— Удрал от Занфаля? — спросил Ханфас.

Гаввад поспешил вмешаться:

— Ну, ничего такого, что нельзя было бы простить.

— Если рассердишь меня, — предупредил Ханфас, — из-под земли достану!

— Уважаемый, вот увидишь, мы будем самыми примерными, — умоляющим голосом пообещала Абда.

В окружении друзей семья Шафеи прибыла в дом ан-Наср, чтобы обустроиться там в свободных комнатах, как предложил им Гаввад. В окне, выходящем во внутренний двор, появилась удивительной красоты девушка. Она смотрелась в стекло, как в зеркало, и расчесывала волосы. Увидев прибывших, она не без кокетства спросила:

— Кто это так вышагивает, как жених на свадьбе?

Послышались смешки, и один из мужчин ответил:

— Твой новый сосед, Ясмина. Заселяется напротив.

— Да преумножит Господь число мужчин! — воскликнула она со смехом.

Глаза Ясмины безразлично скользнули по Абде и с восхищением остановились на Рифаа. Ее взгляд поразил Рифаа еще больше, чем взгляд дочери Ханфаса Айши. Как только он скрылся вслед за родителями за дверью напротив, Ясмина пропела:

— Мамочки, какой красавец!

46

При входе в дом ан-Наср Шафеи открыл плотницкую мастерскую. Утром Абда ходила на рынок за покупками, а Шафеи с сыном шли сюда, садились на пороге и ждали заказов, которые обеспечат им заработок. У главы семейства еще оставались сбережения, которых должно было хватить на месяц, но не больше, и он беспокоился. Однажды, посмотрев на крытую галерею дома, ведущую во внутренний двор, он сказал:

— Именно в этом священном коридоре Габаль утопил наших врагов.

Рифаа мечтательно смотрел на отца и улыбался.

— А вот на этом пятачке, — продолжал отец, — Адхам возвел свою лачугу. Здесь-то все и происходило. В ней аль-Габаляуи благословил своего сына, даровав ему прощение.

Рифаа улыбнулся еще шире, задумавшись: это место навевало прекраснейшие из воспоминаний рода. Не будь время столь беспощадно, оно сохранило бы следы ног аль-Габаляуи и Адхама, а ветер вторил бы их дыханию. Из этих окон лилась вода на головы надсмотрщиков, угодивших в яму. А ведь вода обрушивалась на врагов и из окна Ясмины тоже. А сегодня за шторами можно поймать только испуганные взгляды. Время сыграло злую шутку со всеми великими событиями… Габаль тогда во дворе поджидал врагов, окруженный слабыми сородичами, однако они одержали победу.

— Габаль выиграл битву, отец, но что толку от этой победы?

Шафеи тяжело вздохнул.

— Мы дали обет не задумываться над этим. Видел Ханфаса?

В этот момент его позвал кокетливый голосок:

— Эй, дядюшка! Плотник!

Отец и сын осуждающе переглянулись. Шафеи встал, задрал голову и увидел высунувшуюся из окна Ясмину. Ее длинные косы свисали, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Чего тебе? — проворчал он.

Девушка продолжала все в том же игривом духе:

— Отправь ко мне своего сына, пусть заберет в починку обеденный стол.

Шафеи вернулся на место со словами: «Положись на волю Всевышнего!» Дверь в комнату оказалась открытой: его ждали. Рифаа кашлянул, услышав приглашение, вошел и увидел девушку в коричневой галабее с белой отделкой у ворота и на груди. Также он заметил, что девушка была босая. Она пристально смотрела на него, не произнося ни слова, будто проверяя, какое впечатление производит. Но когда поняла, что мысли его невинны, указала на столик с тремя ножками, стоявший в углу гостиной, и сказала:

— Четвертая ножка под диваном. Прошу тебя, почини и покрой заново лаком.

— К твоим услугам, госпожа, — сухо ответил Рифаа.

— А сколько это будет стоить?

— Спроси у отца.

— А ты? Не знаешь цен? — вздохнула она.

— Цену спрашивают у отца.

Девушка не сводила с него глаз.

— А кто будет чинить?

— Я. Но под его присмотром и с его помощью.

Ясмина вдруг рассмеялась:

— Батыха, младший надсмотрщик, мельче тебя, но он один может раскидать толпу, а ты не можешь самостоятельно даже ножку привинтить.

Рифаа, решив закончить на этом разговор, ответил:

— Главное, что стол вернется к тебе в лучшем виде.

Достав из-под дивана ножку, он взвалил стол на плечи и направился к выходу, попрощавшись:

— Будь здорова.

Когда он опустил стол перед отцом в мастерской, Шафеи недовольно рассмотрел его со всех сторон и сказал:

— Честно, я бы предпочел, чтобы первый заказ поступил из места почище.

Рифаа, ответил, не поняв:

— Там вовсе не грязно, отец. Она же одна живет.

— Нет ничего опаснее одинокой женщины!

— Но, может, ей нужен добрый совет?

— Наше дело плотничать, а не советы раздавать, — усмехнулся Шафеи. — Подай-ка сюда клей!

Вечером Шафеи с сыном отправились в кофейню квартала Габаль. Поэт Гаввад сидел на своей скамейке, отхлебывая кофе. Хозяин кофейни Шалдам устроился недалеко от входа. А центральное место занял Ханфас, окруженный своими приспешниками. Шафеи и Рифаа подошли с ним поздороваться и, выразив почтение, опустились на свободные места рядом с Шалдамом. Шафеи сразу же заказал себе кальян, а для Рифаа — стакан чая с орехами. Воздух в кофейне казался спертым, застойным, в нем пахло мятой, гвоздикой и кальянным табаком. Под потолком клубились облака дыма. Лица посетителей были бледны, усы взъерошены, а веки еле поднимались. Время от времени слышался хрип, кашель, грубый смех, непристойные шутки. Из глубины квартала доносились крики мальчишек, распевающих:



Ребята с нашей улицы!
Христиане, не евреи.
Едите что вы? — Финики!
А пьете что? — Так кофе!



У входа в кофейню лежала кошка. Вдруг она нырнула под лавку и зашипела, а спустя мгновение выскочила на улицу с мышью в зубах. Рифаа с отвращением отставил свой стакан в сторону, поднял глаза и увидел, как Ханфас сплюнул.

— Когда наконец начнешь, старая развалина? — прикрикнул Ханфас на Гаввада. Тот заулыбался, кивнул и взял в руки инструмент. В первую очередь он пропел приветствие управляющему имением Ихабу, во вторую — главному надсмотрщику Баюми, а в третью — Ханфасу, преемнику Габаля. Поэт начал свой рассказ: «Однажды Адхам сидел в конторе имения, принимая арендаторов и записывая их имена в тетрадь. И услышал он голос, назвавший имя — Идрис аль-Габаляуи. От испуга Адхам поднял голову и увидел перед собою брата…». Он продолжал рассказывать, все внимательно его слушали. Рифаа же следил за ним с замиранием сердца — именно эту историю в исполнении этого поэта слушала его мать. Сколько раз она говорила ему: «Наша улица — улица преданий». Их действительно нельзя было не полюбить! В них он находил утешение печали, которую вызывали воспоминания о радостях, оставленных в прошлом на рынке аль-Мукаттам. Они — бальзам для его сердца, сжигаемого неизвестной любовью. Столь же неизвестной, как неизвестен был ему Большой Дом, закрытый от всего мира, без признаков жизни, если не считать раскачивающихся крон смоковниц, пальм и тутовых деревьев. Кроме этих деревьев и преданий, не было других доказательств существования аль-Габаляуи. А доказательство того, что он, Рифаа, потомок аль-Габаляуи, нащупали руки слепого Гаввада.

Надвигалась ночь. Дядюшка Шафеи раскуривал уже третью трубку. На улице стихли голоса зазывающих бродячих торговцев и возня ребятни. Кроме доносившихся издалека ударов дарбуки[12] и воплей женщины, которую избивал муж, слышалась только музыка ребаба. А тем временем решалась судьба Адхама, за которым Умайма отправлялась в пустыню. Так же и мать покидала квартал, когда моя жизнь билась в ее чреве. Да будут прокляты эти надсмотрщики вместе с котами, в зубах которых мыши испускают последний дух! Проклятье каждому взгляду, полному насмешки, каждой улыбке, от которой веет холодом! Будь проклят тот, кто встречает вернувшегося словами: «От гнева моего тебе не скрыться!» Да будут прокляты те, кто запугивает и лицемерит. У Адхама не осталось ничего, кроме пустыни. И вот поэт уже поет одну из тех непристойных песен, которые горланил Идрис. Рифаа склонился к отцу и шепнул ему на ухо:

— Я хочу побывать в других кофейнях тоже.

— Но наша кофейня лучшая на улице! — удивился отец.

— А о чем поют поэты там?

— Те же истории, только рассказывают их иначе.

Шалдам услышал, о чем они шепчутся.

— Нет людей более лживых, чем на нашей улице. А самые большие лжецы из них — поэты. В другой кофейне ты можешь услышать, что Габаль назвался сыном всей улицы. Но это не так. Он признавал себя только сыном рода Хамдан.

— Поэт любой ценой готов ублажить слушателя, — заметил Шафеи.

— Надсмотрщиков он готов ублажать! — шепотом поправил его Шалдам.

Около полуночи отец с сыном ушли из заведения. Тьма была такой густой, что казалось, она оживает. Слышались мужские голоса, доносившиеся как будто из пустоты. В чьей-то невидимой руке догорал огонек сигареты, похожий на падающую звезду.

— Понравилось тебе сказание? — спросил отец.

— Прекраснейшее из того, что я когда-либо слышал!

— Дядюшка Гаввад полюбил тебя, — засмеялся Шафеи. — Что он сказал тебе в перерыве?

— Пригласил в гости.

— Как быстро ты нравишься людям! Но как же медленно ты учишься!

— Ну, мне еще всю жизнь плотничать, — оправдался Рифаа. — Мне так хочется побывать во всех кофейнях!

В темноте они нашли вход во двор дома. Из комнаты Ясмины раздавались крики пьяных. Кто-то пел:



Как шапочка твоя красива!
Кто вышивал ее искусно так?
А мне она прошила насквозь сердце!



— А я думал, она живет одна… — опешил Рифаа.

— Ты многого не замечаешь, блаженный! — вздохнул в ответ отец.

Они стали медленно и осторожно подниматься по лестнице. И вдруг Рифаа сообщил:

— Отец, мне надо зайти к дядюшке Гавваду.

47

Рифаа постучал в дверь поэта Гаввада, в третьем по счету доме в квартале Габаль. Во внутреннем дворе женщины, вышедшие кто постирать белье, кто приготовить еду, перебрасывались грубостями. Рифаа перегнулся через перила галереи. Основной скандал разгорался между двумя хозяйками. Одна, дети которой возились у таза со стираным бельем, размахивала руками в мыльной пене. Другая стояла у лестницы и, засучив рукава, отвечала на брань словами еще крепче, приправляя их неприличными покачиваниями бедер. Остальные женщины разделились на два лагеря. Стены еле выдерживали их ор и грязные ругательства. Не успев войти во двор, Рифаа вздрогнул от всего увиденного и услышанного, и сразу же направился к двери поэта от греха подальше. И женщины туда же! И даже кошки! Что говорить о надсмотрщиках?! У каждого на руках когти, на языке — яд, а в сердцах — страх и ненависть. Воздух чист лишь в пустыне аль-Мукаттама и в Большом Доме, где его владелец один наслаждается покоем! Дверь открылась, его с улыбкой встречал слепец.

— Добро пожаловать, сын моего брата! — впустил его Гаввад.

Едва переступив порог, Рифаа вдохнул аромат благовоний, какой может быть только на небесах. Он последовал за хозяином в маленькую квадратную комнатку, по периметру которой были разложены тюфяки, а по центру лежала расшитая циновка. При закрытых оконных ставнях в комнате стоял полумрак. Потолок вокруг светильника был расписан изображениями голубей и других птиц. Поэт сел на тюфяк и, когда Рифаа опустился рядом с ним, сказал:

— Мы приготовили кофе.

Он позвал жену. Появилась женщина с кофе на подносе.

— Вот, Умм Бахатырха, это Рифаа, сын Шафеи.

Женщина присела со стороны мужа и принялась разливать кофе по чашечкам.

— Добро пожаловать, сынок, — приветствовала она Рифаа.

Она выглядела на пятьдесят с небольшим, стройная, крепкого сложения, с острым взглядом и татуировкой на подбородке. Кивая на гостя, Гаввад сказал:

— Он слушал мои истории затаив дыхание, Умм Бахатырха. В таких поклонниках поэт черпает вдохновение. А остальные, накурившись гашиша, быстро впадают в полудрему.

— Ничего, ему они тоже скоро надоедят, — отшутилась Умм Бахатырха.

— Это все бесы говорят в тебе! — разозлился муж и для Рифаа пояснил: — Жена занимается изгнанием бесов.

Рифаа внимательно посмотрел на женщину, и глаза их встретились, когда она протягивала ему чашку с кофе. Как привлекал его грохот трещоток, стоявший во время этого обряда на рынке аль-Мукаттам! Сердце начинало биться в их ритме, он останавливался посреди дороги, задирал голову и смотрел на окна, провожая взглядом вылетающий из них дым курящихся благовоний и следя за головами участников действа.

— Что ты слышал о нашем квартале? — спросил его поэт.

— Мне рассказывал о нем отец, да и мать тоже. Но сердце мое — там, где я жил. Меня мало заботило имение и его проблемы. Я только удивлялся, насколько многочисленны были жертвы. Но мать научила меня относиться к нему со спокойной любовью.

Печально покачав головой, Гаввад спросил:

— О какой любви идет речь, когда мы живем в нищете, а над нашими головами занесены дубинки?

Рифаа ничего не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому что взгляд его остановился на странной картине на правой стене. Такие обычно висят в кофейнях. Картина была написана маслом и изображала огромного роста мужчину, рядом с которым дома казались настолько маленькими, что их можно было принять за игрушечные.

— Кто это изображен? — спросил юноша.

— Аль-Габаляуи, — ответила ему Умм Бахатырха.

— Разве его кто-нибудь видел?

— Нет, конечно, — сказал Гаввад, — из нашего поколения его никто не видел. Даже Габаль не смог разглядеть его в темноте, когда встретился с ним в пустыне. Но художник изобразил его таким, как описывают его предания.

Рифаа вздохнул:

— Почему он закрылся от внуков?

— Говорят, старость… Кто знает, как он сейчас живет? Но если бы он открыл двери, ни один человек с нашей улицы не остался бы в своем грязном жилище.

— А ты не можешь…

Но Умм Бахатырха не дала ему договорить:

— И не думай о нем. Если жители нашей улицы заведут разговор о владельце, обязательно вспомнят и о самом имении, а закончится это для них только неприятностями.

Рифаа растерянно покачал головой.

— Как же можно забыть о таком деде, как наш?

— А так же, как он. Он ведь о нас не думает.

Рифаа снова поднял глаза на картину.

— Но ведь с Габалем он встретился, с ним он говорил!

— Да, но когда Габаль умер, пришел Занфаль, а после Ханфас… Как будто ничего и не было.

Засмеявшись, Гаввад обратился к жене:

— Нашей улице нужен такой человек, который изгнал бы надсмотрщиков, как ты изгоняешь бесов из одержимых.

Рифаа улыбнулся:

— Тетушка, настоящие бесы — наши надсмотрщики. Если бы ты видела, как Ханфас встретил отца!

— Мне нет до них дела! Мои бесы другого рода и подчиняются мне так же, как змеи повиновались Габалю. У меня для них есть все, что они любят, чтобы выманить их — благовония из Судана, абиссинские амулеты и песни о султанах.

Рифаа это заинтересовало.

— А откуда у тебя такая власть над ними?

Женщина бросила на него недоверчивый взгляд:

— У каждого свое ремесло. Вот отец твой, например, плотник. Мой же дар ниспослан мне свыше.

Рифаа допил остатки кофе и собрался было что-то сказать, но с улицы его позвал голос отца:

— Эй, Рифаа! Мой сын-лентяй!

Рифаа поднялся, подошел к окну и открыл его. Когда их глаза встретились, он крикнул:

— Пожалуйста, еще полчасика, отец!

Шафеи не мог ничего поделать, он пожал плечами и вернулся к себе в мастерскую. Когда Рифаа закрывал ставни, он, как в первый день, увидел в окне напротив Айшу. Ее взгляд был устремлен прямо на него. Ему даже показалось, что она улыбается, а глаза ее о чем-то говорят. Он застыл в нерешительности, но закрыл окно и вернулся на место. Гаввад, рассмеялся:

— Отец хочет сделать из тебя плотника. А сам-то ты чего хочешь?

— Мне суждено стать плотником, как отец, но меня привлекают предания и тайны духов. Расскажи мне о них, тетушка!

Женщина улыбнулась, соглашаясь немного поделиться с ним своими знаниями, и ответила:

— В каждом человеке сидит дух и управляет им. Но не все духи злые, не всех их нужно изгонять.

— А как отличить одного от другого?

— А это видно по поступкам. Ты, например, хороший мальчик, и твой дух заслуживает хорошего обращения. А вот в Баюми, Ханфасе и Батыхе сидит зло!

Рифаа наивно спросил:

— А у Ясмины дух злой?

— У вашей соседки? — усмехнулась промелькнувшей в голове мысли Умм Бахатырха. — По крайней мере мужчинам нашей улицы она нравится такой, какая есть!

Твен Марк

— Я хочу знать все, — серьезно сказал Рифаа. — Не утаивайте от меня ничего!

— Никто ничего не скрывает от такого славного юноши, — вмешался Гаввад.

Французы и команчи

Умм Бахатырха задумалась:

— Хорошо. Приходи ко мне, когда сможешь, но с условием, что отец не будет сердиться. Люди, конечно, будут спрашивать, зачем такому юноше духи? Но знай, что все людские болезни — от них.

Марк Твен.

Рифаа слушал, разглядывая изображение аль-Габаляуи на стене.

ФРАНЦУЗЫ И КОМАНЧИ.

48

Плотницкое дело было его профессией и его будущим.

(Глава, не включенная в окончательный вариант

Казалось, ничто другое его и не ждет. Но если к этому ремеслу душа у него не лежала, что же тогда могло его привлечь? Во всяком случае, это лучше, чем бегать до изнеможения с тележкой торговца или грузить мешки и корзины. А что до того, чтобы стать бандитом или записаться в надсмотрщики, — это было бы сущей мерзостью. Умм Бахатырха возбуждала его воображение как никто другой, если не считать портрета владельца имения на стене в доме поэта. Рифаа попросил отца заказать такую же картину для стены дома или мастерской, но тот отвечал, что это расходы, а зачем тратить деньги на какие-то фантазии? На что Рифаа мог возразить лишь одно — ему хочется видеть своего деда. Отец расхохотался и упрекнул: не лучше ли во время работы смотреть на рубанок? «Я же не вечен, — говорил отец. — Ты должен готовиться к тому дню, когда придется одному содержать мать, жену и детей». Но об этом Рифаа думал меньше, чем о том, что рассказывала и делала Умм Бахатырха. Особенно важными он считал ее рассказы о духах и размышлял над этим даже в то редкое время, когда заходил расслабиться в ту или иную кофейню. Даже сказания улицы не так глубоко волновали его, как слова Умм Бахатырхи. «Каждым человеком владеет дух. И каков господин, таков и его раб», — повторяла она.

рукописи \"Пешком по Европе\")

Уже много вечеров он провел у нее, слушая треск колотушек и наблюдая за укрощением бесов. К ней шли больные — кто приходил сам в полном изнеможении, кого приносили закованным в цепи, опасаясь исходящего от него зла. Зажигались благовония, на каждый случай особые, а колотушки выбивали ритм, которого требовал дух. И тогда происходили чудеса. На каждого беса находилось свое снадобье. Но что же могло подействовать на бесов, вселившихся в управляющего и его надсмотрщиков? Эти злодеи насмехались над всеми обрядами, как будто они не оказывали на них никакого действия. Беса можно было успокоить окуриванием и ритмичными ударами трещоток, а единственный способ избавиться от надсмотрщиков — убить их. Как усмирить беса гармонией и красотой? Ради этого Рифаа и хотел научиться всем секретам обряда. Он сообщил Умм Бахатырхе, что желает этого всем сердцем. «Ты мечтаешь о больших деньгах?» — спросила его женщина. Рифаа ответил, что он мечтает лишь о том, чтобы очистить квартал от зла, а не о богатстве. Женщина посмеялась над тем, что он первый мужчина, который интересуется этой профессией. Но что же его привлекло? «Самое мудрое в твоем ремесле, — ответил он, — это то, что ты побеждаешь зло добром». И когда женщина стала посвящать Рифаа в свои тайны, он почувствовал себя счастливым. От переполнявшей его радости он стал часто подниматься на крышу дома на рассвете, чтобы полюбоваться рождением дня. Но еще больше, чем наблюдать звезды, вслушиваться в тишину или дожидаться пения петухов, ему нравилось смотреть на Большой Дом. Он подолгу вглядывался в него сквозь деревья и спрашивал: «Где ты, дед? Почему не покажешься, хотя бы на мгновение? Почему ты ни разу не вышел? Почему молчишь? Хотя бы слово! Разве ты не знаешь, что только одно твое слово может перевернуть жизнь жителей нашей улицы? Или тебе нравится, что здесь творится? Как красивы деревья вокруг твоего дома! Я люблю их потому, что их любишь ты. И я смотрю на них, чтобы поймать твой взгляд, коснувшийся их». Однако каждый раз, когда Рифаа делился своими мыслями с отцом, тот отвечал ему укором: «А твоя работа, лентяй? Сверстники из кожи вон лезут в поисках заработка или же сотрясают улицу, взявшись за дубинки». Однажды, когда семья собралась после обеда, Абда с улыбкой обратилась к мужу:

А теперь поговорим о жестокости, дикости и любви к резне. Все эти качества не служат к украшению полуцивилизованных народов земли, но в то же время их едва ли можно назвать недостатками. Они представляют собой естественное порождение социальной системы, и без них эта система не была бы совершенна. В этом отношении между французами, команчами и некоторыми другими народами, стоящими на том же нравственном и социальном уровне, трудно обнаружить значительные различия. Справедливость требует признать, что в одном отношении команчи, несомненно, превосходят французов, а именно: между собой они не дерутся, в то время как французы с незапамятных времен развлекались тем, что резали и жгли друг друга. Из всех мечей мира больше всего французской крови испил французский меч. Нет ненависти столь неумолимой, как ненависть француза к своему брату. Ни одна религия не творила таких неслыханных зверств, как кроткая и смиренная религия французов. Впрочем, последнее замечание в данном случае не вполне справедливо, поскольку у команчей нет религии, а следовательно, нет и потребности убивать своего брата, дабы наставить его на путь истинный.

— Скажи ему!

Рифаа понял, что речь идет о нем, и вопросительно посмотрел на отца, однако тот ответил жене:

— Сначала ты скажи ему, что хотела!

Турки иногда дрались между собой, так же как и другие варварские народы, но истинного совершенства, злобы и несравненной эффективности гражданская война достигла только у двух общественных конгломератов - у французов и у килькеннийских котов. Два кота, которые дрались до тех пор, пока от них не остались одни только хвосты.

Абда с восхищением посмотрела на сына и сказала:

— Хорошая новость, Рифаа! Ко мне заходила госпожа Закия, жена нашего надсмотрщика Ханфаса. Я тоже посетила ее в ответ как положено. Она тепло встретила меня и познакомила с дочерью Айшей. Девушка красива как луна! В следующий раз она пришла уже с дочерью.

Шафеи, поднося чашку с кофе ко рту, украдкой наблюдал за сыном, чтобы видеть, какое впечатление производит на него рассказ матери. Он покачал головой, предвидя, как сложен будет этот разговор, и торжественно произнес:

Не думаю, чтобы французы были более жестоки, чем команчи. По-моему, они лишь более изобретательны в своих методах. Если бы это удалось доказать, такой факт свидетельствовал бы о том, что француз стоит выше команча. Французское дворянство установило несколько поразительных и дивных обычаев и в течение тысячи лет сохраняло их благодаря рассудительной кротости народа. К этим обычаям относится право сдать человеку землю в аренду, а потом во время охоты скакать по его полям и не платить за причиненный ущерб. Или запретить тому же человеку окружать свое поле оградой для защиты урожая от посягательства лесных животных, ибо ограды мешали охоте. И право господина держать голубятню и не платить за зерно, поедаемое голубями, а также наказывать любого бедняка, который убил хотя бы одну из этих птиц. И право господина держать мельницу и пекарню и принуждать простолюдина молоть там зерно и печь хлеб за двойную плату. И право господина захватывать имущество вдов и сирот, если глава семьи умирал, не оставив завещания. И право господина забирать пятую часть денег, полученных от продажи земли, находящейся под его юрисдикцией. Но все это-мелкие жестокости; любое полуцивилизованное общество могло бы их изобрести, а потом терпеть. Куда значительнее некоторые другие! А именно, право господина заставлять проработавшего весь день крестьянина сидеть всю ночь у пруда и разгонять лягушек, чье кваканье могло бы потревожить сон господина; право господина вспарывать живот крестьянина и греть в нем свои ноги, если господин устанет и замерзнет во время охоты; и венчающее все droit du seigneur (имеется в виду так называемое \"право первой ночи\") назовем его по-французски, чтобы не загрязнять родного языка. Команчи, пожалуй, могли бы придумать что-нибудь похлеще этих трех последних прав, но вряд ли намного. Однако французская изобретательность достигла непревзойденной высоты в дни революции, когда обнаженных мужчин привязывали к обнаженным женщинам и бросали их в реку. До этого команчи ни за что бы не додумались, так что тут французам, безусловно, принадлежит пальма первенства. Поскольку это произошло менее ста лет назад, у нас есть все основания полагать, что французы не утратили еще своей изобретательности, а возможно, и склонности пускать ее в ход.

— Такой чести в нашем квартале еще не каждая семья удостоится. Подумать только, жена и дочь Ханфаса навещают наш дом!

Рифаа растерянно поднял глаза на мать. Она с прежним восторгом продолжала:

— А какой роскошный у них дом! Мягкие кресла, дорогой ковер, на всех окнах и дверях шторы!

В одном отношении французы совершенно недосягаемы. Любовью к резне они поистине наделены свыше. Ни один народ не обладает ею в таких гомерических размерах. За несколько веков французы успели почти полностью монополизировать ее. Еще задолго до Варфоломеевской ночи они познали радости резни и пристрастились к ним. Однако Варфоломеевская ночь настолько монументальна, что в ее гигантской тени совсем теряются ее многочисленные предшественницы; они видны как бы сквозь туман, так что

Рифаа возмутился:

— Все это добро на деньги, отнятые у рода Габаль!

мы их почти не различаем,- но тем не менее они все-таки были. Если бы кое-какие из них случились в Англии, они, словно затмение, погасили бы солнце ее истории, но здесь, на родине резни, они кажутся столь же естественными и необходимыми, как сыпь на коже прокаженного, и привлекают к себе ровно столько же внимания.

— Мы же договорились не касаться этой темы! — проговорил Шафеи, скривив улыбку.

Абда встревожилась:

— Достаточно будет упомянуть о том, что Ханфас — господин рода Габаль, а дружба с его семейством — большое счастье!

Варфоломеевская ночь, без всякого сомнения, являет собой неподражаемый шедевр, равного которому не знает мир. К ней приложили руку виднейшие люди страны, включая короля и королеву-мать. Случилось это в 1572 году. Причиной послужили какие-то религиозные недоразумения. Француз прежде всего благочестив. И ему мало самому быть благочестивым, он требует, чтобы благочестивым стал и его ближний, а если тот упирается, он убивает его и тем прививает ему благочестие. Да, если его ближний отказывается вести святую жизнь, француз берет топор и обращает упрямца на путь истинный. Француз обожает общество и не желает пребывать на небесах в одиночестве поэтому он заблаговременно обеспечивает себе компанию в раю. В ту эпоху, о которой я рассказываю, не просто один ближний начал исповедовать не ту религию, но ровно половина всей нации. Это было ужасно. Вожди католической партии были глубоко опечалены столь прискорбным распространением язвы греха и стали держать совет, как лучше ее исцелить. Королева-мать, чья мудрость и святость были безупречны, рекомендовала обычное национальное лекарство резню. Средство это было одобрено, и резня заказана точно так же, как мы заказываем кухарке обед. Благочестивые труды решили начать в некую августовскую полночь, о чем и были извещены жители различных городов и селений. Приверженцы истинной веры готовили оружие, хранили тайну и ждали, тем временем навещая и принимая у себя своих грешных и ничего не подозревающих ближних, и ничто, казалось, не предвещало приближения роковой ночи. Король вел задушевные беседы с главой грешников, и, если тот был человеком наблюдательным, он, несомненно, обратил внимание на аркебуз, с помощью которого его величество несколько дней спустя изволили ранить его из дворцового окна.

— Поздравляю тебя с таким счастьем! — не скрывая раздражения, воскликнул Рифаа.

Мать с отцом обменялись многозначительными взглядами, после чего Абда сказала:

— А Айша приходила не просто так.

Назначенный час наступил, и рев набата нарушил полночное безмолвие. Праведные были готовы, грешники были захвачены врасплох. Мужчин и женщин убивали в их спальнях или на лестницах их домов. Детям разбивали головы о стены. Благочестивые труды продолжались два дня и три ночи. Тела убитых запрудили реку, улицы были завалены трупами, воздух наполнился вонью гниющей плоти людей, которых сгубила их собственная несообразительность,ведь они были французами, и если бы догадались первыми, то сами устроили бы резню и расправились бы со своими губителями. За эти двое-трое суток во Франции было убито семьдесят тысяч человек, и истинная вера после своего подвига настолько укрепилась, что другая сторона больше уже никогда серьезно не угрожала ее верховенству.

Предчувствуя недоброе, Рифаа спросил:

— А зачем?

Шафеи засмеялся и безнадежно махнул рукой:

Разумеется, и с тех пор мир видел не одну французскую резню. Весьма длительной и приятной резней оказался Террор. Да и в наше время мы видели не одну такую резню. Упомянем только резню 2 декабря и несколько случившихся в дни Коммуны, в конце франко-прусской войны. Однако ни одной из них французы так не гордятся, как своей несравненной Варфоломеевской ночью.

— Сначала надо было ему рассказать, как поженились мы с тобой!

— Не надо! — вскричал Рифаа.

— Почему? Что с тобой? Ты как девица.

Самая привлекательная черта французского национального характера, черта, внушающая наибольшую надежду миссионеру,- это восхитительная и чрезвычайная кротость. Мы считаем кроликов кроткими созданиями, но что такое кротость кролика по сравнению с кротостью француза? Найдется ли кролик, который позволил бы, чтобы его в течение тысячи лет непрерывно угнетали, оскорбляли, попирали, и ни разу не попробовал бы укусить своего тирана? Карта Европы усеяна небольшими мужественными общинами, которые вновь и вновь восставали против могучих угнетателей и добивались справедливости. Их трудно даже просто перечислить. Вильгельмы Телли и Уоты Тайлеры в изобилии встречались повсюду - кроме Франции. Однако даже Франция в конце концов восстала - и удовлетворенно вернулась бы в свой крольчатник, получив затрещину и конфетку, если бы только глупый король догадался предложить их. Но делать нужную вещь в нужное время было не в его стиле, так что он упустил удобный случай. Тогда нация сбросила кроличью шкурку и надела другую свою национальную одежду - тигриную шкуру; когда же на нее надвинулись армии всей Европы, она пошла еще дальше и доказала свое мужество, несомненно, удивившись тому, что оно обнаружилось у нее в таком количестве. Наполеон, великий полководец, довел до совершенства воинское искусство французов, а потом, выбрав удобную минуту, вновь напялил на нацию ее кроличью шкурку, наступил ногой ей на шею, и она восславила его за это. Точно так же обошелся с французами и Наполеон III - к величайшему их удовольствию.

Абда старалась и соблазнить, и уговорить сына одновременно:

— Ты теперь можешь сделать так, чтобы мы получили доступ к управлению имением. Если посватаешься, тебе не откажут. Даже Ханфас дает свое согласие! Если бы жена его не была уверена в том, что повлияет на мужа, она бы не пришла с этим предложением! Ты займешь такое высокое положение, что вся улица умрет от зависти!

Отец усмехнулся:

Иностранцы вообще были большим благодеянием для Франции. Великие люди Франции, как правило, бывали иностранного происхождения - наше время также не является исключением,- и все они отлично понимали, как угодить среднему гражданину. Среднему гражданину требуется \"слава\" - это самое главное; побольше славы, побольше шума, побольше зрелищ, побольше равенства и братства, побольше маскарадов и всякой пышной мишуры;

— Как знать, может, когда-нибудь ты станешь управляющим, или мы увидим в этом кресле одного из твоих отпрысков?

— И это говоришь ты, отец?! Ты забыл, почему двадцать лет назад бежал с этой улицы?

побольше развязности и хвастовства, побольше уверенности в том, что глаза всего мира устремлены на него, что его жена - законодательница мод, а он сам - образец светской любезности, побольше напоминаний о том, что его язык - это придворный язык всех наций и что Париж - это солнце, чей закат погрузил бы землю в интеллектуальный мрак; побольше Vive la Republique (Да здравствует республика (французский)) сегодня, Vive le Roi (да здравствует король (французский)) завтра, Vive la Commune3 послезавтра и Vive черт знает что - после-послезавтра; побольше благородных тирад, подкрепленных бескровными дуэлями, чтобы исцелить его раненую честь; побольше благочестия, непристойности, резни и приветственных кликов - вот что требуется ему от жизни, завершающейся фешенебельными похоронами со священником и фонарем во главе процессии, поддельным генерал-майором на козлах катафалка и вереницей пустых траурных карет, следующих сзади; тогда он, довольный и радостный, воспарит к остальным ангелам поведать о своем шикарном погребении. Все эти атрибуты величия недороги, и умные иностранцы, которые правили Францией, щедро поставляли их нации с большой выгодой для себя.

Шафеи в недоумении захлопал глазами.

— Сегодня мы живем как все. Но надо воспользоваться такой возможностью, если она сама идет к тебе в руки.

Рифаа, словно обращаясь к самому себе, пробормотал:

— Как же я могу породниться со злым духом, если целыми днями только и думаю о том, как его изгнать?

Как я уже говорил, кротость французов составляет самую прекрасную черту их национального характера, а вскоре станет и самой полезной, ибо с ее помощью наши миссионеры поднимут их, как кролика за уши. Француз слагается из мельчайшей мелочности, какую только можно вообразить, и из величайшего величия (да здравствует Коммуна (французский)). Когда д\'Эгильон в полночь разослал приказ строптивому французскому парламенту вернуться к исполнению своих обязанностей, 160 членов из 200 мужественно и наотрез отказались покинуть свои постели. Каждый из них решился на этот героический поступок в одиночку и опираясь лишь на свое собственное мужество, так как он не мог быть уверен, что все остальные или хотя бы некоторые из них не дрогнут и поступят так же, как и он. Для сравнения вспомните, с какой мелочностью каждая новая правительственная система во Франции старается уничтожить любое историческое напоминание о предшествовавшей ей системе вплоть до названий улиц. Наполеон водрузил на Вандомскую колонну свою статую; последующие системы заменили ее чем-то другим; придя к власти, Коммуна вообще уничтожила колонну; ныне республика восстановила колонну и увенчала ее каменной фигурой, изображающей уж не знаю что - возможно, французское непостоянство. Скрытый в нем тигр - тайный, кровожадный инстинкт резни - позволяет сделать из него после надлежащего подавления и тщательной дрессировки лучшего в мире солдата. Кроличья кротость, которая была воспитана в нем веками покорного приятия несправедливостей и тягчайших оскорблений, помогает ему безропотно переносить эту дрессировку. Его колоссальное тщеславие порождает в нем стремление творить такие чудеса в искусстве, в науке, в политике и в литературе, о которых не мог бы и помыслить никто другой, а его лихорадочное, бурное воображение, беспокойная энергия и настойчивость помогают ему добиться своей цели.

— Я никогда не мечтал о большем, чем сделать из тебя ремесленника, но судьба предоставила тебе шанс занять завидное положение в нашем квартале, — вспылил Шафеи. — А ты только и думаешь о том, чтобы уподобиться знахарке. Стыд какой! Скажи, какая муха тебя укусила? Обещай, что женишься и не будешь делать из нас посмешище.

— Я не женюсь на ней, отец!

Ну, если я сумел сделать то, что хотел, значит, мне удалось доказать, что француз в некоторых отношениях превосходит китайца, в других равен турку и дагомейцу и едва ли в чем-нибудь заметно уступает команчу. Я от всей души надеялся, что мне это удастся, и мне кажется, я достиг своей цели. Я твердо убежден, что Франция по праву занимает достойное место среди полуцивилизованных народов земного шара.

Шафеи не принял его ответа.

— Я сам пойду к Ханфасу и буду просить породниться с нами.

— Не делай этого, отец!

Я многого жду от Франции и горячо желаю ей скорейшего нравственного и интеллектуального подъема и просвещения. Однако я прекрасно понимаю, что ограниченных и систематических усилий здешней американской колонии, какими бы энергичными, святыми и бескорыстными они ни были, недостаточно для того, чтобы облагодетельствовать ее столь великим даром. Нет, для этого есть только один путь:

— Тогда объясни мне, что с тобой, мальчик?

— Не сердись на него, ты же знаешь, какой он! — взмолилась Абда.

— Лучше бы не знал! Вся улица презирает нас за его чувствительность.

создать специально обученный корпус светских американских миссионеров, вооруженных официальным званием для их защиты, снабженных ленточкой Почетного Легиона, чтобы сделать их менее заметными и оградить от зависти и излишнего внимания, и оплачиваемых правительством из фондов, образованных с помощью специального налога. Так придем же все, как один, на помощь французу, проникнемся бескорыстной любовью к этому презираемому и униженному звену между человеком и обезьяной, поднимем его и сделаем нашим братом!

— Дай ему время подумать.

— Все его сверстники уже обзавелись детьми и твердо стоят на ногах! — Шафеи со злобой взглянул на сына и сердито спросил: — Ты такой бледный, будто не мужчина!

Рифаа вздохнул. Грудь его вздрогнула, он уже был готов расплакаться. Гнев сжирает последние отцовские чувства. Почему здесь с ним жестоки настолько, что дом стал тюрьмой? Ему захотелось оказаться в другом месте, среди других людей.

— Не мучай меня, отец, — сказал он осипшим голосом.

— Это ты мучаешь меня с тех пор, как родился!

Рифаа опустил голову, пряча от родителей лицо. Шафеи попытался обуздать свой гнев и понизил тон:

— Боишься? Или вообще не хочешь жениться? Признайся или отправляйся к Умм Бахатырхе, она, вероятно, поняла о тебе то, чего не поняли мы.

— Нет! — воскликнул Рифаа.

Он внезапно встал и вышел из комнаты.

49

Дядюшка Шафеи спустился, чтобы открыть мастерскую, и вопреки своим ожиданиям не обнаружил там Рифаа. Звать его он не стал, сказав самому себе, что разумнее не показывать обеспокоенность его отсутствием. День медленно потек. Лучи солнца уже спускались по стене к куче опилок у ног Шафеи, а Рифаа все не объявлялся. Наступил вечер, и Шафеи, раздраженный и вне себя от гнева, закрыл лавку. Как обычно, он направился в кофейню Шалдама и сел на свое место. Увидев, что поэт Гаввад пришел один, он очень удивился:

— Где же тогда Рифаа?

Нащупывая дорогу к лавке, поэт ответил:

— Я не видел его со вчерашнего дня.

— А я не видел его с тех пор, как он ушел от нас после обеда.

Гаввад вскинул седые брови и спросил, выпрямив спину и прижав к себе ребаб:

— Между вами что-то произошло?

Не ответив, Шафеи резко поднялся и покинул кофейню. Шалдаму была непонятна озабоченность Шафеи, и он рассмеялся:

— Такого в нашем квартале не случалось с тех пор, как Идрис сколотил свою лачугу. В детстве я пропадал целыми днями, и ни у кого голова обо мне не болела. А когда я возвращался, отец, да примет Всевышний его душу, кричал: «Чего тебя принесло, собачий сын?» Сидящий в центре Ханфас добавил:

— Значит, он не был уверен, что ты его сын!

Кофейня взорвалась от смеха. Кто-то похвалил Ханфаса за тонкое чувство юмора. Шафеи же направился домой. И когда он спросил жену, не вернулся ли Рифаа, женщину охватила тревога: «Я думала, он с тобой, в мастерской, как всегда». Она разнервничалась еще больше, когда муж сообщил ей, что и у Гаввада сегодня Рифаа не появлялся.

— Куда же он тогда делся? — спросила жена.

Послышался голос Ясмины, которая подзывала к окну торговца инжиром. Абда с сомнением посмотрела на Шафеи. Он покачал головой и сухо засмеялся.

— Такая, как эта, и избавляет от сомнений! — сказала Абда.

Только от отчаяния Шафеи пошел в дом Ясмины. Он постучал, и она открыла. Удивившись, она отступила назад.

— Вы?! — спросила она с торжествующим видом.

Мужчина отвел глаза от ее прозрачной рубашки и грустно спросил:

— Рифаа у тебя?

Ее удивление только возросло:

— Рифаа?!

Шафеи смутился. Она указала внутрь:

— Посмотри сам!

Шафеи повернулся, чтобы уйти.

— Что, сегодня он стал совершеннолетним? — бросила она ему вслед со смехом.