Bedda ag Idda*.
______________
* Приди она в наши пустынные степи,
Сбежались бы все посмотреть на нее. - Бедда аг Идда (на языке тамачек).
- E ve us lo covinentz qals er,
Que voill que m\' prendatz a moiler.
- Qu\'en aissi l\'a Dieus establida,
Per que not pot esser partida.
Roman de Jaufre, Raynouard,
\"Lexique Roman\", I, 139*.
______________
* - Не нужен мне обет иной,
Коль ты зовешь меня женой.
- Раз бог связал нас в добрый час,
Ничто уж не разлучит нас. - Роман о Жофре, Ренуар, \"Романская лексика\", 1, 139 (старофранц.).
Прошло восемь лет со дня смерти мистера Хокинса. Восемь лет небольшой отрезок времени в жизни народа или в истории государства, но иногда они могут решить ход событий и судьбу целого столетия. Именно такие годы последовали за короткой перестрелкой на Лексингтонской пустоши, такие годы последовали за требованием о сдаче форта Самтер. Историки никогда не перестанут изучать эти годы, собирать сведения о них и стремиться понять их значение.
Восемь лет в истории Америки, - с 1860 по 1868, - пошатнули вековые устои, дали новое направление политической жизни всего народа, изменили общественные порядки в одной половине страны и оказали такое глубокое влияние на национальный характер, что измерить силу этого влияния можно будет не раньше, чем через два-три поколения.
Согласно привычному для нас понятию о высшем промысле, жизнь одного человека ничто по сравнению с жизнью нации или расы; но если придерживаться более широких взглядов и более разумного соотношения ценностей, не заключает ли в себе жизнь одного человека нечто большее, чем жизнь нации, и нет ли где-нибудь судилища, в котором трагедии одной человеческой души будет придаваться больше значения, чем любым переворотам в вековых обычаях?
Когда задумываешься о столь серьезных силах добра и зла, которые вступают в борьбу за душу женщины в короткие годы ее перехода от нежного девичества к женственной зрелости, невольно испытываешь почтительный трепет перед лицом этой глубочайшей драмы.
Сколько чистоты, нежности и доброты способна вместить в себе женщина, какую бездну порока, горечи и зла! Природа вынуждена быть щедрой, создавая женщину - мать рода человеческого - и сосредоточивая в ней изобилие всех жизненных сил. Несколько критических лет могут решить, будет ли ее жизнь полной любви и света, станет ли она непорочной жрицей святого храма или падшей жрицей оскверненной святыни. Правда, есть и такие женщины, которые не способны ни подняться, ни пасть и которым житейские условности мешают сколько-нибудь решительно проявить свой характер.
Но Лора не принадлежала к их числу. Она была наделена роковым даром красотой, и другим, еще более роковым даром, отнюдь не всегда сопутствующим красоте и порой дающимся и некрасивым - даром обаяния.
Она обладала силой воли, гордостью, смелостью и честолюбием, да к тому же она оказалась предоставленной самой себе как раз в том возрасте, когда на помощь страсти приходит романтика и притом ничто не сдерживало пробуждающиеся силы ее живого и смелого ума.
Никто из окружающих не подозревал о трагическом конфликте в душе Лоры, и очень немногие догадывались о том, что в ее жизни происходит что-то необычайное, или романтическое, или странное.
В те беспокойные дни в Хоукае, как и в большинстве городов Миссури, царило смятение; приход и уход федеральных и конфедеративных войск, грабительские набеги, внезапные стычки и бои - все это отвлекало внимание от отдельных личностей и избавляло их от осуждения за поступки, которые в более спокойные времена стали бы предметом громкого скандала.
К счастью, нам придется рассматривать этот период в жизни Лоры только в историческом плане; мы воскресим лишь отдельные эпизоды, которые помогут нам показать ее такой, какой она стала к моменту прибытия в Хоукай Гарри Брайерли.
После переезда в Миссури жизнь Хокинсов протекала в упорной борьбе с нуждой и притом необходимо было хотя бы внешне поддерживать честь семьи и видимость благополучия, в соответствии с теми большими ожиданиями, которые они втайне связывали с Восточно-Теннессийскими Буграми. Может быть, только Клай, оставшийся по сути единственной опорой семьи, отдавал себе отчет в истинном положении дел. Вашингтон то приезжал в Хоукай, то вновь уезжал, увлекаемый какой-нибудь грандиозной земельной спекуляцией, после которой он неизменно возвращался в контору генерала Босуэла таким же бедняком, как и раньше. Он изобрел бесконечное множество бесполезных приспособлений, и ни одно не стоило того, чтобы его запатентовать; так, в грезах и бесплодном изобретательстве, проходили годы, и в тридцать лет Вашингтон, высокий темноволосый мечтатель, полный самых лучших намерений и неспособный сделать ни одного решительного шага, не имел ни профессии, ни постоянной работы. Возможно все же, что все эти годы он был счастливее своих близких, ибо он прожил восемь лет в сладостном ожидании сказочных богатств.
В войну он ушел с отрядом из Хоукая и проявил себя отнюдь не трусом; но он воевал бы еще лучше, если бы меньше занимался изобретением способов перехитрить врага при помощи тактики, неизвестной военной науке.
Однажды, в одну из своих самовольных вылазок, он попал в плен, но после краткого допроса полковник армии северян отпустил его, убедившись, что нанесет южанам гораздо больше ущерба, если вернет им своего пленника.
Что касается полковника Селлерса, то он, разумеется, во время войны был выдающейся фигурой. В Хоукае он командовал местной гвардией и только один раз покинул родной город: по распространившимся впоследствии слухам, он совершил обходный маневр, вышел к Пристани Стоуна и укрепил этот важный пункт, о существовании которого никто, кроме старожилов, и не подозревал.
- Бог ты мой, - говаривал потом полковник, - да ведь это же ключевая позиция на пути в северный Миссури и единственное место, не попавшее в руки врага. Если бы другие пункты имели такую оборону, исход войны был бы совсем иным, да, сэр!
На войну, как и на все прочее, полковник имел свои собственные взгляды. Если бы все, говорил он, подобно ему, оставались дома, Юг не был бы побежден. Ибо в таком случае некого было бы побеждать! Мистер Джефф Дэвис несколько раз писал ему, предлагая взять на себя командование корпусом в армии конфедератов. Нет, отвечал полковник Селлерс, его долг оставаться дома. И он отнюдь не пребывал в бездействии. Это он изобрел знаменитую воздушную мину, которая чуть было не уничтожила армию северян в Миссури, а заодно и сам город Сент-Луис.
План его заключался в том, чтобы наполнить мину зажигательной смесью и смертоносной шрапнелью, прикрепить ее к воздушному шару и пустить с горящим фитилем в расположение вражеских войск, с тем чтобы в нужный момент она взорвалась. При помощи своего изобретения он хотел захватить Сент-Луис: надо было до тех пор взрывать мины над городом и сеять в нем смерть и разрушение, пока оккупационная армия не сложит оружие. Добыть зажигательную смесь ему не удалось; он, правда, сконструировал мину, вполне отвечавшую его целям, но первая же опытная мина взорвалась раньше времени в его дровяном сарае, - сарай взлетел на воздух, а дом Селлерса загорелся. Соседи помогли погасить пожар, но заставили его прекратить дальнейшие эксперименты.
Однако этот немолодой, но патриотически настроенный джентльмен успел заложить столько мин и прочих подрывных устройств на всех дорогах, ведущих к Хоукаю, тут же забыв точное местоположение опасных участков, что окрестные жители боялись ездить по дорогам и обычно пробирались в город полем. У полковника был свой девиз: \"Миллионы на оборону, ни цента на уплату контрибуций\".
Если бы после переезда в Хоукай Лора была меньше предоставлена самой себе или встретила больше понимания и чуткости со стороны окружающих, она, возможно, забыла бы сплетни, досаждавшие ей в Мерфисберге, и избавилась от нараставшей в сердце горечи. Но у нее почти не было друзей, и чем старше она становилась, тем реже встречала близких по духу людей; мысли Лоры поневоле вращались вокруг нее самой, а тайна ее рождения одновременно повергала ее в уныние и наполняла самыми фантастическими надеждами.
Гордость Лоры была уязвлена тем, что ей приходится жить в нищете. К тому же она не могла не сознавать своей красоты, и это щекотало ее самолюбие; девушке даже нравилось испытывать силу своих чар на тех неотесанных молодых людях, которые встречались на ее пути и которых сама она презирала.
Правда, для нее был открыт и другой мир - мир книг. Но то был не лучший из миров этого рода, ибо небольшие библиотеки, в которые она имела доступ в Хоукае, подбирались как попало и состояли главным образом из романов, изображавших своих героев и героинь в ореоле ложного романтизма и создававших у нее искаженное представление о жизни. Из этих произведений она узнала, что женщина, обладающая острым умом и хоть некоторым образованием, а к тому же красотой и обаянием, может рассчитывать на успех в обществе - в том обществе, о котором она читала; из этих же книг она почерпнула и кое-какие идеи об эмансипации женщин.
Читала она и другие книги: биографии великих людей, описания путешествий по далеким странам, исторические книги, стихи; особенно нравились ей стихи Байрона, Скотта, Шелли и Мура, их она поглощала с жадностью, а те, что ей особенно нравились, запоминала наизусть. В Хоукае никто не прочел столько книг и не занимался так настойчиво и усердно, как Лора. Ее считали образованной девушкой, да она и сама так думала, и по сравнению с теми, кто окружал ее, она действительно была образованной.
Во время войны в городе появился офицер армии южан, полковник Селби; будучи командующим всего округа, он некоторое время жил в Хоукае. Это был красивый, статный человек лет тридцати; он окончил Вирджинский университет и, по его словам, происходил из родовитой семьи; он, несомненно, видал виды и на своем веку успел попутешествовать и пережить немало приключений.
Встреча в этом захолустье с такой женщиной, как Лора, была для него большой удачей, - с чем полковник Селби себя и поздравил. Он был подчеркнуто вежлив с Лорой и обращался с нею с непривычной для нее учтивостью. Только в книгах читала она о людях столь воспитанных, столь благородных в проявлении чувств, столь занимательных в разговоре и привлекательных по всему своему облику и манерам.
Все дальнейшее - долгая история; к несчастью - это и старая, как мир, история, и на ее подробностях можно не останавливаться. Лора полюбила и поверила, что любовь Селби к ней так же чиста и глубока, как ее собственная. Она боготворила его и охотно отдала бы за него жизнь, искренне считая, что это ничтожная плата за его любовь и за право любить его.
Страсть всецело овладела ею; она больше не замечала ничего вокруг, ей казалось, что она парит в небесах. Значит, то, о чем она читала в романах, блаженство любви, о которой она мечтала, - все это правда! Почему же она раньше никогда не замечала, как радостен мир, как звенит он любовью! Птицы пели о любви, и деревья шептали ей о любви, и цветы устилали ей путь, словно она шествовала к алтарю.
Перед отъездом полковника они обручились; свадьба должна была состояться, как только он покончит с некоторыми, необходимыми, по его словам, делами и уволится из армии.
Из Хардинга, небольшого городка в юго-западной части штата, он прислал ей письмо: против его ожиданий, ему не удалось сразу освободиться от службы в армии, но он добьется этого через несколько месяцев; тогда он сможет увезти ее в Чикаго, где у него есть кое-какая недвижимость и где он собирается вступить в дело - сразу же или после окончания войны, а это уже не за горами. Тем временем, зачем жить в разлуке? В Хардинге у него удобная квартира; если бы ей удалось найти попутчиков и приехать к нему, они бы поженились и обрели несколько лишних месяцев счастья! Бывает ли женщина осмотрительна и осторожна, когда она любит? Лора поехала в Хардинг, как полагали соседи, ухаживать за внезапно заболевшим там Вашингтоном.
В Хоукае, разумеется, знали о ее помолвке, и вся семья гордилась этим событием. Если бы Лора не предупредила миссис Хокинс, та не стала бы ни от кого скрывать, что Лора уехала к будущему мужу, но сама Лора не хотела допускать разговоров о том, будто она гоняется за женихом; пусть о ее замужестве узнают уже после венчания.
Итак, воспользовавшись упомянутым нами предлогом, она поехала в Хардинг и вышла замуж. Замуж-то она вышла, но уже на другой день или через день что-то, видимо, встревожило ее. Вашингтон так и не узнал, что это было, но Лора запретила ему писать в Хоукай об ее замужестве и попросила миссис Хокинс никому ничего не говорить. Какие бы страхи и сомнения ни терзали ее, она храбро гнала их от себя и не позволяла им омрачать свое счастье.
В то лето между далеким лагерем южан в Хардинге и Хоукаем, как легко можно себе представить, не было регулярного сообщения, и жители Хоукая почти потеряли Лору из виду: у каждого довольно было своих забот и неприятностей.
Лора целиком посвятила себя мужу и жила только им одним; если у него и были недостатки, если он был эгоистичен, а порою груб и распущен, она не замечала или не хотела замечать этого. Она переживала страсть, какая бывает раз в жизни, чувства кипели в ней, сметая все препятствия на пути. Может быть, ее муж временами бывал холоден или безразличен к ней? Лора на все закрывала глаза и ничего не хотела знать, кроме одного: ее кумир принадлежит ей.
Прошло три месяца. Однажды утром муж сообщил ей, что он получил приказ ехать на юг и что через два часа должен покинуть город.
- Я успею собраться, - весело ответила Лора.
- Но я не могу взять тебя с собой. Тебе придется вернуться в Хоукай.
- Не можешь... взять... меня? - удивленно переспросила Лора. - Но я не могу жить без тебя. Ты говорил...
- Мало ли что я говорил! - Полковник принялся пристегивать палаш и невозмутимо продолжал: - Дело в том, Лора, что роман наш окончен.
Лора слышала его слова, но не поняла их смысла. Схватив его за руку, она воскликнула:
- Это слишком жестокая шутка, Джордж! Я поеду с тобой куда угодно. Я буду ждать - скажи только где. Я не могу вернуться в Хоукай.
- Тогда поезжай куда хочешь. А может быть, - продолжал он с издевательской усмешкой, - может быть, тебе стоило бы остаться здесь и подыскать другого полковника?
У Лоры голова шла кругом. Она все еще не понимала.
- Что все это значит? Куда ты едешь?
- Это значит, - отчетливо проговорил офицер, - что тебе нечем доказать законность нашего брака и что я возвращаюсь в Новый Орлеан.
- Это невозможно, Джордж, это невозможно! Я твоя жена. Я тоже еду. Я поеду с тобой в Новый Орлеан.
- Но моей жене это может не понравиться!
Лора подняла голову, глаза ее сверкнули, она попыталась что-то крикнуть и упала на пол без чувств.
Когда она пришла в себя, полковника уже не было. У ее постели стоял Вашингтон. Но пришла ли она в себя? Что осталось у нее в сердце, кроме ненависти и горького разочарования, кроме чувства глубокого оскорбления, нанесенного ей единственным человеком, которого она когда-либо любила?
Лора вернулась в Хоукай. Никто, кроме Вашингтона и его матери, не знал о том, что произошло. Соседи решили, что помолвка с полковником Селби расстроилась. Долгое время Лора была больна, но наконец поправилась: такова была сила ее воли, что, казалось, она способна победить даже смерть. Вместе со здоровьем вернулась и красота, но теперь к ней прибавилось новое очарование, нечто такое, что по ошибке можно было принять за грусть. Не привносит ли познание зла особой красоты - красоты, светящейся на лице человека, внутренняя жизнь которого омрачена трагическими переживаниями? Отчего глаза Беатриче Ченчи полны такой страсти - от сознания вины или невиновности?
Лора не очень изменилась. Просто в сердце этой очаровательной женщины поселился дьявол. Только и всего.
ГЛАВА XIX
БРАЙЕРЛИ ФЛИРТУЕТ С ЛОРОЙ
И ПОПАДАЕТ В СЕТИ
gildag09.gif*
______________
* Как внезапно и мгновенно
Мимолетные волненья
Создают союз нежнейший
И родят страстей кипенье.
К этой даме с каждой встречей
Сердце клонится сильнее.
Я влюблен - в том нет сомненья:
Жизнь мила мне только с нею. - Гейне (нем.).
Живя в \"Городском отеле\" Хоукая, мистер Гарри Брайерли продолжал получать жалованье инженера. Мистер Томпсон был очень добр: он сказал, что ему совершенно все равно, где находится мистер Брайерли. И хотя Гарри ежедневно уверял полковника Селлерса и Вашингтона Хокинса, что ему надо немедленно вернуться на трассу изысканий и руководить работами в соответствии с договором, он все же не уезжал и только писал длинные письма Филипу, прося его глядеть в оба и сразу дать ему знать, если возникнут какие-нибудь трудности и потребуется его присутствие.
Тем временем Гарри цвел в хоукайском обществе таким же пышным цветом, как и во всяком другом, куда его забрасывала судьба и где ему представлялась хоть малейшая возможность показать себя. Впрочем, в таком городе, как Хоукай, таланты богатого и образованного Гарри Брайерли не могли остаться незамеченными. Человек, причастный к крупным земельным спекуляциям, любимец избранного нью-йоркского общества, состоящий в переписке с биржевиками и банкирами и близко знакомый с государственными деятелями Вашингтона, весельчак, умеющий играть на гитаре и слегка бренчать на банджо, ценитель женской красоты и мастер на комплименты, Гарри имел свободный доступ в любой дом Хоукая. Даже мисс Лора Хокинс сочла для себя не лишним испробовать на нем свои чары и попытаться завлечь ветреного юношу в свои сети.
- Черт побери! - говорил Гарри полковнику. - Вот это женщина! Каким успехом пользовалась бы она в Нью-Йорке, с деньгами или без денег! Да я знаю людей, которые положили бы к ее ногам целую железную дорогу или оперный театр, или уж во всяком случае пообещали бы ей все что угодно, стоит ей только пожелать этого.
Гарри привык смотреть на женщин так же, как и на всякую другую вещь, которую ему хотелось бы заполучить, и за время пребывания в Хоукае он почти решил, что мисс Лора должна принадлежать ему. Может быть, полковник угадал его намерения или же его оскорбила болтовня Гарри, но он сказал:
- Без глупостей, мистер Брайерли, только без глупостей. В Хоукае это не пройдет, особенно с моими друзьями. В жилах Хокинсов течет благородная кровь: не какая-нибудь, а теннессийская. Сейчас они в стесненных обстоятельствах, но когда дело дойдет до продажи их земли в Теннесси, они получат за нее миллионы.
- Конечно, полковник, конечно. У меня и в мыслях нет ничего плохого. Но не станете же вы отрицать, что она очаровательна! Мы с вами только что говорили об ассигнованиях, и я подумал, что такая женщина, как она, могла бы многого добиться в Вашингтоне. Опять же ничего плохого я не хотел сказать, ничего плохого. В Вашингтоне это обычное дело, уверяю вас; жены сенаторов, депутатов, членов правительства, ну и всякие другие жены и не жены - все они используют свое влияние. Вам нужно назначение? Куда же идти? К сенатору Икс? Вовсе нет! Вы подходите - с нужной стороны, конечно, - к его жене. Ах, ассигнование? Вы, наверное, обратились бы прямо в бюджетную комиссию или министерство, не так ли? Но вы бы скоро поняли, что избрали не тот путь. Чтобы протащить что-нибудь через Земельное управление, нужна женщина. Если бы мисс Лора приехала в Вашингтон - в качестве вашего друга, полковник, только в качестве вашего друга, - она бы очаровала весь сенат и палату представителей и провела необходимое вам ассигнование через конгресс за одну сессию.
- По-вашему, ей надо подписать наше прошение? - простодушно спросил полковник.
Гарри рассмеялся.
- Прошениями женщины никогда ничего не добивались в конгрессе. Да и не только женщины. Прошения пишутся для проформы. Их прилагают к делу, и больше их никто не видит. А хорошенькую женщину не приложишь к делу, особенно когда она является к вам собственной персоной. К тому же любой сенатор предпочтет хорошенькую женщину любому делу.
Однако прошение было тщательно продумано и написано; оно заключало в себе восторженное описание города Наполеона и его окрестностей, а также заявление о том, что для обеспечения процветания всего этого района, будущего важного транспортного узла на этом великом пути к Тихому океану, совершенно необходимо немедленно улучшить условия судоходства на реке Колумба. К прошению были приложены план города и план реки, а подписано оно было всеми грамотными жителями Пристани Стоуна и полковником Селлерсом. Полковник согласился, чтобы в начале списка подписавших прошение стояли имена всех сенаторов и членов конгресса от штата Миссури, а также бывших губернаторов и бывших членов конгресса. В законченном виде прошение представляло собою внушительный документ. На его подготовку, а также на разработку более мелких планов, связанных со строительством нового города, у Селлерса и Гарри ушло немало недель драгоценного времени, но зато все это время настроение у них было превосходное.
Гарри в глазах Вашингтона Хокинса был существом высшего порядка, человеком, чье умение делать дела не могло не вызывать восхищения. Вашингтону никогда не надоедало слушать рассказы Гарри о том, что он уже успел и что еще собирается совершить. Гарри же считал Вашингтона человеком способным и неглупым, но слегка \"не от мира сего\", как он сказал полковнику. Полковник ответил, что Гарри, может быть, и прав, но сам он ничего такого в Вашингтоне не замечал.
- У него много всяких планов, сэр. Господи помилуй, да у меня у самого в его годы голова была битком набита разными планами. Но опыт отрезвляет человека. Ныне я уже не берусь за дело, не продумав его как следует и не вынеся окончательного суждения. А уж если Бирайя Селлерс вынес свое суждение, можете быть уверены, что он не ошибается.
Каковы бы ни были первоначальные намерения Гарри в отношении Лоры, он с каждым днем проводил с ней все больше времени и наконец дошел до такого состояния, когда без нее просто не находил себе места. А эта искусная актриса делала вид, что увлечена им еще больше; она так умело играла на тщеславии Гарри, разжигая одновременно его пыл, что скоро он окончательно потерял голову. Лора ухитрилась добиться того, что ее хладнокровие и сдержанность казались ему робкой самозащитой скромной, неиспорченной натуры и привлекали его даже больше, чем те случайные проявления нежности, которых ему иногда удавалось дождаться. Он не мог и часа провести вдали от нее, и скоро об их отношениях заговорил весь город. Она так ловко вела свою игру, что казалась ему безумно влюбленной; и все же он с изумлением обнаруживал, что ни на шаг не приблизился к победе.
Раздумывая об этом, он чувствовал себя уязвленным. Она же провинциалка и, судя по всему, довольно бедная - живет с родными в убогом, скудно обставленном и весьма непритязательном деревянном домишке, сколоченном на американский лад; к тому же она лишена таких выгодных союзников, как нарядные туалеты, драгоценности и светские манеры. Гарри не мог понять всего этого. Но она притягивала его - и в то же время держала в некотором отдалении. С нею он забывал, что дом Хокинсов - жалкая деревянная лачуга с четырьмя комнатками на первом этаже и мезонином наверху: для него это был дворец.
Лора была, пожалуй, старше Гарри. Во всяком случае, она уже достигла того возраста, когда зрелая красота женщины кажется более законченной, нежели робкая нежность девичества; своим оружием она научилась владеть в совершенстве и точно знала, какую долю девичьего лукавства и непосредственности следует сохранять без ущерба для себя. Ей часто приходилось наблюдать, как многие женщины вносят слишком много наивности в свое поведение, сами не подозревая, какую ошибку они совершают. Такая женщина всегда могла бы привлечь Гарри, но только женщина, наделенная холодным умом и владеющая искусством очаровывать, могла заставить его потерять голову, ибо Гарри считал себя человеком бывалым. Но у него и в мыслях не было, что он является всего лишь подопытным кроликом; Лора не без удовольствия испытывала силу своего ума и чар на человеке совсем другого мира, - ведь таких, как он, она до сих пор встречала только в книгах.
Ибо у Лоры были свои мечты. Ее тяготили узкие рамки, предопределенные ей судьбой; она ненавидела бедность. Многие из современных литературных произведений, прочитанных ею и написанных представительницами ее пола, раскрыли ей глаза на собственные возможности и создали преувеличенное представление о положении в обществе, богатстве и влиянии, какого может добиться женщина, обладающая красотой, талантом, честолюбием и хотя бы небольшим образованием и пользующаяся всем этим без чрезмерной щепетильности. Ей хотелось богатства и роскоши, ей хотелось видеть мужчин рабами у своих ног, и она не очень задумывалась - тому виной были прочитанные ею романы - о различии между доброй и дурной славой, возможно, она и не подозревала, как опасна дурная слава для женщины, только что вступившей в жизнь.
Как и все остальные дети Хокинсов, Лора росла в убеждении, что, унаследовав теннессийские земли, она получит когда-нибудь огромное состояние. Она вовсе не разделяла всех иллюзий своей семьи, но голова ее часто была занята всякого рода планами. Вашингтон, по ее мнению, способен был только мечтать о богатстве и ждать, когда оно прольется на него в виде золотого дождя; но у нее самой не хватало на это терпения, и она жалела, что она не мужчина и не может взять дело в свои руки.
Однажды, беседуя с Гарри о Нью-Йорке, Вашингтоне и о делах, которыми Гарри был все время занят, она сказала ему:
- Вам, мужчинам, наверное, приятно сознавать, что вы можете сами распоряжаться своей судьбой и вольны ехать куда вам угодно.
- О да, - ответил этот мученик бизнеса, - все это очень хорошо, пока не надоест. Но все это нужно только для одной цели.
- Для какой же?
- Если женщина сама ни о чем не догадывается, то и говорить бесполезно. Как вы думаете, почему я уже столько недель торчу в Хоукае, хотя мне давно пора вернуться в лагерь?
- Наверное, это связано с теми делами, которые вы с полковником Селлерсом затеяли по поводу Наполеона. По крайней мере вы сами мне так говорили, - ответила Лора, бросив на Гарри взгляд, говоривший совсем иное.
- А если я сейчас скажу вам, что все уже решено, вы, наверное, ответите, что мне пора уезжать?
- Гарри! - воскликнула Лора, на секунду коснувшись его руки. - Мне совсем не хочется, чтобы вы уезжали. Вы здесь единственный человек, который меня понимает.
- Но зато вы не хотите понять меня, - ответил Гарри, польщенный ее словами, но все еще дуясь. - Когда мы остаемся одни, вы холодны, как лед.
Лора удивленно посмотрела на него, потом на лице ее появилось что-то вроде румянца, а взгляд больших глаз стал таким томным, что проник в самую глубину сердца Гарри.
- Разве вы когда-нибудь замечали недоверие с моей стороны, Гарри? - И она протянула ему руку, которую он пылко пожал: что-то в ее поведении подсказало Гарри, что ему придется довольствоваться этой милостью.
И так всегда. Она возбуждала в нем надежды - и тут же отказывала ему в их исполнении, разжигала его страсть - и гасила ее, день за днем все больше опутывая его своими сетями. Но для чего? Лоре доставляло острое наслаждение сознавать, что она обладает властью над мужчинами.
Лора любила слушать рассказы о жизни в восточных штатах, особенно в тех высоких кругах, в которых вращался Гарри, когда жил дома. Ей нравилось воображать себя царицей этого мира.
- Вам следовало бы провести зиму в Вашингтоне, - сказал Гарри.
- Но у меня нет там знакомых.
- Неужели вы не знакомы ни с кем из членов конгресса или их семей? Они всегда рады иметь своей гостьей хорошенькую женщину.
- Нет, ни с кем.
- Ну, а предположим, что у полковника Селлерса появятся дела в Вашингтоне? Скажем, в связи с ассигнованием на реку Колумба?
- У Селлерса? - рассмеялась Лора.
- Вы напрасно смеетесь. Случались и более странные вещи. Селлерс знаком со всеми конгрессменами от Миссури, да и, пожалуй, от всех западных штатов, если уж на то пошло. Он сумел бы очень быстро ввести вас в вашингтонское общество. Чтобы проникнуть в него, можно обойтись без лома и отмычки, которые требуются, например, в Филадельфии. Она вполне демократична, наша столица. Деньги или красота легко откроют любую дверь. Будь я красивой женщиной, я бы поехал искать принца или богатство только в Вашингтон.
- Благодарю вас, - ответила Лора. - но я предпочитаю покой домашнего очага и любовь тех, кого я хорошо знаю. - И появившееся на лице Лоры выражение полной умиротворенности и отрешенности от всяческой суеты окончательно выбило Гарри из седла - по крайней мере до следующего утра.
И все же оброненный им намек упал на благодарную почву и дал обильные плоды: Лора до тех пор взращивала его, пока не выработала целый план, охватывающий чуть ли не все ее будущее. \"Почему бы нет? - думала она. Разве мне запрещено поступать так, как поступали другие женщины?\". При первом же удобном случае она постаралась выведать у полковника Селлерса все, что он думает о поездке в Вашингтон, как идут дела с проектом развития судоходства и не придется ли ему в связи с этим поехать в Джефферсон-сити или, может быть, в Вашингтон?
- Все может случиться. Если жители Наполеона захотят, чтобы я сам поехал в Вашингтон и лично занялся этим делом, мне, пожалуй, придется оторваться от семьи. Мне уже это предлагали. Но - ни слова жене или детям. Вряд ли им понравится, что глава семьи будет где-то далеко от них в Вашингтоне. Дилуорти, - я имею в виду сенатора Дилуорти, - уже говорил мне:
\"Полковник, как раз вы-то нам и нужны. В таком вопросе вы можете заполучить больше голосов, чем кто-либо другой. Вы один из первых миссурийских поселенцев, вы связаны с народом, знаете нужды своего штата; к тому же вы уважаете религию, - говорил он, - и понимаете, как способствует распространению слова божья всякое благое начинание\". И он прав, мисс Лора; но, увы, об этом недостаточно думают, когда имеют в виду город Наполеон. Он способный человек, этот Дилуорти, способный и хороший. Чтобы так преуспеть, нужно быть хорошим человеком. Он всего несколько лет в конгрессе, но уже стоит добрый миллион долларов. Как-то он гостил у меня, и утром он прежде всего спросил, когда у нас в семье читают молитвы: перед завтраком или после? Очень мне не хотелось разочаровывать сенатора, но пришлось сознаться, что у нас их вовсе не читают, вернее - не всегда. \"Да, да, понимаю, - сказал он, - дела и все такое\", - некоторые, дескать, обходятся без них; но сам он никогда не пренебрегает религиозными обычаями. Если мы не призовем божье благословенье на прошение об ассигновании для реки Колумба, он сомневается, будет ли оно иметь успех.
Читатель, вероятно, уже понял, что сенатор Дилуорти никогда не гостил у Селлерса и что это была всего лишь очередная выдумка полковника, одно из тех внезапных порождений его буйной фантазии, которые мгновенно возникали в его голове и срывались с его уст в ходе любого разговора, ни на секунду не прерывая потока его слов.
В то лето Филип как-то раз ненадолго приехал верхом в Хоукай, и Гарри мог показать ему, каких успехов добились они с полковником Селлерсом в строительстве Пристани Стоуна, представить его Лоре и занять у него, уже перед отъездом, немного денег. Гарри по привычке похвастался одержанной им победой и повел Филипа полюбоваться на покоренную им красавицу Запада.
Лора приняла Филипа вежливо и слегка надменно, что удивило и даже немало заинтересовало его. Он сразу увидел, что она старше Гарри, и вскоре понял, что она заставляет его танцевать некий контрданс, в фигурах которого Гарри не очень разбирается, - так ему по крайней мере показалось. И он осторожно намекнул об этом своему другу, но тот бурно вознегодовал. Однако во время второго визита к Лоре Филип начал колебаться: она была несомненно добра к Гарри и относилась к нему с дружеским доверием, а к самому Филипу проявила величайшую предупредительность. Она выказывала полное уважение к его мнениям и внимательно слушала все, что он говорил; на его откровенные высказывания она отвечала с такой откровенностью, что он поверил в ее искренность, - независимо от того, как она относилась к Гарри. Возможно, его мужественная прямота и в самом деле завоевала ее расположение. Возможно, что, мысленно сравнивая его с Гарри, она увидела в нем человека, которому женщина может смело и без оглядки отдать всю душу, не задумываясь ни о чем. Да и Филип не остался безразличен к ее красоте и духовному обаянию.
Неделя, проведенная в Хоукае, показалась Филипу очень короткой; прощаясь с Лорой, он испытывал такое чувство, будто знаком с нею целый год.
- Надеюсь, мы снова встретимся, мистер Стерлинг, - сказала она, подавая ему руку, и в ее чудесных глазах появилась легкая тень грусти.
А когда он повернулся, чтобы уйти, она проводила его таким взглядом, который несомненно нарушил бы его покой, если бы во внутреннем кармане его сюртука не лежало маленькое квадратное письмецо, полученное из Филадельфии и подписанное: \"Руфь\".
ГЛАВА XX
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ
ДИЛУОРТИ ЗЛАТОУСТ
gildag10.gif*
______________
* Сладкозвучный рог, наделенный дарами красноречия и обхождения, разума и прозорливости; на лице его было написано благоволение, которое покоряло всех взиравших на него (староирландск.).
Приезд сенатора Эбнера Дилуорти стал настоящим событием в Хоукае. Немалая честь, когда сенатор, вращающийся среди великих мира сего и управляющий судьбами всей нации, покидает свое место в Вашингтоне, снисходит до общения с простыми людьми и пользуется гостеприимством такого города, как Хоукай. Все были польщены приездом человека столь прославленного, и в его присутствии политическая рознь была временно предана забвению.
Эбнер Дилуорти, уроженец соседнего штата, оставался сторонником Севера в самые тяжелые для страны дни, благодаря чему и преуспел; но разве это причина для того, чтобы полковник Селлерс, который был на стороне южан и не преуспел, с презрением отвернулся от него?
Сенатор остановился у своего старого приятеля, генерала Босуэла, но могло показаться, что радушным гостеприимством, оказываемым ему в Хоукае, он обязан только полковнику Селлерсу. Ведь именно полковник с присущей ему щедростью предложил сенатору распоряжаться в городе, как у себя дома.
- Вас здесь хорошо знают, - сказал полковник, - и Хоукай гордится вами. Перед вами открыта любая дверь, вам будут рады у каждого очага. Если бы генерал Босуэл, ваш давний друг, не предъявил на вас своих прав, я настоял бы, чтобы вы остановились у меня. Вы встретитесь с жителями нашего города и увидите здесь такие перемены, которые поразят вас.
Полковник был так неудержим в своем гостеприимстве, что, по-видимому, убедил самого себя в том, что и в самом деле принимал сенатора в своем доме; во всяком случае, впоследствии он неоднократно рассказывал о том, как Дилуорти гостил у него, и упоминал о некоторых блюдах, особенно понравившихся сенатору. Что правда, то правда - однажды полковник в самом деле настойчиво приглашал Дилуорти отобедать, но это было в тот самый день, когда сенатор уже уезжал из Хоукая.
Сенатор Дилуорти был тучный и представительный мужчина, хоть и не очень высокого роста. Он был человек сладкоречивый и весьма популярный.
Сенатор проявил большой интерес к жизни города и всей округи, к развитию сельского хозяйства, просвещения и религии и особенно к положению недавно освобожденной расы.
- Провидение, - говорил он, - вручило нам их судьбы; и хотя мы с вами, генерал, при помощи конституции могли бы выбрать им иной удел, провидению виднее.
- Ничего из них не выйдет, и не пытайтесь, - прервал его полковник Селлерс. - Эти расчетливые людишки, сэр, не хотят работать на белых: подавай им гарантии, видите ли! Все высматривают, как бы прожить, работая только на себя. Бездельники, сэр, взгляните на мой огород - весь зарос сорняками. Неделовой народ, сэр.
- В ваших словах есть доля правды, полковник. Но надо им дать образование.
- Дайте негру образование, и он станет еще расчетливее. Он и теперь-то делает только то, что ему самому нравится; а что же будет тогда?
- Однако, полковник, образованный негр сможет обратить свою расчетливость на пользу всего общества.
- Никогда этого не будет, сэр, никогда. Вы развяжете ему руки - он станет еще больше вредить себе. У негра нет хватки, сэр. Возьмите белого человека - он умеет и задумать большое дело и претворить его в жизнь. А негр - нет.
- И все-таки, - возразил сенатор, - даже допуская, что он может навредить себе с точки зрения земных благ, возвысить его при помощи образования - значит увеличить возможности его спасения в ином мире, а именно это-то и важно, полковник. Каков бы ни был результат, мы должны исполнить свой долг перед этим созданием божьим.
- Правильно, - подхватил полковник, - возвышайте его душу сколько вам угодно, но не трогайте его самого, сэр! Вот так-то, сэр! Возвышайте его душу, но самого негра оставьте таким, каков он есть.
Естественно, что одним из проявлений гостеприимства, оказанного сенатору, был большой официальный прием в здании суда, во время которого Дилуорти обратился к своим согражданам с речью. Распорядителем торжества был полковник Селлерс. Он сопровождал духовой оркестр от \"Городского отеля\" до дома генерала Босуэла. Он шел впереди колонны масонов, \"Клуба Чудаков\", пожарников, Добрых Храмовников, Поборников Трезвости и Молодых Поборников Трезвости, Дочерей Ревекки и учащихся воскресных школ, а заодно и всех остальных граждан города, которые шествовали вслед за сенатором к зданию суда. Он суетился еще долго после того, как все в зале уселись, и громко требовал тишины среди гробового молчания, воцарившегося перед тем, как генерал Босуэл представил сенатора собравшимся. Полковник давно ждал случая показать себя во всей красе и впоследствии долго и с удовольствием вспоминал об этом событии.
Поскольку наш роман печатается не в \"Вестнике конгресса\", мы не можем привести речь сенатора Дилуорти целиком. Начал он примерно так:
- Сограждане! Мне доставляет большое удовольствие видеть вас и находиться среди вас. Я рад, что могу хоть на время отдохнуть от своих тяжких государственных обязанностей и поговорить по душам с моими друзьями, живущими в этом великом штате. Я нахожу одно утешение от всех моих забот и тревог, и это сладостное утешение - доброе мнение обо мне моих сограждан. Я с нетерпением жду того момента, когда смогу сложить с себя бремя своих забот... (\"Кто тебе поверит!\" - выкрикнул какой-то подвыпивший парень у входа. Голоса: \"Выставить его за дверь!\").
- Нет, друзья мои, не гоните его. Пусть эта заблудшая овца останется. Я вижу, что он стал жертвой зла, которое разъедает наши общественные добродетели и подтачивает устои нашей жизни. Как я уже сказал, когда-нибудь я смогу сложить с себя бремя своих обязанностей и посвятить себя заслуженному отдыху в таком приятном, мирном, просвещенном, передовом и патриотически настроенном городе, как, например, Хоукай. (Аплодисменты.) Я много путешествовал, я побывал во всех частях нашей славной страны, но нигде я не видел более прелестного города, чем ваш, нигде я не видел более ярких доказательств торгового, промышленного и религиозного процветания... (Снова аплодисменты.)
Тут сенатор пустился в описание нашей великой страны и больше часа распространялся о ее процветании и о грозящих ей опасностях.
Затем он благоговейно заговорил о религиозных устоях и о том, что для поддержания общественных нравов на должной высоте надо строго следить за нравственностью в частной жизни. \"Полагаю, что мой голос достигнет и детских ушей\", - заметил он и после нескольких назидательных слов, предназначенных для детей, закончил свою речь прославлением \"духа американской свободы, восходящего по овеянным славой ступеням Капитолия и ведущего за собой одной рукою - \"Воскресную Школу, а другой - Трезвость\".
Полковник Селлерс, конечно, не упустил случая внушить столь влиятельной особе мысль о том, сколь желательно улучшить условия судоходства на реке Колумба. Они с мистером Брайерли возили сенатора в Наполеон и там открыли ему свои планы. Подобного рода планы сенатор понимал без особых разъяснений, видимо, ему не раз приходилось иметь с ними дело. Однако, когда они доехали до Пристани Стоуна, он огляделся и спросил:
- Это и есть Наполеон?
- Только его основа, только основа, - сказал полковник, развертывая карту. - Вот здесь будет вокзал, здесь - церковь, а вот тут муниципалитет, ну и так далее.
- Так, так, понятно. А далеко отсюда река Колумба? Этот ручей впадает, видимо...
- Да это Гусиная Протока, - вмешался один из местных жителей, подошедший поглазеть на приезжих, - и никакой реки Колумба здесь нет; может, она и течет где-нибудь поближе к Хоукаю... Прошлым летом приезжала сюда железная дорога, но больше ее тут не видали.
- Да, да, сэр, - поспешил объяснить полковник, - на старых картах река Колумба называлась Гусиной Протокой. Взгляните, какую великолепную дугу она описывает у города; по ней всего сорок девять миль до Миссури, и на всем ее протяжении ходят барки, причем довольно часто; в нее впадают все здешние реки; немножко труда - и пароходы будут доходить до самого города. Ее нужно расширить и углубить. Взгляните на карту: вот река Колумба! Этому краю необходим свой водный путь.
- Вам потребуются немалые ассигнования, полковник Селлерс.
- Не меньше миллиона долларов... ведь вы называли эту цифру, мистер Брайерли?
- Согласно предварительным изысканиям, - сказал Гарри, - миллиона должно хватить; затратьте на реку Колумба один миллион, и город Наполеон принесет вам не меньше двух.
- Понимаю, - кивнул сенатор. - Но лучше пойти обычным путем и для начала ходатайствовать о двухстах или трехстах тысячах. Получив это ассигнование, вы сможете начать продажу городских участков.
Будем справедливы к сенатору: ни река, ни ее окрестности его, собственно, не интересовали; зато ассигнование пришлось ему по душе, и сенатор дал понять полковнику и мистеру Брайерли, что постарается протащить его. Гарри, считавший себя знатоком вашингтонских нравов, намекнул на комиссионные.
Но он тут же увидел, что сенатор глубоко оскорблен.
- Если вы еще раз скажете что-нибудь подобное, - проговорил Дилуорти, - вы меня просто обидите. Все, что я делаю, я делаю в интересах общества. Часть ассигнования уйдет на неизбежные расходы, и как это ни грустно, придется повидаться кое с кем из членов конгресса. Но на мою скромную поддержку вы можете рассчитывать.
Больше об этой стороне дела никто не упоминал. Необходимые данные сенатор добыл не путем личных наблюдений, а непосредственно из уст полковника. Узнав все, что ему нужно, Дилуорти приобщил ассигнование на реку Колумба к остальным своим общественно полезным проектам.
В тот же приезд сенатор познакомился с мистером Вашингтоном Хокинсом и был тронут его житейской неопытностью, непосредственностью и, возможно, его готовностью согласиться на любое деловое предложение.
Полковник был доволен, что Вашингтон возбудил в сенаторе такой интерес, тем более что это могло помочь ему осуществить надежды, связанные с теннессийскими землями; да и сам сенатор сказал полковнику, что с радостью поможет всякому достойному молодому человеку, если при этом личные выгоды можно сочетать с общественным благом. А он не сомневается, что в данном случае речь идет именно о такой возможности.
После нескольких встреч с Вашингтоном сенатор предложил ему поехать с ним в столицу в роли его личного секретаря и секретаря его комиссии; предложение было принято с восторгом.
Воскресенье застало Дилуорти еще в Хоукае. Он посетил церковь и поднял дух достойного и ревностного пастыря своим сочувствием к его трудам и расспросами о благочестии паствы. Оказалось, что паства не очень благочестива, и добряк священник с грустью подумал о том, насколько ему было бы легче, будь у него поддержка такого человека, как сенатор Дилуорти.
- Я рад был убедиться, дорогой сэр, - сказал сенатор, - что вы разъясняете основополагающие догматы веры. Только из-за пренебрежения к догматам в нашей стране столько людей отходит от церкви! Я рад был бы увидеть вас в Вашингтоне - священником при сенате, например.
Старик невольно почувствовал себя польщенным, и можно ли удивляться, что впоследствии среди безрадостных своих трудов он часто начинал мечтать о том времени, когда его, быть может, вызовут в Вашингтон и назначат священником при сенате, - и на душе у него сразу становилось светлее. Во всяком случае, похвала сенатора сослужила ему хоть одну службу: она подняла его в глазах жителей Хоукая.
В это воскресенье Лора пошла в церковь одна, и домой ее провожал мистер Брайерли. Часть пути они прошли вместе с генералом Босуэлом и сенатором Дилуорти, и генерал представил молодых людей сенатору. У Лоры были свои причины искать знакомства с сенатором, а Дилуорти был не из тех, кто мог остаться безразличным к ее чарам. За время короткой прогулки скромная красавица так понравилась сенатору, что он заявил о своем намерении нанести ей визит на другой же день. Гарри выслушал его слова довольно мрачно, а когда сенатор отошел, обозвал его \"старым дураком\".
- Фи, - недовольно протянула Лора, - неужели вы ревнуете? Он очень приятный собеседник. А вас он назвал многообещающим молодым человеком.
На следующий день сенатор и в самом деле нанес Лоре визит и ушел, окончательно убедившись в собственной неотразимости. Во время пребывания в Хоукае он вновь и вновь встречался с Лорой и все больше подпадал под обаяние ее красоты, которое испытывал на себе каждый, кому случалось увидеть ее хоть раз.
Пока сенатор оставался в городе, Гарри был вне себя от ярости; он утверждал, что женщины готовы бросить любого человека ради более крупной добычи и что его неудача объясняется только появлением сенатора. Красота Лоры доводила беднягу до безумия, и от досады он готов был размозжить себе голову. Возможно, Лоре и доставляли удовольствие его муки, но она утешала его ласковыми словами, которые только разжигали его пыл, а она улыбалась про себя, вспоминая, что, твердя ей о своей любви, он ни разу не заговорил о браке... Должно быть, этот пылкий юноша просто еще не думал о женитьбе... Во всяком случае, когда он наконец уехал из Хоукая, он был так же далек от этой мысли, как и раньше. Но страсть настолько захватила его, что теперь от него можно было ожидать любого, самого отчаянного поступка.
Лора простилась с ним с нежностью и сожалением, которые, однако, ничуть не нарушили ни ее душевного покоя, ни ее планов. Приезд сенатора Дилуорти был для нее гораздо важнее: со временем он принес те плоды, которых она ждала так долго, - приглашение приехать в столицу на время зимней сессии конгресса в качестве гостьи его семьи.
ГЛАВА XXI
РУФЬ В СЕМИНАРИИ.
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ, НОВЫЕ УДОВОЛЬСТВИЯ
Unusquisque sua noverit ire via.
Propert., Eleg., II, 25*
______________
* Пусть каждый идет по пути, который избрал себе сам.
Проперций. Элегии, II, 25 (лат.).
...Так вознеситесь выше,
Стремитесь к цели, бейтесь за свободу!
Подруги, знанья - не родник запретный,
Так пейте же, пока привычки рабства,
Грехи кичливости и болтовни пустой
И сплетен злых - не сгинут!
\"Принцесса\"
Неизвестно, наука ли медицина, или всего лишь способ кормиться за счет человеческого невежества, - однако Руфь еще до окончания первого семестра поняла, что наравне со знаниями, которые находишь в медицинском учебнике, ей надо знать еще и многое другое и что без более основательного общего образования ей никогда не осуществить своих чаяний.
- А знает ли что-нибудь лечащий вас врач? - спросил ее однажды один старый и опытный медик. - Я говорю не о медицине, а о знаниях вообще. Достаточно ли он умен и образован в широком смысле этого слова? Если он ничего не знает, кроме медицины, то вполне возможно, что не знает и ее.
Лекции и утомительные лабораторные занятия уже начали сказываться на слабом здоровье Руфи, а лето принесло с собой только усталость и боязнь всякого умственного напряжения.
При таком душевном и физическом состоянии Руфи спокойствие и тишина отцовского дома и малозанимательное общество родных угнетали ее больше чем когда-либо.
Теперь она куда внимательнее читала восторженные письма Филипа о его жизни на Западе и мечтала о таких же увлекательных приключениях, о встречах с людьми, столь непохожими на всех, кто ее окружает, и о которых Филип писал ей то с добродушной усмешкой, то с нескрываемым презрением. Но зато он узнает мир со всем, что в нем есть хорошего и плохого, как и подобает всякому, кто хочет чего-либо добиться в жизни.
\"Но что может сделать женщина, связанная по рукам и ногам условностями, традициями и обычаями, от которых почти невозможно освободиться?\" - писала ему в ответ Руфь. Филип подумал про себя, что когда-нибудь он приедет и все-таки освободит ее, но писать об этом не стал, так как чувствовал, что Руфь мечтает об ином освобождении и что ей надо на собственном опыте проверить, чего же хочет ее сердце.
Филип отнюдь не был философом, но он придерживался старозаветной точки зрения какие бы теории ни придумывала себе женщина, она рано или поздно примирится с мыслью о семье и браке. И он в самом деле знал одну такую женщину, - а более благородных натур, чем она, он никогда не встречал, которая обрекла себя на одиночество и свято верила, что это и есть ее призвание, но растаяла от соприкосновения с теплом семейного очага, как тает снег под лучами солнца.
Ни своим домашним, ни друзьям Руфь ни разу не пожаловалась на усталость и не выразила сомнения в своей способности достигнуть намеченной цели. Но мать ясно видела, как ей трудно, - неизменная веселость и напускная бодрость Руфи не могли обмануть материнское сердце миссис Боултон. Мать понимала, что Руфи необходима перемена занятий и обстановки, и, возможно, надеялась, что такая перемена, дающая возможность более глубокого познания жизни, уведет Руфь с избранного ею непосильного пути.
Поэтому с общего согласия было решено, что осенью Руфь поедет учиться в другой город. Она выбрала известную семинарию в Новой Англии: Филип говорил ей, что там учатся и юноши и девушки и что программа почти равна университетской. Вот туда-то она и направилась в сентябре, начав второй раз за один и тот же год новую для нее жизнь.
Семинария была главной достопримечательностью Фолкила, городка с населением в две-три тысячи человек. В этом процветающем учебном заведении насчитывалось триста студентов и большой штат преподавателей, среди которых были и женщины; длинный ряд старых, почтенных зданий семинарии выстроился вдоль тенистой городской площади. Студенты жили и столовались в частных домах, - и, таким образом, если семинария способствовала материальному благополучию города, то город делал все, чтобы студенты чувствовали здесь себя как дома и не лишались благотворного влияния семейного очага. Ведь влияние семейного очага принято считать благотворным.
По совету Филипа Руфь поселилась в семье, которая - редчайшее исключение как в жизни, так и литературе - никогда не знала лучших дней. Может быть, стоит упомянуть, что семейство Монтегю должно было прибыть в Америку на \"Мейфлауэре\", но из-за болезни ребенка оно задержалось в Делт-Хейвне. В Массачусетскую бухту их доставил уже другой корабль и, таким образом, в отличие от потомков пассажиров \"Мейфлауэра\", их потомки не удостоились чести принадлежать к самозваной аристократии, ведущей свое происхождение от первых поселенцев. Не обремененные грузом этой мнимой знатности, представители рода Монтегю со дня высадки упорно трудились и ко времени нашего рассказа достигли столь высоких степеней благополучия, каких никогда прежде не достигали. На протяжении двух столетий строгая пуританская мораль способствовала выработке их характера, но, сохранив моральную стойкость и чистоту, они сумели отбросить пуританскую узость взглядов и ныне процветали в благодетельном климате современных веяний. Сквайр Оливер Монтегю - адвокат, удалившийся от дел и возвращавшийся к своей профессии лишь в особых случаях, жил в старомодном приземистом особняке, построенном в стиле Новой Англии в четверти мили от колледжа. Особняком он назывался потому, что стоял вдалеке от всякого жилья, среди широко раскинувшихся полей; от дороги к нему вела тенистая аллея, а из его окон, выходящих на запад, открывался чудесный вид на маленькое озеро, к пологим берегам которого спускались задумчивые рощи. Сам дом был простой, обыкновенный, зато достаточно обширный, чтобы предоставить множеству гостей бесхитростное, но радушное гостеприимство.
Семейство Монтегю состояло из сквайра и его жены, двух старших детей сына и дочери, живших своими семьями отдельно, сына, учившегося в Кембридже, еще одного сына, посещавшего местную семинарию, и дочери Алисы, которая была примерно на год старше Руфи. Семья жила безбедно, не позволяя себе ничего лишнего и неизменно радуясь всякому скромному развлечению. Это была та золотая середина, которой люди так редко достигают, а достигнув, еще реже довольствуются, не желая большего.
Руфь не видела здесь той роскоши, как у себя дома, но культурные и духовные запросы этой семьи, а также широкий круг их интересов произвели на нее большое впечатление. Каждая комната в доме походила на библиотеку, всюду стояли книжные шкафы и полки, и на всех столах лежали новые книги и свежие номера газет и журналов. На залитых солнцем подоконниках стояли цветы, а на стенах висели со вкусом подобранные гравюры, среди которых яркими цветными пятнами выделялись картины, написанные маслом или акварелью; рояль был всегда открыт и завален нотами; повсюду виднелись заморские безделушки и фотографии - память о совершенных семьею путешествиях. Иногда считают, что отсутствие в доме расставленных по углам и полочкам сувениров - всяких разноцветных раковин, индийских и китайских божков и никому не нужных лакированных шкатулок - свидетельствует об отсутствии должного интереса к жизни других стран и народов, но, быть может, такое мнение ошибочно.
Так или иначе, в этот гостеприимный дом жизнь врывалась широким потоком: здесь всегда так охотно говорили о злободневных новостях, о новых книгах и авторах, о бостонском радикализме и нью-йоркской культуре, о добродетелях конгресса, что мелким сплетням просто не было места.
Все тут было так ново для Руфи, что она, казалось, попала в другой мир, где впервые испытала ощущение полной свободы и духовного подъема. И она с небывалым доселе удовольствием погрузилась в занятия; когда же ей нужен был отдых, она всегда находила его в кругу тех, кто собирался в милом ее сердцу доме Монтегю.
\"Странно, - писала она Филипу в одном из своих редких писем, - что вы никогда не рассказывали мне об этих очаровательных людях и только мимоходом упоминали об Алисе; а ведь она благороднейшая натура, такая самоотверженная, и душа всей семьи. Каких только талантов у нее нет, она все умеет! А ее сдержанный юмор, ее своеобразный взгляд на вещи! И притом всегда уравновешенна и часто даже серьезна, - таких умниц нигде, кроме Новой Англии, не найдешь! Мы с нею будем большими друзьями\". Филип же не находил в семье Монтегю ничего примечательного: он знает десятки таких девушек, как Алиса, думал он, но только одну такую Руфь.
Девушки сразу же подружились. Для Алисы Руфь была своего рода открытием, порождением совершенно незнакомой ей среды: во многом сущий ребенок, во многом - чересчур взрослая; но нужно признаться, что и Руфь в свою очередь иногда пыталась заглянуть в душу Алисы своими вдумчивыми серыми глазами и мысленно спрашивала: какая у нее цель в жизни, стремится ли она к чему-нибудь или ей достаточно просто жить как сейчас? Сама Руфь с трудом могла представить себе жизнь без какой-то определенной цели и не сомневалась, что уж она-то преодолеет все и станет врачом, как решила.
- Значит, ты знакома с Филипом Стерлингом, - сказала однажды Руфь, когда девушки сидели за шитьем. Руфь - да простит ей бог - никогда не занималась рукодельем, да и за шитье старалась браться как можно реже.
- Да, мы с ним старые друзья. Когда Филип учился в университете, он часто приезжал в Фолкил. А когда его однажды временно исключили, он жил здесь целый семестр.
- Исключили?
- Ну да, временно: у них там вышли какие-то неприятности. Его здесь все очень любили. А с моим отцом они просто подружились. Отец говорит, что у Филипа голова набита всякой ерундой, потому он и попадает во всякие истории, но что он на редкость славный малый и со временем из него выйдет толк.
- А тебе не кажется, что он немного ветреный?
- Никогда об этом не думала, - ответила Алиса, подняв глаза на Руфь. Конечно, как и все студенты, он постоянно влюблялся то в одну девушку, то в другую. Он, бывало, приходил ко мне поверять свои тайны, и настроение у него было очень скверное...
- А почему именно к тебе? - допытывалась Руфь. - Ведь ты моложе его?
- Право, не знаю. Он проводил у нас много времени. Однажды, во время пикника на берегу озера, моя сестра Милли чуть не утонула; он ее спас, рискуя жизнью, и нам всем хотелось, чтобы он бывал у нас. А может быть, он думал, что раз он спас одну сестру, то имеет полное право обращаться за помощью к другой. Может быть...
Дело в том, что Алиса располагала всех к доверию, она никогда не выдавала чужих тайн и для всех находила слово участия. Бывают такие люди все мы их встречали, - к которым человеческие сокровенные мысли, переживания и тревоги текут сами собой, как реки к тихому озеру.
Но поскольку эта книга - не история Фолкила или семейства Монтегю, хотя оба они вполне достойны такой чести, наше повествование не может уделить им слишком много места. Если читателю доведется побывать в Фолкиле, то ему, несомненно, покажут и дом Монтегю, где жила Руфь, и тропинку, по которой она ходила полями в семинарию, и древнюю церквушку с треснувшим колоколом.
Юная квакерша пользовалась всеобщей любовью в небольшом обществе Фолкила, и ни одно сколько-нибудь значительное событие или развлечение не обходилось без ее участия. Если бы даже обстоятельства не заставили жителей Фолкила впоследствии заговорить о Руфи, о ней все равно бы долго помнили: было что-то очень своеобразное в этой с виду бесхитростной и вместе с тем глубокой натуре, в способности Руфи по-детски веселиться, в ее приветливости и общительности, которая нередко сменялась сосредоточенной задумчивостью.
К удивлению Алисы, Руфь погрузилась в скромные светские увеселения Фолкила с увлечением, которое должно было быть чуждым человеку, из самых высоких побуждений посвятившему свою жизнь серьезному делу. Сама Алиса была очень общительна, но здешнее общество казалось ей малоинтересным, а ухаживания благовоспитанных молодых людей вовсе не привлекали ее. Руфь, по-видимому, смотрела на вещи иначе, так как сначала она развлекалась просто из любопытства, потом с интересом - и наконец с самозабвением, какого от нее никто не ожидал. Вечеринки, пикники, лодочные гонки, прогулки при луне, походы за орехами в осенние леса, - по мнению Алисы, это был сущий вихрь удовольствий. Явная склонность Руфи к обществу симпатичных молодых людей, болтавших о всяких пустяках, служила Алисе бесконечной темой для шуток.
- Это что - все твои \"вздыхатели\"? - спрашивала она.
Руфь весело смеялась, потом опять становилась серьезной. И, может быть, думала о том, что, кажется, она сама не знает, чего хочет.
Попробуйте вырастить утку в самом сердце Сахары и потом принесите ее к Нилу: она непременно поплывет.
Когда Руфь уезжала из Филадельфии, никому и в голову не приходило, что она способна увлечься жизнью, столь непохожей на ту, о которой сама как будто мечтала, и при этом чувствовать себя счастливой. Да и кто может предсказать, как будет вести себя женщина при тех или иных обстоятельствах? Романисты потому обычно и терпят неудачи в своих попытках изобразить поведение женщины, что они заставляют ее поступать так, как при подобных обстоятельствах поступала какая-то известная им особа. В этом-то и ошибка: всякая женщина поступает по-своему. Именно потому, что поведение женщины всегда полно неожиданностей, она всегда - интереснейшая героиня романа и в собственных и в чужих глазах.
Прошла осень, за ней зима, и нельзя сказать, чтобы Руфь за это время успела отличиться в Фолкилской семинарии своими успехами; однако это ее ничуть не тревожило и ничуть не мешало ей наслаждаться сознанием того, что в ней пробудились какие-то новые, неведомые прежде силы.
ГЛАВА XXII
В ФОЛКИЛЕ. ФИЛИП ВЛЮБЛЕН, ГАРРИ ОЧЕНЬ СТАРАЕТСЯ
Wohl giebt es im Leben kein susseres Gluck,
Als der Liebe Gestandniss im Liebchen\'s Blick;
Wohl giebt es im Leben nicht hoher Lust,
Als Freuden der Liebe an liebender Brust.
Dem hat nie das Leben freundlich begegnet,
Den nicht die Weihe der Liebe gesegnet.
Doch der Liebe Gluck, so himmlisch, so schon.
Kann nie ohne Glauben an Tugend bestehn.
Korner*.
______________
* Нет большего счастья, чем взором своим
Во взоре любимой прочесть: ты любим;
И радости большей вовек не найти,
Чем радость любви, что теснится в груди.
Любовь - величайшее благо на свете,
Тот счастья не знал, кто его не изведал.
Но счастье любви может там лишь цвесть,
Где рядом цветут и честность и честь. - Кернер (нем.).
О ke aloha ka mea i oi aku ka maikai
mamua о ka umeki poi a me ka ipukaia*.
______________
* Любовь манит нас больше,
чем жареная рыба или миска слабого поя (гавайск.).
Зимой произошло событие, вызвавшее необычайный интерес у всех обитателей дома Монтегю и у поклонников обеих молодых девиц.
В отеле \"Сассакус\" остановились двое молодых людей, приехавших с Запада.
В Новой Англии принято называть гостиницы именем какого-нибудь давно скончавшегося индейца; дорогой покойник, разумеется, не имел никакого касательства к гостиницам, но его воинственное имя должно внушать чувство почтения робкому путнику, ищущему приюта, и переполнять его сердце благодарностью к доброму, благородному портье, который отпустит его восвояси, не сняв с него скальп.
Приехавшие с Запада джентльмены не были ни студентами Фолкилской семинарии, ни лекторами по физиологии, ни агентами страховой компании. Дальше этих трех догадок фантазия тех, кто прочел в книге записей имена новых постояльцев - Филип Стерлинг и Генри Брайерли из Миссури, - не простиралась. Сами же приезжие были молодцы хоть куда, об этом спорить не приходилось: их мужественные обветренные лица и непринужденные уверенные манеры произвели впечатление даже на самого портье гостиницы \"Сассакус\". Мистер Брайерли сразу показался ему человеком весьма состоятельным, который ворочает огромными капиталами. Гарри умел вскользь упомянуть о капиталовложениях на Западе, о железнодорожных магистралях, фрахтовых операциях и о прямой линии, идущей к Южной Калифорнии через индейские территории; причем он делал это так, что каждое, даже самое случайное его слово приобретало особый вес.
- Городок у вас довольно приятный, сэр, - сказал Гарри портье, - а такой уютной гостиницы я нигде, кроме Нью-Йорка, не видел. Если вы сможете подобрать нам достаточно удобный двух- или трехкомнатный номер, мы, пожалуй, проживем у вас несколько дней.
Люди, подобные Гарри, везде берут от жизни все лучшее, и наш услужливый мир охотно помогает им в этом. Филип вполне удовлетворился бы и менее дорогостоящими апартаментами, но широкая натура Гарри не признавала никаких ограничений.
Зимой железнодорожные изыскания и земельные спекуляции в Миссури заглохли, и молодые люди воспользовались затишьем в делах, чтобы съездить в восточные штаты; Филип хотел выяснить, нет ли у его друзей-подрядчиков желания уступить ему небольшой участок на ветке Солт-Лик - Пасифик, а Гарри намеревался развернуть перед своим дядюшкой перспективы создания нового города у Пристани Стоуна и добиться правительственных ассигнований на работы по развитию судоходства на Гусиной Протоке и на строительство речного порта. Гарри захватил с собой карту этой могучей реки: тут был и порт с верфями и причалами, у которых теснилось множество пароходов, и густая сеть железных дорог вокруг, и огромные элеваторы на берегу реки, иначе говоря, все, что могло породить воображение полковника Селлерса и мистера Брайерли вместе взятых. Полковник ничуть не сомневался, что Гарри пользуется на Уолл-стрит и среди конгрессменов достаточным влиянием, чтобы добиться осуществления их замыслов, и, ожидая его возвращения в своем убогом домишке в Хоукае, с беспредельной щедростью кормил изголодавшуюся семью блистательными надеждами.
- Не рассказывайте им слишком много, - говорил полковник своему компаньону. - Достаточно, чтобы у них был хоть небольшой интерес в деле; любому конгрессмену, скажем, хватит земельного участка в пригороде Пристани Стоуна, но с маклерами придется, видимо, поделиться частью самого города.
Однако на Уолл-стрит Гарри не обнаружил предсказанного полковником Селлерсом рвения субсидировать работы на Пристани Стоуна (здесь такие карты были не в диковинку); что же касается ассигнования на развитие судоходства на реке Колумба, то дядюшка Гарри и некоторые маклеры смотрели на это дело более благосклонно и даже не прочь были основать для этой цели компанию. Ассигнование, если бы удалось его добиться, - это штука весьма осязаемая! Не все ли равно, на что оно предназначено: важно, чтобы деньги оказались у тебя в руках.
До начала этих немаловажных переговоров Филип уговорил Гарри прокатиться ненадолго в Фолкил; впрочем, особенно уговаривать его не пришлось, так как ради нового смазливого личика Гарри готов был в любую минуту предать забвению все земли Запада, и, надо признаться, он ухаживал за женщинами с такой легкостью, что это ничуть не мешало ему заниматься более серьезными делами. Разумеется, он не понимал, как мог Филип влюбиться в девушку, которая изучает медицину, но не возражал против поездки в Фолкил, уверенный, что там найдутся девушки, которым стоило бы посвятить недельку-другую.
В доме Монтегю молодых людей приняли с обычным гостеприимством и радушием.
- Рады снова видеть тебя! - прочувствованно воскликнул сквайр. - Добро пожаловать, мистер Брайерли, мы всегда рады друзьям Филипа.
- Нет на свете такого места, где мне было бы так хорошо, как у вас, разве только в родительском доме, - откликнулся Филип, оглядывая приветливое жилище сквайра и пожимая всем руки.
- Однако нам долго пришлось ждать, чтобы вы приехали и сказали нам об этом, - заметила Алиса с отцовской прямотой. - Подозреваю, что и нынешним приездом мы обязаны только вашему внезапному интересу к Фолкилской семинарии.
Лицо Филипа всегда выдавало его чувства; покраснел он и на этот раз. Но прежде чем он успел преодолеть смущение и что-либо ответить, вмешался Гарри:
- Теперь понятно, почему Фил хочет строить на Пристани Стоуна - это наш город в Миссури - семинарию, хотя полковник Селлерс настаивает на университете. У Фила, по-видимому, слабость к семинариям.
- А у твоего Селлерса слабость к университетам. Лучше бы строил начальные школы, - возразил Филип. - Видите ли, мисс Алиса, полковник Селлерс - большой друг нашего Гарри - вечно пытается построить дом, начиная с крыши.
- Думаю, что на бумаге выстроить университет ничуть не труднее, чем семинарию, зато выглядит он намного солиднее, - глубокомысленно ответил Гарри.
Сквайр засмеялся и сказал, что это совершенно верно. Почтенному джентльмену не понадобилось длинного разговора с полными надежд владельцами будущего города, он сразу понял, что такое Пристань Стоуна.
Пока Филип подбирал слова, чтобы задать вопрос, казавшийся ему необычайно трудным, дверь неслышно отворилась, и вошла Руфь. Оглядев собравшихся, она с искрящимися глазами и веселой улыбкой подошла к Филипу и пожала ему руку. Она держалась так непринужденно, так искренне и сердечно, что наш герой Дальнего Запада вдруг почувствовал себя робким и неловким мальчишкой.