Я изумленно уставилась на него, недоумевая: неужели он тоже выскочил из лимузина и исключительно волею случая оказался в том же месте, где и я?

Я стоял перед окном, за окном начинался новый день, и теперь все в этом дне было хорошо.

Алекс прищурился, глядя на солнце.



— Не стоило мне затевать такую fais-dodo. Поднимать такую шумиху. Было бы лучше сделать все тихо, только ты и я, и больше никого. — Он повернулся ко мне. — Я подумал, что именно о такой свадьбе мечтает любая женщина. Я только забыл, что ты не любая.

— Я подумывала над тем, чтобы вообще ее отменить.

Три

Ну вот и призналась в открытую! Я съежилась, ожидая, что сейчас Алекс начнет кричать или вскочит и станет мне возражать.



— Почему? — негромко спросил он, и я пропала.

1

Я знала, что он думает о том, что произошло той ночью, когда мы разбили лагерь, но дело было не только в этом — и уж точно я его не винила: просто я оказалась не в том месте и не в то время. Проблемы были гораздо глубже. Я не знала, что его мучают кошмары. Я не знала, что ему пришлось перенести, чтобы выжить в одиночку. Я чувствовала, что Алекс Риверс, которого я знаю, — всего лишь вершина айсберга, что неожиданные течения и темные страсти скрываются где-то в глубине.

Книга, которую я перечитываю чаще всего в жизни, называется «Исповедь» святого Августина. Первый раз я прочел ее, когда мне было двадцать, и с тех пор читаю не реже, чем раз в год.

— Я ничего о тебе не знаю, — сказала я. — А если тот Алекс, который отдал мне половину своего завтрака и на пруду за гостиницей играл Марко Поло, — всего лишь твоя очередная роль?

Между нами повисло невысказанное подозрение: «А что, если настоящим Алекс был вчера ночью?»

Бывали, правда, тяжелые времена, когда толком почитать не удавалось. Но в основном – раз в год.

Алекс отвернулся.

Вы не читали? Попробуйте. Рядом со святым Августином новомодные прозаики отдыхают.

— Я думаю, следующая реплика: «В горе и радости». — Он встал и отвернулся от меня. — Я уже говорил, что свои чувства к тебе, Касси, я не играю, — продолжал он. — Я думаю, ты просто должна мне верить. А что касается остального, то, как и все, я вобрал в себя от многих людей. — Он повернулся ко мне и помог подняться. — Боюсь, одни были лучше, другие хуже.

В одном месте «Исповеди» Августин пишет о своем умершем друге. Дословно не помню, но звучит вроде бы так: «Мой друг был половиной меня. А я – половиной его. И когда друг умер, я боялся тоже умереть, чтобы друг мой не исчез совсем».

Я опустила глаза на свое красивое подвенечное платье, за которым Алекс послал на другой конец света. С одного бока кружевная кайма растянулась, а ряд бисера оторвался от корсажа и теперь свисал на юбке. На спине — полосы от красной земли, которые напоминали кровь на белом атласе. Я представила, как Алекс вживается в образ перед объективом камеры; как играет в стикбол по лужам с местными рахитичными детишками. Представила Алекса, который наклоняется ко мне ночью, клеймя меня собственным страхом.

Когда я прочел это первый раз, помню, фраза показалась мне фальшивой. То есть сказано-то, конечно, красиво… но о чем это?

— Кто ты? — спросила я.

Недавно я понял – о чем.

Он подарил мне улыбку, которая прорвалась через мою оборону, — амулет, который я могла бы носить до конца дня.

Я – не самый общительный парень на свете. В жизни у меня был всего один друг. Его звали Сергей Мыльник. Про него я и собираюсь вам рассказать.

— Просто человек, который ждал тебя всю жизнь, — ответил Алекс.

2

Он протянул мне руку, и я без колебаний бросилась к нему в объятия. Мы опоздали на собственную свадьбу. С каждым шагом к ожидающему нас лимузину мои опасения рассеивались. Я могла думать только о том, что люблю Алекса. Люблю так сильно, что даже становится больно.

Я учился вместе с ним в школе. Но дружить стал только в последнем, восьмом, классе. До этого мы довольно часто дрались. Помню, как-то решили подраться в школьном туалете. Туалет был облицован белым кафелем. Раунд закончился вничью: Мыльник порвал мне пионерский галстук, а я разбил ему бровь.

После восьмого класса из школы выперли нас обоих. Я, год поваляв дурака, пошел работать. А он в семнадцать лет женился на очень красивой девушке по имени Лена.

Лена была девушкой из приличной семьи. Ее папа работал во французском консульстве. Не знаю, кем. Разумеется, не дипломатом… может быть, электриком или что-нибудь в этом роде.

Глава 14

Алекс постарался так подгадать свое прибытие в международный аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы время вылета-прилета попадало на глубокую ночь, на два-три часа, когда у ворот и стойки регистрации багажа ошивались только самые стойкие журналисты. В день, когда мы вылетали из Кении, куда отправились на медовый месяц, Алекс разбудил меня, положив ладонь мне на щеку.

На свадьбу этот богатый папа смог подарить новобрачным такую диковинку, как видеомагнитофон. Еще родители купили молодоженам небольшую квартирку.

— Касси, дорогая, — растормошил он меня поцелуем. — Касси!

Лена была действительно красива. Она была старше Сережи на год. У нее были рыжие, апельсинового цвета, волосы. Я был бы не прочь и сам быть рядом с такой девушкой. Но она предпочитала моего друга Мыльника.

Это не странно. Сережа был очень симпатичным парнем. Таким, знаете… похожим на Билли Айдла. Пока мы учились в школе, даже учителя говорили ему об этом.

Я села и сразу заметила аккуратные стопки одежды, педантично выставленные в линию туфли Алекса и его туалетные принадлежности — все это ожидало, пока их уложат в чемодан. Никогда в жизни я не умела так, как Алекс, паковать вещи — настоящее открытие для меня, потому что раньше я считала, что у него на побегушках три-четыре человека, которые за него складывают вещи. Я протерла глаза.

Наш с ним криминальный дуэт никому не нравился. При этом про меня все говорили, что я сволочь, а про Мыльника: какая он все-таки обаятельная сволочь.

— Уже пора? — спросила я.

Женившись в семнадцать, уже к восемнадцати Мыльник развелся. Вместе с новорожденной Сергеевной рыжая Лена, рыдая, отправилась назад, к богатому папе.

— Одну минутку. — Алекс посмотрел в окно на исчезающую луну, окрасившую холмы Нгонга серебром. — Я должен тебе кое-что сказать, — признался он.

3

Я напряглась. Этого-то я и ожидала, разве нет? Удара под дых, осознания того, что я живу во лжи. «Сюрприз! — воскликнет он сейчас. — Все клятвы были пустым фарсом. А священник, проводивший церемонию, — просто актером». Я отвернулась, не желая, чтобы Алекс увидел, что я всегда ждала этих слов.

Я успел поработать продавцом спортивных велосипедов, потом поучился на курсах в университете, потом какое-то время я получал деньги за то, что числился грузчиком в магазине автозапчастей. Спустя еще год я уже работал закройщиком кож и мехов.

— Что бы ни произошло, когда мы вернемся, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. — Он взял мою руку и прижал к груди, где сильно и не спеша билось его сердце. — Это я. Что бы я ни говорил, как бы разительно ни отличалось мое поведение от виденного тобою раньше, — это все потому, что я должен быть тем, кем меня хотят видеть. Это все не по-настоящему. — Он нежно прижался губами к моим губам. — Вот что настоящее.

Контора была частная. Жалованье выдавали еженедельно. Это был большой плюс. В мои обязанности входило вырезание определенного вида деталей, а скорняки потом шили из них шапки и шубки.

От изумления я не знала, что сказать. Глаза Алекса стали цвета дождя. Он едва заметно поджал губы — человек, знающий его не настолько хорошо, как я, мог бы даже не обратить на это внимания. Под моей ладонью неистово колотилось его сердце.

Животные, из которых изготавливали теплые вещи, жили здесь же, при фабрике. Первое время я иногда откладывал инструменты и шел посмотреть на клетки.

Он был напуган. Он думал, что я вернусь домой, увижу, кто он есть на самом деле, и уйду от него. Алекс ни за что не хотел меня отпускать; он боялся, что я захочу уйти.

Самыми интересными животными были нутрии. Вы когда-нибудь видели нутрию? Это такая большая тупоносая крыса с толстенным кожаным хвостом, но при этом совсем не противная.

Но откуда Алексу было знать, что в последний раз, когда я была в Лос-Анджелесе, дни пролетали чередой, абсолютно похожие друг на друга. Откуда ему было знать, что моя кожа, казалось, пела, когда он ко мне прикасался; что я никогда не считала себя красавицей, пока не увидела себя его глазами. Он не знал, как знала это я, что являюсь противоядием его боли, а он успокаивает меня, как лечебный бальзам. Я улыбнулась и предложила утешение, которое, как я верила, было необходимо.

У нутрий ярко-оранжевые зубы. И руки – почти человеческие. С маленькими ноготками. Я брал пучок зелени, запихивал в клетку, а нутрия хватала их своими смешными ручками и жадно совала себе в рот. Перемалывала зелень своими оранжевыми зубами.

— Вот увидишь, — заверила я, — все будет хорошо.

Мне нравилось то, чем я занимался. В кожано-меховой конторе я проработал долго. Больше семи месяцев. Но потом, разумеется, ушел. Нигде и никогда я не работал дольше года.



Получив толстую пачку денег, я поехал не домой, а к Мыльнику.

Я уткнулась лицом в грудь Алекса, но даже с закрытыми глазами не могла отгородиться от более чем шестидесяти человек, которые теснились у служебных ворот аэропорта, пытаясь дотянуться до Алекса, выкрикнуть вопрос или сделать несколько снимков молодоженов. Я глубоко дышала, втягивая аромат мыла из гостиничного номера в Кении и теплый пряный запах, которым пропиталась кожа Алекса. Я буквально впилась пальцами ему в бок, и он обнял меня покрепче.

Купленная по поводу свадьбы квартирка располагалась на первом этаже. Чтобы попасть внутрь, нужно было постучать в окно и только потом, поднявшись по лестнице, позвонить в дверь. Если хозяин не хотел вас принимать, то звонить вы могли хоть до утра: Мыльник просто не реагировал.

— Еще десять минут, — прошептал он, проводя губами по моим волосам. — Еще десять минут, и я посажу тебя в машину.

Впрочем, видеть меня он был рад. На деньги, заляпанные кровью человекообразных нутрий, мы купили целый ящик сухого вина. К полуночи от него осталось меньше трети.

Я глубоко вздохнула и расправила плечи, намереваясь выглядеть так, как, по моему мнению, должна выглядеть жена Алекса Риверса: холодно и невозмутимо, а не как поникший цветок. Но, освободившись из защищающих объятий Алекса, я предоставила репортерам возможность впервые увидеть мое лицо. Засверкали фотовспышки, и единственное, что я видела, — танцующие пятна перед глазами. Алексу даже пришлось остановиться, иначе я рисковала упасть.

Мы пили вино прямо из горлышка, сидели в креслах, поставленных друг напротив друга, курили сигареты и марихуану, а слушали любимую мыльниковскую кассету: старый альбом группы The Cure «The Head On The Door».

— Когда вы поженились, Алекс?

Вина было много, а марихуаны мало. Меня это устраивало. На самом деле марихуану я не любил никогда. Курил ее только из солидарности и каждый раз ощущал лишь дурную депрессию. Больше не ощущал ничего. А после того как мне исполнилось двадцать, я и вообще перестал ее курить.

— Что в ней есть такого, чего нет в других?

Иногда в гости заглядывали странные типы. Люди без передних зубов, люди с загадочными татуировками, люди с глазами знатоков героина. Заходили и девушки. Одну из них хозяин увел в ванную, прихлебывая вино, в темпе сделал с ней секс и выгнал вон.

— Ей известно о вас и о Марти Леду?

Так прошло двое суток, а утром третьего дня мы сидели в грязном пивбаре, квартирующем на верхнем этаже прокопченного купчинского торгового центра.

Я недоуменно посмотрела на Алекса.

Снаружи капал дождик. Пиво уже не лезло в горло, и приходилось подталкивать его пальцем.

— Марти Леду? — переспросила я, улыбаясь.

На тот момент я встречался с красивой девушкой по имени Карина. Сейчас она работает моделью в Лондоне… а может, уже и не работает… ушла на пенсию… вы же в курсе: модели старятся быстро.

Алекс застонал.

Тогда ни о каком Лондоне речь еще не шла. Карина училась в школе. Ее карьера модели только-только начиналась. Пройдя суровый кастинг, Карина вела юношеское ток-шоу на телевидении и снималась в смешных кустарных рекламках.

— Даже не спрашивай, — попросил он.

Она действительно была очень красивой. Из скорняжной конторы я уволился только ради того, чтобы, получив расчет, свозить Карину в Крым. У меня даже были куплены авиабилеты.

Я как раз сумела сфокусировать зрение, чтобы успеть увидеть, что один из журналистов перегнулся через фиолетовую заградительную веревку и указал на мой живот.

Я рассказал об этом Мыльнику. Он сказал, что никогда не был в Крыму. Да и вообще на юге… там, где море.

— Стоит ли в скором будущем ожидать маленьких Риверсов?

– В чем проблема? Поехали с нами.

Алекс среагировал настолько быстро, что даже фотоаппараты не успели зафиксировать то, как он рванулся к журналисту и схватил его за ворот рубашки. Я протянула руку к Алексу, собираясь защитить репортера, задавшего совершенно невинный вопрос. Но не успела ничего сказать, как мимо меня промчалась гора, за которой клубилось облако тяжелых цветочных духов и копна начесанных волос. Женщина оттолкнула моего мужа от репортера и буквально прилипла к Алексу, обхватив его одной рукой за талию. Потом подошла и обняла меня тоже.

– Да, ну. Ты с ней станешь спариваться, как кролик. А я?

— Веди себя любезно, Алекс, — пробормотала она, — или скоро тебе не дадут играть.

Мы помолчали. Купили себе еще по пиву. По осточертевшему, многократно разбавленному отечественному пиву в больших кружках.

Алекс испепелил ее взглядом, но ему все же удалось выдавить улыбку для любопытной толпы.

Когда оно было допито, я уже понимал, что Карине не светит покинуть мокрый Петербург. В Крым я полетел со своим другом Сергеем Мыльником.

— Я думал, ты разошлешь пресс-релиз, Микаэла, — процедил он сквозь зубы, — а не пригласительные.

4

Женщина закатила глаза.

Собрались быстро. Я взял деньги, а Сережа – чистую футболку и несколько аудиокассет.

— Разве я виновата, что ты популярен, как Бог? — Она подмигнула мне. — Поскольку Алекс, кажется, не собирается удостоить меня чести знакомства с тобой, я Микаэла Сноу. Я отвечаю у Алекса за связи с общественностью. Хотя из того, что произошло, ты, наверное, понимаешь, что Алекс не очень-то умеет расположить к себе общественность. — Она вновь перенесла внимание на Алекса. — К твоему сведению, я разослала твои пресс-релизы. Но ты не можешь не признать, что свадьба самого знаменитого в Америке холостяка с антропологом должна вызвать определенный интерес. У таблоидов благодаря тебе знаменательный день — у Джона в машине лежит по экземпляру на случай, если ты захочешь посмеяться. — Она взглянула на меня. — По сведениям «Стар», ты марсианская королева, которая заарканила Алекса внеземной любовью. — Микаэла легонько подтолкнула Алекса. — Иди! — велела она. — Чем скорее ты ответишь на вопросы, тем быстрее все закончится.

Я сразу предупредил, что тратить на него свои деньги не собираюсь. Поэтому парень сходил к знакомому и продал ему ультрамодные брюки Bugle-Boy. Теперь мы были готовы.

Я смотрела, как Алекс направился к журналистам и камерам, слышала жужжание включенных диктофонов, которые с нетерпением ожидали Великой новости. Микаэла обняла меня за плечи.

Помимо Мыльника поехать в Крым вызвались еще два знакомых купчинских негодяя. Денег у них было немного. Зато один взял с собой плеер, и всю дорогу мы по очереди слушали The Cure.

— Скоро привыкнешь, — успокоила она.

Это был октябрь. Это был октябрь последней осени Советского Союза. Билеты из Северной столицы в веселую, заросшую пальмами Ялту стоили копейки, и все равно никто не желал туда лететь.

Я сомневалась. Я не понимала, почему эти люди встали среди ночи, чтобы задать вопросы и сделать пометки о том, что их совершенно не касалось. Неожиданно мне захотелось вернуться в свой пыльный кабинет в университете, где я могла сидеть целыми днями, и ко мне даже студенты не заглядывали, и телефон не звонил. Где я была одной из многих. Я испугалась самой мысли о том, что, став женой Алекса, буду вынуждена ездить по проселочным дорогам, носить темные очки и позволять другим выполнять мои указания. Алекс мог до конца моей жизни быть моим, но моя жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, — это цена, которую я вынуждена буду заплатить.

Я дозвонился до аэропорта, заказал четыре билета, узнал, что регистрация на рейс начинается через сорок минут и засуетился. Выйдя на обочину оживленного хайвея, мы, все вчетвером, начали махать руками проезжающим автомобилям и объяснять водителям, что опаздываем на самолет.

Алекс работал на камеру. Он выглядел именно так, как тогда, когда мы были в постели; он смотрел теми же блестящими глазами и лениво улыбался черным линзам и затворам фотообъективов, которые уставились на него.

– Здорово опаздываете?

— Самое, черт возьми, горячее место, где мне довелось бывать, — сказал Алекс в ответ на вопрос о Танзании. Он обвел меня взглядом с ног до головы, и я зарделась. — Конечно, одни дни бывали жарче других.

– Ага!

— Познакомьте нас, Алекс! — выкрикнул кто-то.

– Заплатите побольше?

А второй голос добавил:

– Говно вопрос!

— Вы официально женаты?

Водитель достал из багажника милицейскую мигалку, привинтил ее к крыше своего драндулета и нажал на педаль газа обеими ногами. Через минуту мы были в аэропорту. А еще через три часа мы смотрели на черное ночное Черное море.

Алекс засмеялся и направился ко мне.

Мыльник бросал в море докуренные сигареты и говорил, что, вот ведь, блин, никогда его раньше не видел, а оно, оказывается, вот какое.

— Если вы об этом, то церемонию бракосочетания проводил не вождь зулусов. Вам придется поверить мне на слово, потому что свидетельство о браке уже отослано на хранение моему адвокату. — Он взял меня за руку. — Позвольте представить вам мою жену, Кассандру Барретт-Риверс.

5

Снова защелкали фотоаппараты, но сейчас я была к этому готова. Я улыбалась, не зная точно, как по этикету подобает вести себя в три часа утра на импровизированной пресс-конференции. Меня начали засыпать вопросами, одно слово цеплялось за другое:

Едва приехав, мы тут же напились в ресторане, расположенном на последнем этаже девятиэтажного крымского небоскребика. Ресторан был пуст. Столы были покрыты хрустящими скатертями, похожими на простыни в морге.

— Как вы познакомились?

— Вы его поклонница?

В восемь вечера начиналась живая музыка, но поскольку посетителей в ресторане не было, то в десять минут девятого музыка заканчивалась, и опять наступала тишина.

— Он хороший любовник?

Первые два дня все было ОК. У нас действительно было много денег. Нас было четверо двадцатилетних кобелей, и мы были, наверное, единственными туристами в этой серой осенней Ялте.

Алекс наклонился ко мне.

Дни заканчивались вечерами, вспомнить которые наутро было невозможно, и это было хорошо. Только один раз мы с Мыльником провели вечер в относительно вменяемом состоянии. То есть выпито, конечно, было немало, но сознания никто не терял.

— Сейчас я тебя поцелую, — прошептал он. — Поверни голову направо.

Мы сидели на набережной. Она была пустой и темной. Не знаю, с чего, но я спросил Сережу о смерти. Боится ли он ее? Думает ли о ней?

Я недоуменно уставилась на него, не понимая, почему он дает мне указания о том, что до настоящего момента у нас получалось естественно.

– Не-а. Не думаю.

— Зачем? — удивилась я.

– Вообще?

Алекс улыбнулся, делая вид, что уткнулся носом мне в ухо.

– Ты, что ли, думаешь?

— Потому что тогда я буду на переднем плане, — объяснил он. — Реклама для меня намного важнее, чем для тебя.

– Да нет. Просто так спросил.

Он повернул меня к камерам таким образом, чтобы были видны наши профили и то, как его руки обнимают меня за плечи.

Действительно не знаю, с чего я завел этот разговор. Но, сидя на неосвещенной ялтинской набережной, поплевывая в Черное море и куря вонючую болгарскую сигарету, я предложил своему другу сделку. Договор о взаимопомощи.

— Это ваша последняя возможность сделать фотографии, — сказал он репортерам. — Вы забыли, что у меня до сих пор медовый месяц?

– Понятия не имею, когда я умру. Не знаю, что там… ТАМ, you know?.. Возможно, там ничего нет, но если все-таки есть, то хотелось бы подстраховаться.

Алекс склонился надо мной, и я увидела, как дрогнули его губы, почти беззвучно произнеся два слова, прежде чем прильнуть к моим губам: «Будь смелой».

Мыльник на меня покосился. Думаю, что все это интересовало его в тот момент не очень сильно.

Я закрыла глаза, обняла Алекса за шею, крепко прижала к себе и сделала вид, что не слышу аплодисментов. Когда он отстранился, я прищурилась, недоумевая, зачем он приподнял меня с земли и почему его нога скользнула у меня между ног.

– Короче, суть в следующем. Если умрешь первым, то ты меня подстрахуешь. Ну, там, помолишься за меня, если будет шанс. Что-нибудь в этом роде. А если первым умру я, то сам за тебя похлопочу. И тот, кто умирает первым, постарается встретить того, кто умирает вторым… ну, если, конечно, получится… Договорились?

— Отлично, — прошептал он, уводя меня от журналистов. — Даже Хепберн не сыграла бы лучше.

– Договорились.

Я молча повернулась к нему. Неужели он думал, я играю?

Вряд ли он запомнил тот разговор. А я вот помню его до сих пор.

Микаэла тараторила перечень того, чему Алекс обязан уделить внимание и что до утра ждать не могло. Я на деревянных ногах шла рядом с ними, неся перед собой, словно щит, свою большую полосатую сумку.

6

Журналисты взвалили на плечи свои вещи, взяли куртки и ушли, уводя за собой операторов и фотографов. Мне казалось, что сейчас, когда Алекс попросил всех уйти, аэропорт опустел. Мы шли по тихим коридорам за Микаэлой к машине, которая отвезет меня в дом, где я раньше никогда не была.

На пятый день пребывания в Ялте в затылок начала дышать бедность. Компаньоны с плеером уже пожали нам руки и уехали назад в Петербург, да и у нас тоже были билеты на поезд. Но где раздобыть денег, столь необходимых, чтобы купить алкоголь, который мы станем пить в поезде?

Только потому, что Микаэла была вдвое толще обычных людей, я не сразу заметила фигуру, стоящую прямо на нашем пути. Офелия не сдвинулась с места, не желая отдавать ни пяди и глядя не на меня, а на знаменитость, идущую рядом со мной.

План разработали быстро. Компаньонам предстояло не меньше чем пару дней ехать по железной дороге. Все это время они будут отрезаны от телефона и прочих средств связи. Так что я позвонил маме одного из уехавших товарищей, сказал, что тот сломал ногу и попросил прислать деньжат.

Я не позвонила подруге и не рассказала, что выхожу замуж, потому что чувствовала себя виноватой в том, что не могу пригласить ее на свадьбу, и решила, что поставлю ее в известность о уже свершившемся факте. Когда я наспех писала телеграмму для курьера из «Вестерн Юнион», то представляла, как расширятся ее глаза, а губы изогнутся в идеальную улыбку. Мне хотелось рассказать Офелии, что на первый ужин с Алексом Риверсом я надела ее черное платье, и о том, как он снимал с меня лифчик, который она мне одолжила. Вместо этого я остановилась на сухой констатации: «ВЫШЛА ЗАМУЖ АЛЕКСА РИВЕРСА ТЧК ДОМОЙ 14 НОЯБРЯ ТЧК ПОРАДУЙСЯ МЕНЯ».

Мама перепугалась и выслала довольно приличную сумму. Выслала она их телеграфом, так что через два часа деньги можно было получать. Вернее, нельзя было получать: мама прислала их на имя сына.

Я ожидала, что Офелия своим поведением оправдает все истории, которые я рассказывала о ней Алексу, и совершит что-нибудь вопиющее. Зная ее, я допускала, что она может обнять его и начать безудержно целовать, решив, что это ее единственный шанс. Может умолять Алекса устроить ей встречу с его агентом и унижаться до тех пор, пока он не даст ей небольшую роль в одном из своих фильмов. Я говорила Алексу, что, когда дело касается кино, у Офелии нет ни стыда ни совести.

Я, было, растерялся, но Мыльник сказал, что это не проблема. Он сходил в местную милицию и заявил, что на пляже у него украден паспорт. Милиционеры выписали Сереже справочку-дубликат. Представился он им тем самым именем, на которое были присланы деньги, так что все продолжалось, все было отлично, и нам удавалось не трезветь все те несколько суток, пока поезд тащился на север.

Но Офелия стояла совершенно спокойно, даже со мной не поздоровалась. Она не отрываясь смотрела на Алекса, но не как на безупречного, обожаемого героя, как я ожидала, а словно оценивая его. Я зарделась от гордости: она первая, кто усомнился, достаточно ли Алекс Риверс хорош для меня, а не наоборот!

Ничего, что Ялта была холодная и искупаться в море нам так и не удалось.

Я вырвалась из объятий Алекса, подбежала к Офелии и крепко ее обняла.

Все равно это была отличная поездка.

— Я так рада тебя видеть! — воскликнула я, держа ее за руки.

7

Офелия, словно онемев, не сводила глаз с Алекса. Я улыбнулась: когда она узнает Алекса как моего мужа, а не кинознаменитость, мы будем вспоминать об этом и смеяться.

По статистике, с медицинской точки зрения, 70 % взрослых русских мужчин являются алкоголиками. Если вы не понимаете, что такое 70 %, то объясню: двое мужчин из трех.

Но она продолжала стоять молча. Я почувствовала, как между моим мужем и подругой возникло напряжение, которое сгустило воздух настолько, что мне стало страшно. За десять лет нашего знакомства я ее такой никогда не видела. Я искала хотя бы намек на ту женщину, которая потеряла временную работу секретарши, когда на спор с коллегой стянула блузку и отксерокопировала свою грудь; женщину, которая нарисовала на теле кетчупом бикини и в таком виде отправилась на кастинг в надежде шокировать режиссера, который искал героиню для съемок в рекламе «Ханта». Офелия, с которой я жила, не знала слова «уравновешенный» и никогда ничего не боялась.

Алкоголизм всегда начинается весело. Например, с того, что со школьным другом ты уезжаешь в Ялту и денег хватает на то, чтобы дважды в день твой член облизывала новая украинская девчонка. Правда, заканчивается все совсем не так весело.

Офелия опустила взгляд на мою шею, и я поняла, почему она молчит. Под тщательно наложенным гримом она разглядела то, что не увидел ни один из репортеров, — желтеющие следы пальцев, которые до сих пор окаймляли мою шею. Не желая, чтобы она неверно все истолковала, я прижалась к Алексу.

После того раза в Ялте я был всего однажды. Несколько лет назад съездил с подружкой. Я не хотел ехать: был уже, хватит. Но все равно поехал.

— Это Алекс Риверс, — негромко представила я. — Алекс, это Офелия Фокс, моя соседка по комнате.

Пил я четвертый месяц подряд. С Нового года до самого конца апреля. Если бы нашлись желающие увезти меня не в Ялту, а на Колыму, то я съездил бы и туда.

Алекс повернулся к Офелии со своей обезоруживающей улыбкой.

На вокзал в СПб я прибыл настолько пьяным, что помню, громко беседовал с бронзовым Петром Первым, выставленным в зале ожидания. Петр косился и трусливо помалкивал.

— Бывшая соседка по комнате, — поправил он, протягивая руку.

Офелия холодно пожала его ладонь, а потом повернулась ко мне и прошептала то, что услышала только я.

Всю дорогу до украинского Крыма я продолжал пить. Подружке было за меня стыдно. Иногда она делала вид, что едет вовсе и не со мной, а иногда визгливо орала. Требовала успокоиться.

— Я бы так не спешила, — пробормотала она.

Успокоиться, не пить, вести себя как человек было для меня не проще, чем вести себя как птица и, махая руками, летать вокруг вагона.



В Ялту мы приехали рано с утра. Я с удивлением заметил, что, оказывается, с собой у подружки был большой солнечный зонтик. Она говорила, что еще в Петербурге я помогал вносить этот зонтик в вагон, но я абсолютно этого не помнил.

Какое-то время я отсыпался. Потом выполз за порог арендованной квартиры, выпил пива, прогулялся по ялтинскому бульвару.

Офелия ничего не сказала о синяках. Да и что было говорить? Правда заключалась в том, что ее заранее терзали сомнения, и еще до того, как приземлился наш самолет, у нее уже сложилось свое видение происходящего. Все было просто: Офелия полагала, что Алекс собирается меня отвратительно подставить, в противном случае зачем бы он стал настаивать на том, чтобы жениться на мне посреди пустыни, вместо того чтобы устроить пышную голливудскую свадьбу, которую запомнили бы на много лет?

Вон там мы десять лет назад сидели в уличном кафе. Вот тут на второй день по приезде познакомились с двумя смешливыми крымчанками. У девушек были крашеные шевелюрки и круглые сисечки…

— Знаешь, — прошипела она, когда Алекс с Джоном отстали, чтобы забрать багаж, — я видела тот поцелуй на камеру. Он выставил себя на передний план, Касси. А всем известно, что в камеру должна смотреть женщина.

Теперь все было иным: мне уже исполнилось двадцать девять, а Мыльник к этому времени уже умер.

Я засмеялась. Из всех присутствующих при этой сцене, скорее всего, Офелия единственная, кто обратил на это внимание.

8

— А как же все те звезды, которые сбегают в Вегас? — возразила я. — Господи, только представь, что все эти журналисты явились в аэропорт в три часа ночи, чтобы посмотреть, как я выгляжу! Только представь! Разве удалось бы устроить маленькую закрытую свадьбу здесь?

Я жил своей жизнью. А он своей. Мне казалось, что наши жизни здорово отличаются.

Офелия ткнула меня пальцем в грудь.

Медленно, но верно я становился лучшим газетным репортером Северной столицы. Он просто пил и употреблял hard наркотики.

— Вот об этом я и говорю! — заявила она и возмущенно закатила глаза. — Это должна была быть не маленькая закрытая свадьба. Это должно было стать медийным фурором. Каждая женщина в этой стране хочет знать, на ком женился Алекс Риверс. Тогда почему он устраивает церемонию в чертовой Танзании, а потом тайком, среди ночи, пробирается в аэропорт, как будто не хочет, чтобы его кто-нибудь видел?

Из карьерных соображений иногда мне приходилось нацеплять галстук, но я знал: тылы прикрыты. В окраинных купчинских гетто живет мой друг, свободный настолько, что даже не слышал о такой штуке, как карьера.

Он был тем, кем я мог стать: live fast, die young. Но, к счастью, не стал. Я был уверен, что иду в гору, а он сползает вниз. Мне было приятно, что этот парень был стопроцентным панком, и еще приятнее – что панк все-таки он, а не я.

— Может быть, потому что он любит меня? — возразила я. — Меньше всего мне бы хотелось участвовать в помпезной церемонии на студийной съемочной площадке.

Я пил не меньше, чем он. Может быть, даже больше. Но я пил дорогие напитки и делал это в компании светских львов. Я верил, что разница между нами существенна.

Офелия покачала головой.

Чем дальше, тем сильнее я боялся стать точно таким же, как мой друг. Виделись мы редко. Последний раз – месяца за два до того, как он умер.

— Но так это не делается. Только не в Голливуде. Это неправильно.

9

Она смерила меня взглядом из-под опущенных ресниц, и я неожиданно поняла, что в происходящем для Офелии было не так: в естественном порядке вещей в киноиндустрии Алексу Риверсу подходила бы женщина яркая, сногсшибательная, во всей красе; женщина, которая интуитивно понимает, что поцелуй — это еще и возможность сделать отличный снимок. Алекс Риверс должен был бы жениться на такой, как Офелия.

Получилось так, что я заночевал в чужой квартире, которая располагалась всего за пару кварталов от мыльниковской, и, проснувшись с утра, подумал: почему бы не зайти к старому другу?

Раньше у меня никогда не было того, что хотела иметь Офелия. Когда мы куда-нибудь ходили, в ее сторону поворачивались все головы, за ее спиной перешептывались. Если хотите, я была фоном для ее красоты.

Как и положено, сперва я постучал в окно и только потом позвонил в дверь. Не открывал он долго. Я начал думать, что, может быть, мне отказано в посещении. Но оказалось, что Мыльник просто спал.

Пока мы ждали, что Алекс и Джон принесут наш багаж, я видела, как Офелия шарит взглядом по другим машинам и лимузинам, надеясь увидеть того, кто узнал бы машину знаменитости, а заодно не сводил бы глаз и с нее. Вероятно, впервые находясь рядом со мной, она не являлась центром внимания, и что самое главное — уже никогда не будет.

– О! Привет! Деньги есть?

Я прошел, не разуваясь, дошагал до кресла и закурил. Кресла, как и десять лет назад, стояли друг напротив друга. Только The Cure Мыльник давно уже не слушал.

Я неверно истолковала реакцию Офелии на Алекса. Она оценивала его. Да, следы синяков на моей шее сбили ее с толку, но изначально ее протест был вызван его выбором. Офелия не намеренно с пренебрежением относилась ко мне — так глубоко она над этим не задумывалась. Она просто не могла понять, как человек, который мог бы иметь яркую жар-птицу, выбрал простую пичужку.

– Деньги, говорю, есть?

Я сжала кулаки. Казалось, мир перевернулся с ног на голову. Офелия, которую я считала своей лучшей подругой, ревниво выискивает недостатки в моем браке. Алекс, который в моем представлении был поверхностным, самодовольным человеком, страдающим манией величия, защищал меня, поверял мне свои тайны и настолько слился с моим сердцем, что отпустить его означало бы погубить свое.

– Нет.

Как будто прочитав мои мысли, Алекс и Джон шагнули в розовую предрассветную дымку, каждый нес по чемодану. Глаза Алекса метнулись к лимузину. Он встретился со мной взглядом, и его плечи расслабились. Он искал именно меня.

– Совсем нет?

Я не сводила глаз с Алекса, пока отвечала Офелии.

У меня действительно не было денег. Накануне я напился за чужой счет, и теперь даже до метро мне предстояло идти пешком.

— В этом нет ничего неправильного, — негромко сказала я. — И он не такой, как ты думаешь. — Я оглянулась, чтобы увидеть ее реакцию. — У нас много общего, — добавила я.

– Совсем нет.

— Надеюсь, — ответила Офелия. Она протянула руку и коснулась исчезающих отметин на моей шее, которые, она знала, я не захочу обсуждать. — Ты только что окунулась в совершенно новый мир, и здесь, кроме него, ты никого не знаешь.

– Повторяю последний раз: совсем-совсем? Может, все-таки есть?



Я порылся в карманах. В карманах брякала мелочь. В общей сложности меньше четверти доллара.

Поместье Алекса в Бель-Эйр растянулось почти на пять гектаров и выглядело точно так же, как плантации, которые я мысленно себе рисовала, когда мама рассказывала мне о своем детстве на юге. Мы приехали туда почти в пять часов утра. Когда машина свернула на длинную, усыпанную гравием подъездную дорожку, я заерзала у Алекса на плече, жалея, что мама не видит, где я оказалась.

– Вот. Это все.

Этот дом совсем не был похож на дома большинства актеров в Лос-Анджелесе. Роскошь Золотого века в Голливуде уступала место скромности просто потому, что она давала знаменитостям возможность хотя бы в какой-то мере побыть в одиночестве. Но Алекс, который вырос в вагончике, мечтал о чем-то подобном. В горле встал комок, когда я поняла, что Алекс, который так дорожил своим уединением, готов был променять его на богатство, которого ему не хватало в детстве. Я на секунду задумалась: сработала ли уловка? Смог ли его публичный образ стереть детские воспоминания?

– Ха! А ты говоришь – нету! Ща все будет!

Хотя стояло раннее утро, у дома царила суета. Садовник подрезал живую изгородь, которая тянулась вдоль всего левого крыла, а от одного из небольших белых строений на заднем дворе тонкой струйкой поднимался дымок.

Отобрав у меня мелочь, Мыльник исчез. Я успел выкурить еще сигарету. Вернулся он с бутылкой из-под «Фанты» и парой молодых людей: тощим юношей и девушкой – тоже очень тощей.

Девушка вымыла всем по стакану.

— Ну, что скажешь? — спросил Алекс.

– Что это?

Я затаила дыхание.

– Ты не в курсе? Это «Льдинка».

— Внушительный дом, — ответила я.

– Это пьют?

Я никогда в жизни не видела таких домов и поняла, что костьми лягу, но не позволю Алексу увидеть крошечную квартирку, которую мы снимали с Офелией, чтобы не сгореть со стыда.

– Еще как пьют! Отличный напиток!

Алекс помог мне выбраться из машины.

Тощий мыльниковский собутыльник рассказал, что вообще-то напиток предназначен для мытья то ли окон, то ли автомобилей. Но за два подъезда отсюда живет дядя Гурам, который в промышленных масштабах разбавляет «Льдинку» водой и фасует в такие вот бутылочки.

— Позже я проведу для тебя подробную экскурсию, — пообещал он. — Мне кажется, сейчас тебе больше всего хочется прилечь на мягкий матрас.

– Слушайте, вы серьезно? Станете это пить?

Я улыбнулась при одной мысли о матрасе: мы с Алексом ютились под одеялом на кровати, где и одному было тесно. Я поднялась за ним по мраморным ступеням и улыбнулась Джону, который открыл нам дверь.

– А ты не станешь?

— Прошу сюда, миссис Риверс, — сказал он, и я зарделась.

– Разумеется, нет.

Алекс протиснулся мимо Джона и подтолкнул меня к сияющей винтовой лестнице, которая могла бы служить декорацией для «Унесенных ветром».

– Хорошо. Не пей. А мы выпьем. Правда, Наташа?

— Всем остальным я представлю тебя позже, — сказал он. — Они очень хотят с тобой познакомиться.

Наташа кивнула. Она-то, конечно, выпьет. Дядя Гурам разбавляет жидкость в нужных пропорциях. Он заботится о клиентуре и никогда не забывает капнуть в бутылочку немного уксуса, снижающего риск ослепнуть от первого же глотка. Так что почему бы не выпить?

«Что же, — подумала я, — им обо мне рассказали?» Но не успела ничего сказать, как Алекс открыл дверь в овальную гостиную, где пахло свежестью и лимонами. Он закрыл огромное эркерное окно, и кружевные занавески перестали развеваться на ветру.

В качестве закуски тощий принес с собой сладкий болгарский перчик. Его разрубили на восемнадцать частей, и вечеринка началась.

— А это спальня, — сказал он.

10

Раз в десять минут Наташа спрашивала у молодых людей, который час?

Я огляделась.

– Десять.

— Здесь нет кровати.

– Десять вечера?

Алекс засмеялся, указывая на дверь, которую я раньше не заметила, замаскированную обоями с голубыми и белыми полосами.

– Десять утра.

— Сюда.

– Понятно. Выпьем еще?

Мне еще никогда не доводилось видеть такой огромной кровати, установленной на маленьком помосте и застланной большим пуховым одеялом. Я присела на краешек, пробуя матрас, а потом открыла сумку, с которой не расставалась с тех пор, как мы покинули Кению, и достала вещи, которые всегда брала с собой в самолет: зубную щетку, туалетные принадлежности, сменную футболку. В футболку была завернута банка со снегом, который Алекс привез мне в Танзанию, — я боялась, что она может разбиться в багажном отделении. Я поставила ее на мраморный комод с зеркалом, рядом с щеткой Алекса и толстой стопкой сценариев.

– Выпьем!

Алекс обнял меня сзади и стянул через голову рубашку.

– А теперь сколько времени?

— Добро пожаловать домой! — сказал он.

– А теперь семь минут одиннадцатого.

Я обернулась в его объятиях.

– Вечера?

— Спасибо.

– Утра.

Я позволила ему расстегнуть на мне льняные брюки, снять туфли и уложить меня в постель. И закуталась в уютное стеганое одеяло, ожидая, пока Алекс тоже ляжет.