— Неправда! — закричал Лешка, схватил пояс и выбежал на улицу.

В словах дядьки была и правда — слава погибшего на войне отца не имела никаких очевидных следов, но это была мелкая дядькина правда.

Лешка чувствовал, знал, что есть другая — настоящая, большая правда, но не умел облечь ее в слова и, размазывая по щекам злые слезы, сжимал кулаки и с ненавистью повторял:

— Ж-жаба! Ух, Жаба проклятая!

Митька вышел из своей калитки, увидел Лешку и подошел:

— Уезжаешь все-таки?

Закончив дело, я отослала Волузиана. Потом мы ушли наверх.

Лешка кивнул и, прерывисто вздохнув, протянул Митьке \"Таинственный остров\":

— Ладно, — устало вздохнула я, — моему величеству пора домой.

И тут из-за угла буквально вылетела Шайа:

— Вот вы где! А я-то вас ищу-ищу.

— Я исчезаю. Хватит с меня.

Она смутилась.

Прибыл принц Лейт. Он ожидает вас.

— Кто?.. Ой-ей-ей…

Сын королевы Рябиновых земель. Милый, смышленый парень. Мы познакомились на вечеринке у Майвенн.

— Что ему нужно?

Когда вы уехали в прошлый раз, я послала всех, кто может чувствовать металлы, искать залежи меди. Нашли очень много… Но возникли проблемы с добычей руды. Мы над этим работаем. Я объявила, что королевство начинает торговать медью. Лейт прибыл вести переговоры от имени матери.

— Однако, — сказала я, — вы, ребята, скоры на руку.

— На. На память.

Шайа скривилась.

— Нельзя забывать и о вашем приглашении. Принц его точно помнит. Возможно, переговоры — просто предлог.

— А учиться ты там будешь? — спросил Митька, запихивая книгу за пояс.

Ну и ладно. Все равно я ничегошеньки не смыслю в торговле.

— Не знаю.

Интересно, сколько сейчас времени? Часы я не ношу, сотовый остался в Тусоне. Что-то я тут задержалась…

— А я бы… знаешь?.. Я бы убежал от такого дядьки. Убежал, и все!

— Я поговорю с ним. Недолго.

— Да, убежишь — и пропадешь.

Судя по виду Шайи, у нее от сердца отлегло. Боялась, что я сбегу. Не зря, кстати. Пока мы шли к залу, где ожидал аудиенции Лейт, она оглядела меня и спросила:

— Ха! Пропадали такие! У нас знаешь как государство о детях заботится?

— Не хотите помыться и переодеться?

Лешка кивнул — учительница много рассказывала об этом. Однако государство — это было что-то очень большое, далекое, здесь же были заведующий хозяйством в галифе, усатая тетка из гороно, а им до Лешки не было никакого дела. Нет, видно, надо ехать с дядькой.

Одежда моя измялась, в волосах, наверное, еще торчали травинки.

— Нет. Чем менее привлекательной я ему покажусь, тем лучше.

— Ну, тогда будь здоров! — сказал Митька и протянул руку.

К несчастью, уловка не подействовала. Когда мы пошли в зал, Лейт вскочил, сияя от восторга:

Лешка тоже протянул руку, и их напряженные, словно деревянные ладошки соприкоснулись. Они никогда не подавали друг другу руки, и теперь оба немного смутились, будто они, как девчонки, поцеловались.

— Ваше величество! Какая радость видеть вас снова!

Митька сунул руки в карманы и, поддавая ногой ледышки, ушел, а.

Он склонился в полупоклоне и поцеловал мне руку.

Лешка стоял и смотрел ему вслед, пока тетя Лида не позвала его.

— Вы, как всегда, великолепны.

В вагоне тетя Лида и дядька сели возле столика, Лешке место досталось с краю. Он вышел в коридор. За окном проплыл вокзал, тяжело отгрохотал мост, растянувшийся над замерзщим, торосистым Доном. За клочьями дыма и пара, за взвихренной пылью отлетало назад, в лиловую дымку, все, что Лешка знал и что было ему дорого: дом, школа, ребята.

Да… для поклонника стиля гранж[5].

Больше он никогда уже не увидит Митьку, не пойдет с ним на Дон рыбалить, а Лешка так и не поймал еще за свою жизнь ни одного сазанчика, даже самого маленького… Покачиваясь и стуча колесами на стыках рельсов, вагон уносил Лешку в наступающие сумерки, в будущее, о котором было известно только то, что в нем будет дядя Троша, и, значит, ничего хорошего Лешку там не ожидало.

— Надеюсь, мой неожиданный визит не нарушил ваши планы. Когда мать услышала о ваших находках, она не захотела упускать шанс.

— Разумеется, — сказала я, отнимая руку. — Нет проблем.

В купе дядя Троша с хрустом разламывал руками вареную курицу и раскладывал на газете — он и тетя Лида готовились закусывать. А Лешка все стоял у окна, прижавшись лбом и носом к стеклу и держась за отцовский пояс, надетый на голое тело под рубашку. За окном мелькали шеренги подстриженных кустов, щиты, так и не дождавшиеся снега. Потом в вагоне вспыхнул свет. Окно сразу стало черным, и в этой черноте исчезли кусты, щиты и первые робкие звезды.

2

Уютная гостиная особо не изменилась со времен Эзона: тяжелые гобелены на стенах, много бархата, темные цвета. Придворные подождали, пока я сяду на плюшевый диван, и тоже расположились кто где. Я постаралась занять как можно больше места, чтобы Лейт не вздумал примоститься рядом. Он и так сиял от счастья и даже немного расстроился, когда Шайа начала разговор:

Вопреки ожиданиям дяди Троши, в Краснодаре не зажились. Он устроился снабженцем в контору, ходил, заложив руки за спину, и удовлетворенно потирал большими пальцами указательные, но не успел.

— Итак, ваша светлость, давайте обсудим детали обмена нашей меди на вашу пшеницу.

Лешка поступить в школу, как дядю Трошу уволили. Он долго ругал начальника отдела кадров, вздумавшего запрашивать о нем Ростов, безуспешно пробовал устроиться в других местах и наконец решил уехать в Армавир.

Говорили они долго. Все это до жути напоминало скучнейшую экономическую настольную стратегию, в которую меня заставляла играть мама. Обсуждались тонкости вопросов, в которых я не вполне разбиралась, так что я задумалась о своем: о работе, таинственных демонах, пропавших девушках… и, конечно, о Кийо.

— Ничего, мы еще себя покажем! Теперь на периферии лучше, - утешал себя дядя Троша. — Начальства там меньше, а дураков больше. На периферии теперь только и жизнь…

Лейт и Шайа наконец договорились. Судя по лицу советницы, наши победили. Шайа вежливо кивнула мне и поднялась, прижимая к груди какие-то бумаги.

Должно быть, дураков в Армавире оказалось меньше, чем рассчитывал дядя Троша, так как вскоре пришлось уехать и оттуда.

— С вашего позволения, я приведу документы в надлежащий вид, чтобы принц мог подписать их перед отъездом.

В конце мая они оказались в Батуми.

Найти комнату в городе не удалось, и они обосновались в поселке.

Так. Теперь пора мне развлекать Лейта. Но о чем с ним разговаривать? Точно не об американской политике или реалити-шоу. Наконец с грехом пополам я выдавила:

Махинджаури. Небольшая комната была пустой, голоса звучали в ней гулко, словно в бочке. В единственное окно лезли ветки незнакомого.

— Благодарю за помощь. В торговле.

Лешке дерева с темно-зелеными лакированными листьями, за стеной рокотало море. В школу Лешка не ходил — где уж было учиться при таких переездах! И, пока дядя Троша, как он говорил, \"разнюхивал обстановку\", Лешка болтался без дела.

Он ухмыльнулся.

— Нам это так же выгодно, как и вам. Может, даже больше.

Здесь ему не нравилось. Совсем близко, за окраинными домами, земля вставала дыбом и утыкалась в небо темными от зелени, почти черными горами. Угрюмая чернота их все время была затянута серой клубящейся пеленой. Пелена то и дело рваными клочьями стекала вниз, из нее сеялась мелкая дождевая пыль. Эта пыль проникала всюду, все было влажным, и Лешке казалось, будто он выкупался в одежде, да так и не может высохнуть.

— Шайа, кажется, считает иначе, — ляпнула я, не подумав.

Сидеть дома не хотелось, смотреть на насупившиеся мрачными тучами горы было жутко, и Лешка уходил к морю. Оно лежало рядом — только пересечь железнодорожную колею, — необъятное, мерно дышащее зеленоватыми волнами.

Он расхохотался.

— Шайа — прекрасный дипломат. Вам с ней очень повезло.

Совсем не таким Лешка увидел его впервые. Сначала он только услышал. Ночью они выгрузились прямо на насыпь. Поезд ушел, они остались под дождем на мокром песке. Кругом не было ни души, ни огонька. В преувеличенной страхом и темнотой близости что-то невидимое, но грозное тяжело ворочалось и шумело.

Лейт слегка наклонился и тихо пропел:

— Особенно учитывая то, что переговоры — не наш… скажем так, непривычны для вас.

— Что это? — спросил Лешка.

Такая откровенность застала меня врасплох. Я ожидала, что он будет строить из себя восторженного идиота, как большинство мужиков, которые пытаются меня закадрить. Но на лице Лейта читалось не тупое обожание, а понимание и сочувствие.

— Море, — ответил дядька. — Ты за чемоданами гляди, а не по сторонам…

— Да нет, не совсем. Просто я еще не привыкла.

Море шумело всю ночь. Утром Лешка, не умываясь, побежал смотреть.

— Но вы же знали, что будет, когда Эзон погибнет от вашей руки.

Дождь перестал, но в воздухе висела водяная пыль. Лешка облизал губы - они были соленые. Шумело впереди, за насыпью. Лешка перебрался через насыпь, и дыхание у него перехватило.

Не уверена. И Шайа, и Рюрик много раз намекали: мол, не стоит переживать из-за неожиданного — и нежеланного — титула королевы. Да, я убила Эзона. Но не зарилась на его трон! Только вот меня постфактум уже никто не спрашивал. Порочный круг какой-то получился…

Во всю ширь, раскинувшуюся по сторонам, от самого неба мчались белогривые черные лошади, тонули, всплывали наверх, встряхивали лохматыми гривами и неслись на берег. Ближе к берегу они становились мутно-желтыми, вдруг вздымались пенистой стеной воды и рушились.

— Чему быть, того не миновать, — сказала я с сияющим видом. — Просто мы не ожидали таких серьезных проблем после изменения земли.

Взлетала пена, водяная пыль, но уже поднималась новая стена, с ревом глотала остатки предыдущей и тоже падала.

— Но ведь ваш мир именно таков?

По берегу шел нарастающий железный гром, будто гигантский поезд снова и снова проносился по бесконечному мосту. Волны были неодинаковы: сначала шли помельче, потом крупнее, наконец вырастал великан и тяжко распластывал по берегу пенную гриву.

— Только часть, где я живу. Но мы давно приспособились к тяготам климата. Я достала Шайе книги, которые помогут построить разные полезные приспособления, например для подачи воды. Надеюсь, она найдет ученых, способных в этом разобраться.

Не отрывая глаз, не чувствуя водяной пыли, Лешка следил за бегом валов. Угадывая приближение самого большого, он помахивал сжатыми кулаками, словно подгоняя, и приговаривал:

Лейт озадаченно нахмурился.

— Давай! Давай!..

— Могу предложить свою кандидатуру. Покажете книги?

Море «давало». С железным громом рушились валы, бросая в небо фонтаны брызг и пены…

Сначала я подумала, что это новый способ добиться особого расположения моего величества. Потом вспомнила слова Шайи: Лейт — блестящий изобретатель. Он должен разобраться в диаграммах и прочем. Нам стоит подружиться.

— Разумеется, — заверила я его. — Так и сделаем.

В тихую погоду оно было совсем не страшным. Прозрачные у берега, мелкие волны плескались вкрадчиво и нежно. Дальше они становились радостно-зелеными, как кленовый лист, если через него смотреть на солнце. И только совсем далеко отливала чернью синева глубин, где таились белогривые великаны.

Он снова улыбнулся — и даже я поразилась, насколько принц хорош собой. Не так, как Кийо, конечно. И конечно же… не как Дориан. Но довольно красив.

В ясный день влево по берегу виднелась россыпь белых кубиков - дома Батуми. Их часто затягивало дождевой пеленой; тогда из мглы доносился протяжный и жалобный голос:

— Я изучу фолианты, как только выкрою время. Могу я еще что-нибудь для вас сделать?

\"О-у-у… О-у-у…\"

Принц откровенно восхищался мной. Да, парень влюблен… но не похож на назойливую муху, как большинство ухажеров. И мне вдруг подумалось…

Услышав его впервые, Лешка подбежал к путевому обходчику, который, глядя себе под ноги, шагал по шпалам.

— Лейт… в Рябиновом Царстве, случайно, девушки не пропадают? Рядом с границей?

— Дяденька, кто это кричит?

Это его несколько озадачило.

— Где кричит?.. А-а, это?.. Это маяк. Пароходам голос подает.

— Гм… прошу прощения?

Видишь, туман какой…

— У меня в королевстве пропадают девушки, прямо на границе с вами. Там еще две деревни близко… эти… Скай и Лэй. Люди говорят, с вашими подданными такого не происходит. Ничего об этом не знаете?

Обходчик опять опустил голову и зашагал дальше, а Лешка пошел к самому берегу. Небольшие волны лениво набегали на него, скатывались обратно, утаскивая за собой мелкую гальку. Белая пена, шипя, таяла и тут же вскипала на новой волне. Лешка долго слушал ровный плеск и шорох наката, тревожный голос маяка, думал о пароходах, плывущих по морю, моряках, которые слышат эти предостерегающие вопли, о мотористе.

Он покачал головой, совершенно сбитый с толку.

Иване Горбачеве, который уже никогда не услышит их, потому что моторист Иван Горбачев был Лешкин папа и погиб во время высадки десанта под Мариуполем, когда Лешка был еще совсем маленьким…

— Нет… Боюсь, я не слежу за жизнью народа.

Лешка часто приходил сюда смотреть на море и слушать голос маяка.

В голосе Лейта не было и тени презрения. Ему крестьяне, видимо, просто неинтересны. Вспомнила, Рюрик говорил: Эзон ни за что бы не стал заниматься поимкой бандитов или розыском девушек, если бы это не касалось его напрямую. Лейт — не бездушный спесивец, просто высокородные джентри, как правило, плевать хотели на дела своих крестьян, пока те им не понадобятся.

Здесь он заново переживал свои обиды и думал о том, что было бы, если бы папа и мама были живы. Тогда Лешка, наверно, тоже стал бы моряком, как папа, только он плавал бы не на катере, а на высоком белом теплоходе и слушал, как зовут мореплавателей маяки. По временам ему казалось, что это звучит не маяк, а само море окликает его, Лешку, зовет к себе. Ему становилось радостно и немного жутко.

Здесь Лешке никто не мешал. Дядя Троша и дышащая, как выброшенная на берег рыба, тетя Лида сидели дома: море вызывало у них скуку или страх. Местные мальчишки держались в стороне, своей компанией, а Лешка не искал сближения с ними.

Наверное, меня выдало выражение лица. Лейт приложил все усилия, чтобы порадовать объект своего чувства.

Это был уже не тот Лешка, что сквозь слезы, до боли выворачивая шею, старался как можно дольше удержать в поле зрения тающий за поездом Ростов. Мир обернулся к нему не самой светлой своей стороной, и Лешка смотрел на него не как прежде — широко открытыми, ясными серыми глазами, — а бычком, исподлобья и ожидал от него одних неприятностей. Все близкое Лешке осталось в Ростове, а постоянно с ним были только дядя Троша и тетя Лида. Лешка донашивал то, что сшила ему мама, но он вырос из всех одежек, мальчишки над ним смеялись, а тетя.

— Займусь этим по возвращении. Спрошу матушку, и мы разошлем гонцов собрать сведения. Выясню для нас все, что смогу.

Лида была занята только собой.

Я улыбнулась его энтузиазму.

Дядя Троша не жалел тычков и затрещин, но это было еще ничего.

— Спасибо, Лейт. Ваша помощь бесценна.

— Это для меня честь, ваше величество. Кстати, вы не думали короноваться?

Хуже всего было то, что он непрерывно говорил, учил Лешку жить. Широко открывая тонкогубый рот, он хвастался своей ловкостью, уменьем жить, видеть людей насквозь. В других он видел только то, на что способен был сам, поэтому всех считал жуликами и разницу между людьми сводил к тому, что есть жулики большие и более ловкие, меньшие и менее ловкие.

Мы поговорили еще немного. Лейт все-таки милый парень, умный и с чувством юмора. Этого недостаточно, чтобы прыгнуть в постель, но общаться с ним интересно. Шайа наконец вернулась с бумагами, пока Лейт подписывал, мы собрали ему обещанные книги. Глаза ученого засветились от радости. Клянусь, он готов был тут же сесть прямо на пол и читать. Но Принц не хотел показаться невежливым, поэтому рассыпался в благодарностях, поцеловал мне руку и удалился.

Поделать с дядей Трошей Лешка ничего не мог, но стоило мальчишкам задеть его, он, не задумываясь над тем, сколько их и какие они, бросался в драку. Случалось, его жестоко колотили, но он не отступал и не плакал.

— Вы снова дали ему повод для визита, — заметила Шайа.

Мир взрослых широк, жизненный опыт их велик — они знают, что в жизни есть дурное и хорошее, горестное и радостное. Жизненный опыт.

— Да, знаю. Но он безобиден. И понравился мне.

— Безобидных принцев не существует, — то ли в шутку, то ли всерьез сказала Шайа.

Лешки был ничтожен, а мир его ограничен гулкой, сырой комнатой, тетей.

— Возможно, он решит проблему с водой и поможет с девушками.

Лидой, пьяными в закусочных, в которых служил дядя Троша, а главное - самим дядей Трошей, ненавистной Жабой, которая заслонила все окружающее своей жадно хлопающей пастью.

— Девушками?

Даже здесь, у моря, слушая плеск волн, шорох гальки, призывный голос маяка, Лешка оставался таким же насупленным и настороженным. Он не визжал и не кричал, барахтаясь в волнах, не бегал и не играл.

Я быстро пересказала ей все, что узнала от пленных. Шайа задумалась.

Только иногда, в туман, если поблизости никого не было, он тихонько отвечал на голос маяка:

— Скай и Лэй…

— О-у-у…

— Знаешь эти селения?

Издавать эти короткие, похожие на вой звуки было единственной игрой Лешки.

Она кивнула.

Дядя Троша все искал место и каждый раз приходил злой, ожесточенный.

— Лэй и Вестория одинаково удалены от врат. Они на перекрестке.

— Что, в мой мир?

— Тоже мне, честные! — шипел он, рассказывая тете Лиде о неудачах. — Мало даю, вот они и честные. Небось кабы дал больше, вся бы их честность в дырявые карманы провалилась!..

Шайа кивнула снова.

Наконец он пришел довольный и, потирая руки, сказал тете Лиде:

— Сомневаюсь, что это совпадение. Любопытно…возможно ли…

— Клюнул один, сегодня придет. Ты приготовь к вечеру закусочку, чтобы все было чин чинарем. От водки челбвек мягчеет — может, и сбавит…

Мне пришла в голову безумная идея.

\"Клюнувший\" оказался удивительно похожим на дядю Трошу: такой же плотный, невысокий и тоже в полувоенном костюме, только у дяди он был защитного, зеленоватого цвета, а у этого — светло-серый. В отличие от дяди, у гостя под белой фуражкой была не лысина, а густые черные волосы, на верхней губе торчала щеточка усов и глаза были не голубые, а большие, черные и такие блестящие, будто их смазали маслом. Пить водку он отказался, и Лешке пришлось сбегать в станционный буфет за тремя бутылками кахетинского. Дядя Троша огорчился — вина он не пил, считая жидкостью бесполезной, однако виду не подал и, сладко улыбаясь, налил гостю вина, себе — водки.

— Может, девушки сбегают в мой мир?

— За приятное знакомство!

— Не знаю. Блистающие частенько там бывают.

Лешка лег спать в углу на пол, укрылся с головой, но ему не спалось.

Гость и дядя Троша долго говорили о трудностях жизни, о карточках — как было при них и как стало после, что жить, конечно, и теперь нелегко, но если человек с головой, он не пропадет.

— Ага, чтобы создавать проблемы. Или красть женщин.

Должно быть, дядя Троша усердно подливал, потому что говорить стал медленнее, старательно выговаривая слова, а тетя Лида вдруг, ни с того ни с сего, пронзительно запела: \"Як була я молоденька…\"

Настроение совсем испортилось. Одной из таких женщин была моя мать.

— Цыть! — хлопнул ладонью по столу дядя Троша.

— Может, девушки похищают мужчин, чтобы забеременеть?

Гость, у которого голос нисколько не переменился, сказал, что тетя Лида не только была, но и сейчас еще хоть куда, и прибавил что-то такое, от чего тетя Лида растерянно хихикнула, а мужчины долго хохотали.

У людей с продолжением рода проблем нет. Поэтому джентри и бегают в наш мир. Только обычно «кавалеры» из Мира Иного охотятся за человеческими женщинами.

Потом заговорили о деле. Гость рассказывал, какой замечательный магазин получит дядя Троша и как он будет кататься, словно сыр в масле, если сумеет поддерживать дружбу с нужными людьми. Чуть ли не после каждой фразы, как бы ожидая подтверждения, он издавал вопросительный звук, произнося нечто среднее между «а» и \"э\".

Шайа ухмыльнулась.

Дядя Троша всячески хулил буфет, который ему предлагали (хотя.

— Наши женщины могут зачать дитя и в вашем мире. Приводить сюда мужчин вовсе не обязательно.

Лешка знал, что он только о нем и мечтает), доказывая, что с таким буфетом лучше сразу заказывать гроб по дешевке, потому как на нем не заработаешь, а доложишь свое.

В точку. Странно все это… Посмотрим, что выяснит Лейт. Если девушек все-таки никто не похищал… тогда мне и забот меньше. Не люблю джентри, шныряющих по моему миру, но… Короче, пока ничего не ясно.

— Э? — сказал гость. — В музее бывал? Каменную девушку видел?

Афродита называется. Я тоже не видел. Сын в книжке читал — меня спрашивал… Каменная девушка из воды, из морской пены вылезла… Э?

— Полагаю, их, скорее всего, похищает какой-то монстр. Еще эта идиотская проблема с демонами.

— Ну, тут, из этого клятого моря, кроме дохлой барабульки, ничего не вылезет, — сказал дядя Троша.

Я вздохнула.

— Зачем из моря? Ты из пивной пены не девушку — \"Победу\" вытащишь. Э? — ответил гость и засмеялся.

— Что ж, потихоньку разберемся.

— Как же!.. Сейчас народ знаешь какой пошел? На копейку купит, а сдачи рупь требует… Да. Ну, значит, мы так и договариваемся:

— Уже уходите?

приступлю, огляжусь, месяц-другой поработаю, тогда, значит, всю сумму сполна. Уговор дороже денег!

— Да. Наконец-то. Спасибо, ты сегодня мне очень помогла.

— Нет, понимаешь, деньги дороже уговора! — жестко сказал гость. -

Но на этом сегодняшние мои злоключения не закончились. Запинаясь, советница пробормотала:

Деньги вперед. Мне кушать надо, начальнику торга кушать надо? Э? Мы что, воровать пойдем? Воровать мы не пойдем…

— Есть новости. Кое-кто еще ответил на предложение торговли.

— Вот как?

Наступила длительная пауза — должно быть, дядя Троша отсчитывал деньги, а гость следил за счетом.

— Это Дориан.

— Ох…

— Теперь другой разговор, — сказал наконец гость. — Приходи завтра, оформлять будем. За ваши успехи!

Конечно, как он мог упустить возможность навязать мне свое милосердие?

— Ишь, кабан гладкий! — сказал дядя Троша, когда гость ушел, и передразнил: — \"Ты — нам, мы — тебе\"… А сам облупил, как яичко… Ну ладно! Буфетик этот я повыжму…

— Ты ведь с этим справишься?

— Есть проблема. Он будет говорить только с вами. И только у себя дома.

Буфет оказался фанерным киоском, выкрашенным в ядовито-зеленый цвет. В нем с трудом помещались прилавок, два стола и четыре колченогих стула с продавленными сиденьями. Дядя Троша стоял за прилавком и торговал кислым вином, водкой, окаменевшими мятными пряниками, которые никто не покупал, и пивом. Самым главным было пиво.

— Что? — Я выпучила глаза. — Он… он не может!

Должно быть, вечерний гость в белой фуражке не зря обещал поддержку, потому что в станционном буфете пиво бывало изредка, в буфете же дяди Троши оно не переводилось.

Кривая ухмылка вернулась на лицо Шайи.

Горы непрерывно стряхивали на Махинджаури свою облачно-дождевую пелену, но в ней было тепло и душно. Парная духота приближающегося субтропического лета вызывала неутолимую жажду, и в буфете почти все время толпились посетители, пытаясь залить ее пивом.

— Он — король. И может все, что пожелает.

— Да, но Лейт прибыл сюда! А Дориан просто хочет меня помучить.

У дяди Троши завелись знакомые, постоянные посетители; он балагурил с ними, стучал пятаками, подставлял кружки под тугую вспененную струю, как можно дальше отодвигая их от крана, и, когда над кружками вздымались шипящие шапки пены, с громом ставил их на прилавок.

И потрясти Изабель у меня перед носом.

Лешка должен был помогать. Он собирал и мыл в ведре пустые кружки, следил за керосинкой, на которой стояла кастрюля с сосисками, поливал из чайника пол и подметал его. К прилавку, где лежали деньги, дядя Троша его не подпускал, и каждый вечер, уходя домой, Лешка должен был выворачивать карманы — дядя Троша проверял, нет ли там монеток.

— Королевство Лейта нуждается в меди больше, чем владения Дориана. Подозреваю, монарх просто делает вам одолжение.

Лешке было не до монеток. К вечеру он едва передвигал ноги, в голове от спиртного запаха мутилось. Теперь ему не только некогда было сбегать к морю, но даже не удавалось посидеть. Как только он садился, дядя Троша поворачивался к нему:

— Нужны мне его одолжения!

— Чего расселся? А ну, давай… — и придумывал ему какую-нибудь работу.

Шайа покачала головой. Изумление в ней боролось с раздражением.

Если бы даже он и не уставал, если бы дядя Троша не следил за ним, Лешка не взял бы ни копейки. Это значило бы стать таким же жуликом, каким был дядька.

— Знаю, между вами не все гладко, но если вы будете милы с Дубовым королем, он заключит с нами очень выгодную сделку. На благо Терновой земли.

Шайа права, как никогда. Дубовое Царство процветает. У них есть многое, что облегчит жизнь моего народа. Я подумала о нищих жителях Вестории и даже о бандитах, у которых столько ртов, что не прокормить. Вздохнула.

Жулил дядя Троша непрерывно. Он обвешивал, не доливал, потихоньку сливал пивные опивки и пускал их в продажу, а требование сдачи принимал как оскорбление. Мелочи у него никогда не было — на самом деле она была, но хранилась в нижнем ящике, а на прилавке в пивной луже валялись двух- и трехкопеечные монеты. Когда посетители просили сдачу, дядя Троша с обиженным лицом бесконечно долго отковыривал прилипшие к мокрому прилавку монеты, считал, пересчитывал и, если покупателю не надоедало ждать и он не уходил, сердито совал ему медяки. Хотя бы несколько копеек он все-таки недодавал.

— Отлично. Я поговорю с ним. И даже буду милой.

Лешка замечал все. Ненависть к дядьке, ко всему, что он говорил и делал, искала выхода. Лешка строил планы ужасной мести, но такие сложные и фантастические, что нечего было и думать об их выполнении.

А теперь хочу домой, и баста! Уходя, я обернулась и проронила:

Вскоре он придумал, как мстить незаметно и способом для дядьки самым страшным.

— Шайа, на всякий пожарный, поищи других торговых партнеров.

Видя, что Лешка не крадет монет, не грызет потихоньку каменных пряников и не потягивает пива, дядя Троша начал приучать его к \"делу\".

Когда посетителей было мало, а дяде Троше нужно было отлучиться, он оставлял вместо себя Лешку.

— Только гляди — я помню, где и самый завалящий кусок лежит, - предупредил он Лешку.

Лешка ничего не трогал. Но он наливал пиво сверх отметки, взвешивал все точно и отдавал сдачу до копейки. И каждый раз он злорадно говорил про себя:

\"Что, съел, Жаба? Ага!\"

Эта сладостная месть длилась довольно долго, пока Лешка не попался. Однажды около полудня, когда бывали лишь одиночные посетители и дядя Троша куда-то ушел, в буфет зашел старик горец с обвязанной башлыком головой. Он выпил стакан вина, расплатился и вышел, не взяв сдачу. Лешка схватил сорок копеек и выбежал вслед за ним.

Глава девятая

— Дяденька, вы сдачу забыли! — крикнул он.

Возвращение домой — это здорово! Я так вымоталась и эмоционально, и физически, что даже не возражала против бурного приветствия штурмового отряда кошек и собак. Тим колдовал у плиты. На парне красовался индейский головной убор из длинных перьев.

— Спасибо, бичо, — ласково сказал старик.

— Это вроде не сиу? — поинтересовалась я. — Э-э… лакота?

Лешка повернулся, чтобы идти в буфет. Рядом стоял дядя Троша.

— Вечно я попадаю впросак, когда притворяюсь выходцем из какого-нибудь местного племени, — объяснил Тим. — Так что буду теперь изображать дальнего родственника, чтобы не прокалываться по мелочам. Ты вот тоже первым делом обращаешь внимание на внешность. Кстати, сама не лучшим образом выглядишь. Под дождем, что ли, ночевала в чистом поле?

— А ну, пойдем, — зловеще сказал он, сжав Лешкино ухо в комок. - Ты что же это? — сказал он, закрывая дверь буфета. — Ты что это, собачий сын, Исуса Христа из себя строишь?

А ведь угадал «краснокожий» квартирант! Только сам он об этом не узнает.

Он размахнулся и наотмашь ударил Лешку по лицу. Лешка отлетел в сторону, ударился головой об стенку и упал. Из носа потекла кровь, его затрясло, как в лихорадке. Дядя Троша поднял его и опять ударил.

— Просто денек выдался не из легких. И не один.

— Пшел отсюда! Погоди, байстрюк, я дома вышибу из тебя и Христа и всех святых угодников!..

— Лара звонила раз сто. Привязалась как банный лист.

Лешка распахнул дверь и выбежал. Боли он не чувствовал — его трясла жгучая, непереносимая ненависть. Он схватил камень и швырнул в дверь. Уже убегая, Лешка услышал звон стекла и крик. Камень попал не в дядьку, а в бутылки с водкой. Тем лучше! Дядьке это больнее синяков.

— Это и есть секрет ее больших заработков, — зевнула я. — Пойду спать. Разбуди, если снова позвонит.

— Может, вечером выберешься меня послушать? — спросил Тим, когда я уже шла в свою комнату.

Дядя Троша выскочил на крыльцо. В конце улицы убегал к морю.

Я застыла.

— Ох… э-э… м-да… У меня это… планы…

Лешка. Дядька ринулся за замком, кое-как закрыл буфет и побежал вслед за Лешкой. Лешка это видел. Он бежал, так как нужно было куда-то бежать, а единственной дорогой, которую он знал, была дорога к морю.

— Ну вот!

Лешка перескочил через железнодорожную колею и оглянулся. Дядька пробежал уже полдороги. В это время, пронзительно свистя, из-за поворота показался паровоз, и товарный поезд скрыл Лешку. Все равно сейчас поезд пройдет, и, куда бы Лешка ни побежал, дядька его нагонит.

— Хочу съездить к маме.

Хоть в море бросайся или под поезд.

— Чтения, — сказал он, — начнутся не раньше девяти. Думаю, ты успеешь.

Поезд шел медленно. Мимо проплывала подножка тормозной площадки.

Я давно свыклась с индейской фишкой Тима, но смотреть на этот цирк не было ни малейшего желания. Хватало и краснокожего в полном облачении у меня на кухне.

Лешка побежал за ней, уцепился за поручень, подпрыгнул и вскарабкался на площадку. Выйдя из закругления, поезд ускорил ход. В отдалении яростно грозил кулаком дядя Троша.

— Я написал новые стихи. — Тим изо всех сил пытался меня впечатлить.

— Не особо люблю поэзию.

Возврата домой не было. Лишь теперь Лешка понял, что он натворил и что с ним сделает дядя Троша, как только он появится. Оставалось одно — не попадаться дяде Троше на глаза, бежать от ненавистной Жабы как можно дальше. Так Лешка задним числом, после того как сделал это, решил бежать, и в этом смысле он ничем не отличался от многих взрослых, которые зачастую поступают так же — придумывают объяснение своим поступкам после того, как они совершены.

Он в ответ двинул в атаку тяжелую артиллерию:

3

— Напеку печенья с орехами.

Поезд остановился между длинными вереницами цистерн. Лешка посидел на тормозной площадке, подождал, потом спрыгнул на землю.

Я обреченно вздохнула.

— Так нечестно…

Разбитый нос распух, лицо стянуло коркой засохшей крови, кровью была перепачкана рубашка. Между путями стояла красная железная бочка с позеленевшей водой. Отогнав зелень в сторону, Лешка умылся, кое-как замыл пятна на рубашке и пошел вдоль состава. Время от времени цистерны перестукивались буферами и начинали двигаться то вперед, то назад. Лешка вздрагивал и шарахался в сторону. Узкий коридор между составами был бесконечен. Лешка собрался с духом, под вагоном перебежал на другую сторону и попал в такой же коридор. Сколько он ни заглядывал вниз, всюду были рельсы, колеса, цистерны.

И побрела баиньки.

Наконец коридор кончился, но здесь стало еще хуже. На огромном пустом пространстве во все стороны разбегались рельсы. Они пересекали друг друга, сплетались на стрелках, расходились снова, и Лешке казалось, что все они, как сверкающие змеи, ползут к нему. Визгливо крича, по ним двигались паровозы, катились цистерны, и все они ехали прямо на Лешку. Он втянул голову в плечи и бросился бежать к бровке полотна, вдоль которой вилась утоптанная тропка.

Позади раздался вопль ликования:

Бровка привела к станционной платформе. Лешка послонялся по платформе, надеясь дождаться какого-нибудь поезда, но его прогнали в здание вокзала. Зал ожидания был набит людьми. Они сидели на скамейках, зажав ногами чемоданы, или прямо на чемоданах. Маленькие дети, разметавшись, спали на руках матерей; дети постарше бродили между скамейками, шлепались на выложенный плитками пол и ревели, пока матери не подбирали их. Кое-кто пробовал уснуть сидя, но по залу ходила строгая черноволосая тетка в железнодорожной форме и трясла таких за плечо:

— Тебе понравится, Эжени! Обещаю!