? А вот почему. Представьте себе прилив три тысячи лет назад. Рыбы, разумеется, несравнимо больше; она заходит в лабиринт вместе с водой, набивается в эти коридоры и тупики. А в отлив древний охотник собирает улов...


— Возраста не существует. Мне больше нравилось, какая она была раньше. Но на вещи можно смотреть по-разному.

— Да откройте же глаза наконец! — сказал аббат.

Это было летнее воскресенье. Безнадежно лил холодный дождь. Нехорошев сменил девятку «Жигулей» на новую темно-синюю «Вольво» и заехал за Асей похвастаться и покатать. Двинулись по трассе в Софрино, в полузаброшенный пансионат, в прошлом – для сотрудников телевидения. Нехорошев был москвичом из семьи генерала МВД и проводил в этом санатории свои детство-юность среди известных дикторов, ведущих, актеров и певцов. Стрелка скорости зашкаливала за двести, капли дождя бежали по стеклу вверх.


Тишину острова нарушает шумное разноголосье туристов. Девочка лет восьми подходит к лабиринту и... принимается, что-то напевая, скакать с витка на виток до центра и обратно.


— Я открываю глаза — и вижу, как она каждое утро выходит из его комнаты. Еще вся разверстая, влажная, горячая и липкая после того, что было. И я тоже хочу этого. Мне хочется размазать ее по себе. Она, должно быть, мягкая и податливая, как мастика.

– Андрей, не гони, дорога мокрая. – Ася впечаталась в сиденье, вспоминая, как он и раньше выжимал из старой девятки сто пятьдесят километров в час.

— Омерзительнейшая картина, — сказал аббат. — Содом и Гоморра — цветочки по сравнению с этим. Вы великий грешник.


— А это — иллюстрация к еще одной гипотезе. Неверной, конечно,— нимало не смущаясь, комментирует сценку наш «лабиринтщик».— Некоторые полагают, что «вавилоны» служили для праздничных обрядов и игрищ...


– Да ладно, надежная девочка. – Нехорошев летел торпедой по шоссе, которое захлебнулось июльским ливнем, и не чувствовал скорости.

— Она, наверное, пахнет как водоросли, киснущие на мелководье под лучами жаркого солнца и уже начинающие разлагаться, — продолжал Анжель. — Я думаю, любить ее, все равно что любить кобылицу — в ней просторно и много глухих закутков, и пахнет потом и немытым телом. Я бы хотел, чтобы она не мылась целый месяц и целый месяц каждый день спала с Анной, до тех пор, пока его от нее не стошнит. И сразу после я бы взял ее себе, еще полную до краев.


Кузова. Плато сейдов





В нескольких часах хода от Соловков лежит архипелаг Кузова. «Полярный Одиссей» бросил якорь у восточной оконечности острова Большой Немецкий Кузов.


— Хватит! — оборвал его Грыжан. — Ну и сукин же вы сын!

Он уже два года ходил кругами вокруг Аси, то показывая свою крайнюю заинтересованность, то абсолютное равнодушие. Отстоял перед начальством ее авторский проект, посадил в эфир, потом резко убрал, снова посадил. И так бесконечно… Ася привыкла к этим настроенческим качелям, ценила как руководителя, посмеивалась над его истериками и приступами мрачности. Отсматривая готовый сюжет после ее командировок, он безошибочным чутьем определял, с кем из героев репортажа у нее была взаимная симпатия или приключение, и даже интуитивно чувствовал по тому, как снят материал и стендап[18], влюблен ли в нее оператор или равнодушен. После одной из таких поездок на Камчатку Нехорошев не находил себе места. Ася вернулась спустя десять дней командировки, куда он сам же ее и отправил, загадочная, с блаженной полуулыбкой на лице. Светилась изнутри, как наливное яблочко, смотрела сквозь него, отвечала невпопад. Он мучительно пытался отгадать в отснятом материале, кто же смог так вскружить ее ушастую и умную голову, но понял, что этот кто-то остался за кадром. Ася и впрямь влюбилась в главного редактора камчатской газеты, который встречал московскую делегацию во главе с министром природных ресурсов. Брутальный двухметровый мужик бандитского вида, лысый, в кожаной куртке, он одинаково активно сотрудничал как с правительством, так и с преступными группировками в икорном бизнесе. Она сошла с трапа самолета, измученная девятичасовым перелетом, дважды облитая пьяным соседом сначала колой, затем кофе, в мокрых штанах и единственным желанием рухнуть на кровать – в Москве было три часа ночи, в Петропавловске-Камчатском – полдень.

Анжель взглянул на аббата й затрясся.


Необитаемый остров... В прозрачных голубых бухтах ловили рыбу непуганые выводки гаг, а в хвойной поросли порхали отъевшиеся на ягодниках рябчики. Почти час карабкались мы к вершине острова, обдирая колени о скользкий гранит, нащупывая в склоне трещины, цепляясь за шершавый податливый ягель. И когда добрались до вершины, остановились ошеломленные. Со всех сторон под свист колючего ветра на нас, казалось, надвигались десятки рассерженных каменных богов... Мы не были готовы к мрачному великолепию пантеона, хотя и знали, что поднимаемся на плато сеидов.


– Иван. Я здесь, чтобы решать все ваши проблемы, – заявил он в аэропорту.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы так ничего и не поняли. Ведь она совсем пропащая.

– Мне бы сухие джинсы. – Ася собиралась впопыхах, в ее рюкзаке были один запасной свитер и куртка на гусином пуху, в которой она раньше летала на Северный полюс.

— Разумеется, а как же может быть иначе! — сказал аббат.





– Описалась? – У него был густой редкий бас, переходящий в инфразвук.

— Ну да, и в этом смысле тоже, — сказал Анжель. — Для меня тоже все кончено.

Ася задрала голову наверх, чтобы разглядеть его лицо.

— Если бы я мог выдрать вас хорошенько, все бы сложилось совсем иначе, — сказал Грыжан.

Она походила на мелкую рыбешку перед исполинской мордой кита или касатки. Ивану перевалило за сорок, он был чуть грузноват и производил впечатление горы, которая может защитить от всех ветров. Прозвище «Скала» прицепилось к нему еще с детства.

Археолог повернул к ним голову.


Каменные идолы саамов — сеиды — сделаны по одному образцу: ножки из булыжника, массивная глыба-туловище, голова — столбик из мелких камней. Среди них встречаются исполины по нескольку тонн весом и совсем маленькие сеиды, которые под силу перенести одному человеку. Увы, по-видимому, туристы проделывали это нередко: многие сеиды разрушены. Сто сеидов Большого Немецкого Кузова и почти двести соседнего Русского Кузова — уникальные святилища, не имеющие аналогов в мире, но до сих пор никто не взял их под мало-мальски эффективную защиту. И, словно наказывая людей за невнимание, сеиды упрямо оставляют без ответов вопросы ученых. Были ли каменные идолы домашними богами лопарей-саамов? Или, поклоняясь им, они поклонялись предкам? А может, сеиды, которым саамы еще сто лет назад приносили жертвы — рыбу, тюлений жир, оленью кровь, внутренности,— символизировали души погибших охотников, а количество камешков на глыбе — число тех, кто не вернулся с промысла? Загадки, загадки, загадки... Даже датировать сеиды хотя бы с приблизительной точностью пока не удалось, поскольку на них нет следов прямой обработки.


– Джинсы будут. Девочки, кто не взял купальники? Сейчас едем на горячие источники.

— Пойдемте с нами, Анжель, — сказал он. — Пойдемте к отшельнику. Мы прихватим Бронзу и пойдем все вместе. Вам необходимо отвлечься, вам нельзя больше оставаться с Пиппо. Тут все кончено, но не для вас.

Купальники не взял никто. Иван наметанным взглядом окинул трех журналисток из разных изданий и, не спрашивая размер груди, купил в магазине рядом с аэропортом три раздельных костюма и резиновые тапочки.

Анжель провел рукой по лбу и, видимо, немного успокоился.


— Посмотри...— негромко позвал меня Вадим Бурлак. Присев на корточки, начальник нашей экспедиции пристально вглядывался в средних размеров сеид. Я подошел.— Ничего не видишь? — Я ничего не видел.— Ну же, напряги фантазию! Олень! — подсказал Вадим. И тут я увидел. Восемь камешков, составленных в столбик на плоскости глыбы, отбрасывали на ее поверхность странную тень: в ней действительно угадывалась оленья голова, увенчанная раскидистыми рогами. Театр теней?! Мы перебежали к соседнему сеиду, третьему, десятому — теней, напоминающих силуэты животных или птиц, не удалось усмотреть. Более того, вернувшись к «оленьему» сеиду, мы уже не увидели и рогатой головы.


— Я охотно пойду с вами, но надо взять с собой доктора.

– Джинсы есть? – спросил он продавщицу.

— За доктором отправимся вместе, — сказал аббат. — Сколько ступенек до чердака?

– Нет.


«Шутки воображения»,— посмеивались мы, спускаясь с вершины острова.


— Шестнадцать, — сказал Анжель.

– Салфетки?


И лишь когда Кузова исчезли из виду, слившись за кормой с горизонтом, пришла на ум запоздалая мысль: а что, если тень появляется только при определенном положении Солнца? Строго в определенный час. Или минуту?..


— Шестнадцать, это много. Вполне достаточно трех. Ну, четыре еще куда ни шло. — Аббат достал свои четки. — Прошу прощения, я должен рассчитаться за мое опоздание, — сказал он. — Я вас догоню.

– Пятьдесят рублей пачка.





Он взял несколько пачек салфеток, огромной ладонью накрыл Асину руку, отвел в пустынный отсек за перегородкой. Не говоря ни слова, расстегнул ей джинсы и, присев на корточки, ловкими движениями начал запихивать по нескольку салфеток под мокрые пятна.


Красный. Северная заповедь


X

– Чтобы не простыла, приедем на точку, найду тебе штаны.


Человек возился на берегу с лодочным мотором, не отвлекаясь ни на «Полярный Одиссей», вставший на якорь в кабельтове от острова, ни на катер, в котором мы двинулись в его сторону, к кордону Красному — двум рубленым избушкам и дощатому сараю на краю леса.


Она смотрела сверху на его лысину и чувствовала себя маленькой девочкой, которой больше не нужно ни о чем думать. Непривычное ощущение принцессы, сладкой вишенки на торте защекотало внизу живота и на уровне коленок. Ася закапризничала:

Нелепо, показывая застольные фокусы, пользоваться большими грифельными досками. Брюс Эллиотт, «Краткий курс иллюзионистского искусства», изд. Пайо, стр. 223

img_txt p=\"\"
<=\"\">


– Не хочу на источники, хочу спать.

Анжель вошел первым. В клинике были только студент-медик, который лежал, вытянувшись, на операционном столе, и доктор Жуйживьом в белом халате хирурга-ветеринара. Он стерилизовал скальпель над голубым пламенем спиртовой горелки, собираясь окунуть его в бутыль с азотной кислотой. На электроплитке стояла квадратная никелированная ванночка, до половины наполненная кипящей водой и сверкающими инструментами. Над стеклянной колбой с красной жидкостью клубился пар. Студент-практикант лежал совсем голый, с закрытыми глазами, и дрожал. Он был привязан к столу крепкими ремнями, которые глубоко врезались в его вялое тело, обмякшее от безделия и дурных привычек. Практикант молчал, а профессор насвистывал «Black, Brown and Beige»[52] — все время одно и то же место, потому что никак не мог вспомнить продолжение. Услышав шаги Анжеля, он обернулся. Одновременно в дверях появились Атанагор и аббат Грыжан.

– Ближайшие десять дней я буду решать, что тебе хотеть, – отрезал Скала.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Анжель.


По отлогим деревянным стланям, заменявшим причал, мы вытащили катер на берег. Человек — судя по фуражке, это был лесник — по-прежнему не обращал на нас внимания, всецело поглощенный своим стареньким «Вихрем». Подошли, поздоровались. Лесник принялся внимательно изучать наши бумаги и, когда мы уже потеряли надежду дождаться от него хоть слова, протянул руку.


Вся журналистская делегация уселась в микроавтобус и долго ехала по буеракам в неведомом направлении. Министр со свитой должен был прилететь назавтра утренним рейсом. Ася сидела рядом с Иркой, красивой темноволосой и кареглазой корреспонденткой журнала «Профиль». Они познакомились еще в московском аэропорту, но не сумели сесть вместе в переполненном самолете. Иркин рюкзак был еще меньше Асиного.

— Здорово, — отвечал Жуйживьом. — Как дела? Все в норме?

– Да вообще, предупредили за пару часов, даже домой не успела заехать, запасные трусы купила в киоске – и на самолет, – сообщила Ирка.

— В норме.


— Клоковский Юрий Сергеевич. Здравствуйте.— Лесник улыбнулся и из угрюмого пожилого чернобородого помора вдруг превратился в общительного человека лет тридцати пяти, с неторопливой складной речью.— Рад гостям. Я ведь тут один на все девять Кемлудских островов...


Волею случая они были одеты одинаково: синие джинсы, светло-голубые свитера с высоким горлом. Одна – блондинка, другая – брюнетка, быстро нашли общий язык, смеялись над одними шутками и, как выяснилось позже, остались близки на всю жизнь.

Профессор кивнул археологу и аббату.

— Мы можем чем-нибудь вам помочь? — предложил Анжель.

Журналистов привезли в небольшой отель возле горячего гейзера. Богато накрытый стол ломился от морских деликатесов. Красную икру ели столовыми ложками. Бутылки спиртного стояли гроздьями. К трапезе присоединились корреспонденты местных газет и телекомпаний. Кто-то передал Асе новые брюки. К вечеру всех повели в сауну с выходом на источник. Москвичей высыпали в бассейн кучей, как мальков в аквариум. За ними попрыгала местная пресса. В горячей воде после плотного обеда и полутора суток без сна все разомлели. Из сумеречных набухших туч прямо на плечи и головы падал хлопковый снег. В какой-то момент пришла толпа местных бандитов и встала у бортика.


Юрий рассказал, что уже третий сезон сидит на островах, а сезон — с апреля и аж по Октябрьские. Раньше работал шофером в Кандалакше, попал в аварию, два года мыкался по больницам, думал, не жилец боле. А как дело на поправку пошло, решил пойти в лесники — к природе ближе. Обратился в дирекцию заповедника — взяли. Определили сюда, на Кемлуды.


— Нет, я уже заканчиваю, — сказал Жуйживьом.

– Вот этих трех федералочек не трогать, – сказал Иван. – Я за них башкой отвечаю.

— Он спит?


— Не скучно ли? — повторил Юрий наш вопрос.— Да разве с таким хозяйством заскучаешь: полдня надо, чтобы объехать только. А главное — душе здесь радостно. Вот пойдемте, покажу Красный...


– Остальные надоели. – Глава группы предприятий по переработке икры, тощий, ушлый, молодой мужик по прозвищу Самоха, курил, высматривая добычу.


Мы идем за лесником по тропке, едва заметной в сухом пружинистом мху. Тропинка вьется по-над берегом среди низкорослых пушистых сосенок и чахлых берез, огибает смородиновые кусты, кружит по ягодным полянам — брусничным, черничным, морошковым. Воздух душист и сладок, кажется, он настолько напоен ягодным нектаром, что становятся липкими губы. Но ягод пока нет — только началось цветение.


— Еще чего! Буду я его усыплять из-за какой-то чепухи, — ответил Жуйживьом. Он заметно нервничал и все время украдкой оглядывался. — Я анестезировал его ударом стула по голове, — пояснил он. — Скажите, вы не встретили случайно по дороге инспектора полиции?

– Только попробуй, пристрелю к чертям.

— Нет, профессор, мы никого не встретили, — сказал Атанагор.


— Много ли в сезон ягоды, Юрий Сергеевич?


— Меня должны арестовать. Я превысил допустимое число.

– Подержи, Скала. – Самоха снял печатку и часы с мерцающими бриллиантами, протянул Ивану. Быстро разделся до плавок и прыгнул в бассейн. Иван, матерясь, сунул золото в карман его брюк, брошенных на бортике, скинул с себя одежду и моржовой тушей ухнул в воду.

— Вы обеспокоены? — спросил аббат.

Ася с Иркой и Наташей, манерной, чудаковатой девушкой из газеты «Культура», плескались на противоположной стороне бассейна. Самоха акулой подплыл к ним и начал кадрить Наташу. Она громко смеялась и визжала, закидывая голову.


— Как не быть! И ягода, и грибы. Без них-то и загрустить можно, поди. Консервы мясные — дефицит, коровенку можно было б завести — так в заповеднике не положено, а на одной треске и макаронах сидеть не очень чтобы... Так что ждем не дождемся июля, когда грибы-ягоды пойдут.


— Нет, просто терпеть не могу инспекторов, — сказал Жуйживьом. — Сейчас вот оттяпаю руку этому кретину и сматываю удочки.

– Вот дура, – сказала Ирка.

— У него что-то серьезное? — спросил Анжель.

– Ну от бандюгана потом не отвертишься, – согласилась Ася.


— Кто ждет? — не понимаю его «ждем».


— Смотрите сами.

Анжель и аббат подошли к столу. Атанагор остался поодаль. Рука практиканта являла собой страшное зрелище. Готовясь к операции, профессор вытянул ее вдоль тела. Посреди ладони зияла рана ярко зеленого цвета; от середины к обожженным, искромсанным краям бежала обильная пена. Сочащаяся жидкость стекала между пальцами на толстую пеленку, поверх которой, сотрясаемое частой дрожью, лежало распростертое тело. Время от времени на поверхность ладони вылезал пузырь, который затем лопался, кропя кожу несчастного бесчисленным количеством мелких неровных брызг.

– Откуда знаешь, что бандюган?


— Как кто? Птицы ждут. Звери. Я. Да еще три десятка таких, как я!


Первым, скроив кислую мину, отвернулся Грыжан. Анжель продолжал разглядывать тощее, бессильное тело, серую кожу, дряблые мышцы и несколько хилых черных волосков на груди. Он заметил торчащие костлявые коленки, кривые ноги, грязные подошвы студента и сжал кулаки. Потом он повернулся к Атанагору, и тот положил руку ему на плечо.

– Да я их за километр чую. Выросла в неблагополучном районе Н-ска. – Ася вспомнила школьно-студенческие приключения с Алкой. Именно тогда у нее появилось чувство божественной рубашки на теле: в отличие от Алки она ни разу не попадала в переплет. Несмотря на то что ходила с ней по лезвию одной бритвы.

— Этот парень был совсем другим, когда приехал... — растерянно проговорил Анжель. — Неужели пустыня на всех так действует?

– Не нравится мне все это, смотри, еще четверо в бассейн прыгнули. – Ирка смахнула снег с ресниц.

— Нет, не на всех. Не казните себя, друг мой, — сказал Атанагор. — Операция — это малоприятная процедура.


...Днем позже, когда «Полярный Одиссей» пересек на широте 66°33\" линию Северного полярного круга и пришел в порт Кандалакшу, директор Кандалакшского государственного заповедника Геннадий Трифонович Коршунов подтвердил слова лесника. Почти 60 тысяч гектаров заповеданной площади, раскинувшейся на берегах Белого и Баренцева морей и сотнях больших и малых островов, охраняют всего тридцать пять лесничих и лесников. Не густо. И все же в деле охраны природы, как нигде, качество важнее количества: лучше один лесник, но преданный своему делу, как Юрий Клоковский, чем десяток случайных людей, которые вдруг возомнят себя полновластными хозяевами вверенной им территории. В этом мнении были единогласны все сотрудники Кандалакшского заповедника, с которыми нам удалось поговорить,— считанные, но беззаветно влюбленные в свою работу энтузиасты. Именно благодаря им в этой северной заповеди Советского Союза спасен от полного уничтожения тевяк — серый, или горбоносый, тюлень; гнездятся тяжелые ширококрылые гаги, чуть было не истребленные из-за их легчайшего и исключительно теплого пуха; роют норы, чтобы отложить туда одно-единственное яйцо, тупики — редкие забавные птицы с массивным, как у крупного попугая, алым клювом; галдят на птичьих базарах, не опасаясь человека с ружьем, десятки тысяч кайр, чаек-моевок, поморников, бакланов, крачек...


Мощным брассом к ним подплыл Иван.

Аббат Грыжан подошел к одному из окон длинной комнаты и выглянул наружу.

– Девчонки, не волнуйтесь, все под контролем.

— По-моему, там пришли за телом Баррицоне, — сказал он.

– Ты тоже под их контролем? – спросила Ася.

Карло и Марен приближались к отелю, таща что-то вроде носилок.


«Полярный Одиссей» отчаливает из Кандалакши вечером, и после нескольких часов хода капитан Виктор Дмитриев заводит шхуну в укромную бухточку, чтобы перестоять ночь. Но едва якорь, прозвенев цепью о клюз, ложится на дно, из-за мыса вылетает катер и мчится к нам. В катере лесник, который сообщает, что мы зашли в заповедные воды, и, не желая ничего слушать, решительно предлагает покинуть бухту. После непродолжительных и тщетных попыток вступить в переговоры снимаемся с якоря и уходим. Впрочем, эпизод этот скорее радует, чем огорчает: если в заповеднике все лесники такие, то браконьерам здесь особо не поживиться.


– Маленьким девочкам, которые писаются в самолете, нельзя задавать такие взрослые вопросы.

Профессор сделал несколько шагов и тоже посмотрел в окно.

– Мы еще работать не начали, взрослые вопросы будут впереди, – заверила она.

— Да, это технические исполнители, — сказал он. — А я подумал было, инспекторы.


На ночлег останавливаемся в Пильской губе, укрывшись от ветра за продолговатым лесистым островком. Хотя уже третий час ночи, спать не хочется — солнце, багрово-красное, как шар раскаленного стекла на трубочке стеклодува, зависло высоко над горизонтом, и непонятно, то ли это закат, то ли восход...


Иван исполинским китом плавал вокруг Аси с Иркой, создавая шаманскую воронку, на которую никто не решался посягнуть. Попытался завлечь туда и Наташу, но она, повиснув у него на шее, прошипела:

— Они, пожалуй, справятся и без посторонней помощи, — предположил Анжель.

– Не трогаешь сам, не мешай другим.


Лев-наволок. «Море — наше поле»


— Разумеется, — поддержал его Грыжан. — Нам лучше навестить отшельника. Собственно говоря, профессор, мы пришли, чтобы позвать вас с собой.

Ася усмехнулась:

— Операция много времени не займет, — сказал Жуйживьом. — Инструменты уже готовы. Но только с вами я все равно не пойду. Вот закончу с рукой — и поминай как звали. — Профессор засучил рукава. — Я сейчас начну резать. Если вам неприятно — не смотрите. К сожалению, иначе нельзя. Я думаю, впрочем, что он в любом случае загнется. В его-то состоянии.

– Сильно одичала в голубой Москве.


От Умбы до тони Лев-Наволок добираемся на рыбацкой мотодоре — нас с Алексеем Татарским, врачом экспедиции, согласился подбросить приемщик рыбы. Идем час, другой: ветер боковой, изрядная качка...


— Что же, ничего нельзя сделать? — спросил Анжель.

– Может, он женится на ней, сделает королевой Петропавловска? – предположила Ирка.


Наконец показывается тоня — небольшая бухточка между двух валунов и избы на опушке леса. Навстречу мотодоре отчаливает карбас с тремя рыбаками в оранжевых роконах. Поравнявшись с нами, один из них вместо приветствия гневно кричит: «Все! Хватит! Еду в суд. Я им покажу! Селедку губят! Тоннами!» Алексей — он принимает самое деятельное участие в экологической программе экспедиции — не оставляет эти слова без внимания. Выясняем, кто губит селедку и как. Оказывается, тара. Было на тоне всего пятнадцать ящиков. Когда сельди ловилось мало, для оборота хватало: приедет приемщик, десяток заберет, десяток взамен оставит. А вчера пошла рыба! Мигом все емкости наполнили, сети полны, аж тонут, а выбирать нельзя — куда сложишь добычу? Еще сутки, и пропадет рыба, испортится в ставнике.


— Ничего, — ответил профессор.

– Да, только, похоже, местные королевы быстро перегрызут ее столичное и культурное горло…



Анжель отвернулся; аббат и археолог последовали его примеру. Жуйживьом перелил красную жидкость из колбы в другой сосуд, напоминающий плоский кристаллизатор, и взялся за скальпель. Присутствующие услышали, как лезвие со скрежетом вонзилось в кости запястья; все было кончено. Жуйживьом промокнул кровь ватным тампоном, смоченным в эфире, схватил культю и сунул ее кровоточащим концом в кристаллизатор; на обрубке сейчас же образовалась защитная корка.


— А я тут при чем? — огрызается приемщик.— У меня таких тоней знаешь сколько, и до каждой — пятнадцать-двадцать километров. Почем мне знать, где идет рыба, а где не идет?


— Что вы там такое делаете? — спросил Грыжан, осторожно оглядываясь.

Всю следующую неделю они мотались по морским портам, заводам, хозяйствам по разведению кижуча и лосося, плавали на старых судах с водным патрулем, рассуждали о критическом положении рыбного хозяйства Камчатки. Иван рассказывал о кораблях-призраках, нарушающих запрет и квоты на отлов рыбы во время нереста, о вымирании нерки, о криминальных схемах отмыва икорных денег и переправке десятков тонн товара за рубеж. Консервные заводы стояли, пугая зияющей пустотой огромных цехов. Для съемок процесса вызвали двух работниц из соседних домов, включили конвейер, принесли развесную икру, разыграли процесс упаковки в маленькие и жестяные баночки. Каждый рабочий день заканчивался бесконечными столами, сервированными икрой и крабами, бассейнами, термальными источниками. За общим столом собирались все: министр со свитой, директора заводов, журналисты, местный криминал.


— Так рация, наверное, нужна? — робко вставляю я, и мужики смотрят на меня так, будто я предложил оснастить сети компьютерами. Все ясно: для кого двадцатый век, а у беломорских рыбаков как не было раций, так и нет и, похоже, не предвидится. Но наивная моя реплика все же помогает. Рыбаки успокаиваются, и мы все едем на ту сторону залива к ставному неводу. Над ним снежными хлопьями вьются чайки — признак богатого улова. Пенопластовые поплавки едва виднеются над водой.


— Это воск с берегов Миссисипи, — ответил Жуйживьом.

– Россия в миниатюре, – шепнула Ася Ирке во время пафосной речи чиновника, поднимающего бокал.

Двумя никелированными пинцетами он аккуратно подцепил отрезанную руку, опустил ее на стеклянную тарелку и облил азотной кислотой. Над тарелкой поднялось рыжее облако едких испарений, и профессор закашлялся.


— Килограммов шестьсот,— определяет на глаз бригадир.


– Макет государства, – согласилась Ирка с набитым ртом.

— Теперь все, — сказал он. — Надо его отвязать и привести в чувство.

Министр положил на Асю глаз, прощал ей крамольные речи, влюбленно смотрел, подтрунивал. Все чиновники и бандиты млели от Иркиной красоты. Главного криминального авторитета Самоху обезопасила Наташа.





Анжель бросился распускать ремни, сжимавшие студенту ноги, аббат стал высвобождать ему шею. Но тот все еще не шевелился.

– Ну что, Настя, когда мы с тобой решим все вопросы? – Министр смотрел на Асю сально, явно давая понять всем сидящим, что это – его добыча.

— Похоже, окочурился, — сказал Жуйживьом.

– Какие именно? Как долго ваш рыбхоз будет закрывать глаза на нелегальную торговлю икрой за бугром? – парировала Ася с набитым ртом. Она в отличие от других не тупила взгляд под его натиском.


Бригада выбирает сеть, тут же на волне сортируя улов.


— Как это могло случиться? — спросил археолог.

– Это наше-то министерство – рыбхоз? Дерзко! – Все засмеялись, но он метнул хищный взгляд в сторону братвы. – Вот ты, Самоха, разъясни федеральному телеканалу, почему твой завод стоит, а стол ломится от икры?

— Анестезия... Не исключено, что я слишком сильно ударил. — Профессор засмеялся. — Шучу. Гляньте-ка на него.

Самоха поперхнулся, резко отложил вилку, встал, как двоечник на экзамене, что-то промямлил:


Для чаек начинается самый настоящий пир, они возбужденно кричат, заглушая наши голоса, набивают зобы, садятся, отяжелевшие, на воду, но и тут продолжают подбирать даровую добычу.


Глаза студента широко распахнулись, будто над ними подняли глухие заслонки. Он сел.

– Так это… Квоты… Вы же сами…

— Почему я голый? — спросил студент.

– Садись, дурак. – Министр раздраженно махнул рукой и обратился к Асе: – Ты вот такая умная, материал собираешь, а сидишь с нами за одним столом, икру наворачиваешь.


Возвращаемся к тоне, оставляем полный почти до бортов карбас на берегу и идем в избу греться. Я гляжу на руки рыбаков — красные, шершавые, с опухшими суставами.


— Откуда я знаю? — ответил Жуйживьом, расстегивая халат. — Я всегда подозревал, что вы склонны к эксгибиционизму.

– Внедряюсь в среду, – ответила Ася.

— Вы что, заболеете, если вдруг перестанете говорить мне гадости? — огрызнулся практикант и посмотрел на обрубок своей руки. — И это вы называете чистой работой?


— Все ими,— замечает мой взгляд бригадир,— и ставишь, и выбираешь, и присаливаешь. А вода ледяная... Не все выдерживают. Вот в этом году у нас молодой здоровый парень заменился, Серега,— по рукам экзема пошла.


– Своей хочешь стать? Так я тебе другой путь подскажу. Безопасный.

— Ну, поехали! — сказал Жуйживьом. — Вот и делали бы сами.

– Безопасных путей не ищем.

— В следующий раз именно так и поступлю, — заявил студент. — Где моя одежда?


На раскаленной печной плите появляется чайник, сковорода со свежей селедкой. «Любите беломорку-то?» — спрашивают нас с доктором.


— Я ее сжег, — сказал Жуйживьом. — Только заразу разносить.

– Дерзит, – обратился он ко всем сидящим. – Дерзи, дерзи, пока меня это заводит.

— Что же мне теперь, мать-перемать, так и ходить голым?




Затруднительный вопрос: пробовать не доводилось. Только недавно на биостанции, на мысе Картеш, от биолога Олега Филипповича Иванченко узнали, что сельдь — самая важная промысловая рыба Белого моря. Испокон веков поморы говорили: «Море — наше поле», и главным урожаем с этого поля была беломорка. И кормила она рыбаков, и заработок давала почти гарантированный, и даже сусло для скота из нее делали. Черпали из моря без ограничения, сколько хватит сил. Море держалось, пока не появились мощные промысловые суда и тралы, а план по рыбе следовало перевыполнять, и чем больше, тем лучше. Бездумный промысел изрядно подкосил сельдяные запасы, а тут еще неизвестно отчего погибла морская трава зостера — лучшее природное нерестилище для беломорки. И на убыль пошла сельдь, да так стремительно, что поморы стали забывать вкус беломорки...


— Ну все, хватит! Мне это уже надоело.

После застолья министр отвел Ивана в сторону и ткнул его в грудь.

— Не надо ссориться, — сказал Атанагор. — Я уверен, какая-нибудь одежда обязательно найдется.

– Ну ты, Скала, сделай уже что-нибудь. Видишь, страдаю я.


С опозданием промышленность забила тревогу, обратилась к ученым. С помощью науки исчезновение сельди остановили. Олег Филиппович, со студенческих лет занимающийся искусственным разведением беломорской сельди, показал нам сетяные субстраты-дели, на которые охотно мечет икру беломорка; расчет глубин, температур, технологических режимов, при которых выживает максимальное количество оплодотворенных икринок; лотки с мальками, инкубированными на биостанции. И наконец, продемонстрировал ловушки-нерестилища, которые позволяют и икру принять и сохранить, и отнерестившуюся рыбу выловить. Эти ловушки — гордость его лаборатории. Медленно, но достаточно уверенно сельдяные запасы в Белом море восстанавливаются, и — кто знает? — может, в недалеком будущем посетители «Океанов» будут недоверчиво присматриваться к новинке с этикеткой «Сельдь беломорская».


— Эй ты, старый хрыч, — сказал студент, — отвали!

– Так вы ж сами дали указание, чтоб ни один волос с журналистов не упал, я и сторожу, – попытался оправдаться Иван.

— Так! — проговорил Жуйживьом. — Может, вы наконец заткнетесь?


И все же на вопрос лев-наволоцких рыбаков мы с доктором дружно отвечаем: «Любим!» И подсаживаемся к столу.


– Нравится мне она, – сказал чиновник просто.

— Да что же это такое? — спросил аббат. — Раз-два-три-четыре...

– Мне тоже.


Приемщик оформляет квитанцию, забирает ящики с уловом. Трогаемся в обратный путь. Погода портится, чем дальше от Лев-Наволока, тем сильнее ветер. Дору швыряет так, что удержаться на скамье можно, лишь вцепившись в планку под фанерным потолком каютки. Лицо у доктора постепенно приобретает белый, а затем желтый оттенок. Заметив это, приемщик смеется:


— В жопу! — сказал студент. — Катитесь вы все в жопу с этой вашей галиматьей. В гробу я вас видел...

– А ты здесь при чем? У тебя жена – следит за тобой, шпионов нанимает, сын в третьем классе. Воспитывай его и верность блюди.

— Но это неправильный ответ, — сказал Грыжан. — На раз-два-три-четыре надо отвечать: всех нас грамоте учили.

– Откуда вы…


— Что, кочковато наше поле поморское?


— Не тратьте на него время, — сказал Жуйживьом. — Он неуч и дикарь.

– Я все знаю, Скала. Про вас про всех. И всех вас за яйца держу. – Его глаза налились кровью. – Делай, что говорят. Сегодня устал я. А завтра вечером жду ее у себя.




Варзуга. Секрет долголетия


— Зато не убийца, как некоторые, — прорычал практикант.

Назавтра съемочный день закончился раньше обычного. Иван повез делегацию на безлюдный пляж Охотского моря. На берегу, в черном вулканическом песке, застрял огромный траулер, на его разбитом волнами борту грустила облупленная надпись «Кибартай».

— Разумеется, — сказал Жуйживьом. — Сейчас я сделаю вам укол.

– Попал на мелководье этим летом, – пояснил Иван. – Не знают, что с ним делать, такую махину на глубину не вдруг оттащишь.


В обмелевшее устье Варзуги «Полярный Одиссей» не вошел, и, чтобы добраться до деревни Варзуга, что в тридцати километрах выше по течению, экипажу шхуны на время пришлось превратиться в пассажиров старенького тряского «пазика».


Он шагнул к столу и проворно стянул на студенте ремни; тот не решался протестовать из страха как-нибудь повредить свою новую, залитую воском культю.

На пляже быстро соорудили стол, который с ловкостью скатерти-самобранки накрылся закусками и спиртным всех видов и мастей. Пластиковые тарелки прижали камешками от порывистого океанского ветра, стаканчики Иван выдавал только наполненными алкоголем. Министр на встречу не приехал, командировка подходила к концу, все уже передружились и почти любили друг друга.

— Не давайте ему меня трогать... — взмолился студент. — Он меня сейчас прирежет. Вы даже не знаете, какая это гнусная старая гадина.


— Волнуюсь,— признался на подъезде к Варзуге наш боцман Александр Николаев. Он — редактор Карельского телевидения, объездил почти весь Север, а вот в Варзуге еще не бывал.— Ведь в Поморье древнее села, пожалуй, и нет. Тысячу лет стоит как стояло и здравствует. Чудеса! А ты слышал про Успенскую церковь? В 1674 году сами варзужане построили, без единого гвоздя. Пишут — шедевр деревянного зодчества... а вот, кажется, и она...


– Ну, друзья, надеюсь, эту поездку не забудет никто! – прогудел Иван.

— Угомонитесь, пожалуйста, — сказал Анжель. — Мы не хотим сделать вам ничего дурного. Просто надо вас немного полечить.


Из-за холма вынырнула отливающая серебром маковка, затем потянулся в небо стройный шатер, и вот на высоком берегу открылась вся церковь — ладная, высокая, с просторным нарядным крыльцом и изящными, набегающими один на другой ярусами.


– Благодаря тебе, Скала! – крикнул Самоха, и его подхватил гул одобрительно-восхищенных голосов. – Хлопнем!

— Чтобы меня лечил этот живоглот? — вскричал студент. — Мало он мне крови попортил со своим дурацким стулом! Посмотрим, кто теперь посмеется.


— Нравится? — спросил встречающий нас председатель колхоза Петр Прокопьевич Заборщиков.— Понимаю. Сам иной раз иду по селу и глаз не могу оторвать. А ведь всю жизнь здесь.


Троекратное «ура» ветер разорвал в клочья и унес к горизонту.

— Я посмеюсь, — сказал Жуйживьом и ловким движением всадил иглу студенту в щеку.


Мы идем по пружинящему деревянному тротуару за председателем и нет-нет да оглядываемся на церковь, оставшуюся на том берегу Варзуги. Присматриваюсь к варзужским домам — как-то живет тысячелетняя деревня? Избы крепкие, основательные, со скотными сараями, огородами, палисадниками, на крышах торчат телевизионные антенны, во многих дворах стоят мотоциклы.


– А знаете, что человека нельзя считать побывавшим на Камчатке, если он не искупался в Тихом океане? – пытаясь перекричать ветер, продолжал Самоха.

Тот резко вскрикнул, тело его обмякло и перестало двигаться.





– Это вызов? Принято! – У Аси горели глаза и щеки, светлые короткие волосы разлетались на ветру, уши дерзко торчали.

— Ну вот, — сказал Жуйживьом. — Теперь пора уматывать.


— Неплохо, похоже, живете, Петр Прокопьевич?


– Замолчи, дурак, – пробасил Иван. – Она ж и вправду сейчас полезет. На улице три градуса тепла, а в воде – четыре.

— Он немного поспит и успокоится? — спросил аббат.