– Что с ней происходит? – тихонько спросила я.

– Ничего со мной не происходит, дитятко, – сказала Ба, но глаза у нее понемногу меняли выражение, как будто чары – если это были чары – брали над ней верх.

– Хетти, мы когда-то были друзьями, – сказал Рис, шагая вперед так, чтобы заслонить Дойла.

Она нахмурилась, словно не сразу его узнала.

– Это да, ты ни мне, ни кому из моих вреда не делал. Ты был верен себе самому в старые дни, и сражался на стороне света и грез. Ты был нам союзником, белый рыцарь. – Она схватила его за руку. – Как же ты оказался с ними?

Акцент пропал, ее голос казался почти незнакомым.

– Что с ней? – спросила я. Я потянулась к ней рукой, а она протянула руки ко мне, но Гален и Рис бросились между нами, чуть не сшибив друг друга с ног.

– Да что это?! – повторила я, уже волнуясь. Мониторы опять запищали. Если я не успокоюсь, сюда примчатся врачи и сестры. Люди в момент магической атаки – а похоже было, что это она и есть, – нам совершенно не нужны. Я старалась успокоиться, а моя бабушка пыталась пробиться ко мне мимо Риса и Галена, громко убеждая их и меня, что мы встали на сторону зла.

Голос Дойла прорезал шум:

– У нее что-то есть в волосах. То ли нитка, то ли чужой волос. Он светится.

– Вижу, – сказал Рис.

– А я нет, – сказал Гален.

Мне из-за их спин видно не было. Я видела только мечущиеся коричневые руки Ба, настойчиво тянущиеся ко мне.

Открылась дверь, впустив доктора Мейсон с двумя медсестрами.

– Да что же это здесь творится? – спросила она, по-настоящему выведенная из себя.

Я понимала, что она по-своему права, но не могла придумать, как ей объяснить. Это я из-за беременности так плохо стала соображать, или просто шок не прошел?

– Всем на выход. Я не шучу! – распорядилась доктор Мейсон, перекрывая крики Ба, все более и более пронзительные.

И тут стоявший на тумбочке стакан с водой медленно поднялся в воздух и повис дюймах в восьми над крышкой. Торчавшая в нем соломинка качнулась от движения, но стакан висел ровно. Как все брауни, Ба прекрасно владела левитацией. Именно таким способом она подавала нам на стол чай в фарфоровых чашках с самого раннего моего детства.

Стоявший там же на тумбочке светильник тоже начал подниматься. Прыгнул вверх кувшин с водой. Лампа взлетела на всю длину провода и повисла, слегка покачиваясь в воздухе, будто лодка у причала. Все было с виду безобидно, но почему же у меня сердце прыгало как бешеное, а пульс колотился где-то в горле? Да потому, что брауни не теряют контроль над своими способностями. Никогда не теряют. Зато богарты – сплошь и рядом. Что такое богарт? Взбесившийся брауни. Что я имею в виду? Ну, Дарт Вейдер – он все равно джедай, верно? А Люцифер? Христиане говорят, что он падший ангел, но то и дело забывают о том, что он – все равно ангел.

Доктор Мейсон опять мертвой хваткой стиснула стетоскоп.

– Я не знаю, что тут у вас происходит, но вижу, что это беспокоит мою пациентку. Так что либо вы немедленно все прекратите, либо я вызываю охрану или полицию и очищаю помещение силой. – Ее голос лишь чуть дрогнул от вида прыгающей лампы и парящего стакана.

– Ба, – сказал Гален громким в минутной тишине голосом.

Ба замолчала. В палате вообще стало слишком тихо – как перед грозой.

– Ба, – негромко позвала я. В голосе слышался страх, от которого частил мой пульс. – Ба, не надо, пожалуйста.

Гален с Рисом по-прежнему загораживали ее от меня, но я ее слышала и ощущала – чувствовала, как разливается по палате ее магия. Из кармана Мейсон выскользнул карандаш, она только ойкнула.

Рис сказал:

– Ты мне говорила как-то, Хетти, что Мег стала богартом по собственной слабости, потому, что дала волю своему гневу. Разве ты слабая, Хетти? Гнев тебе хозяин или ты хозяйка своему гневу?

Это были не только слова. В голосе его была сила, которая значила больше слов. Сила, своего рода магия, чувствовалась в словах, как чувствуется в ряби набегающих волн сила прилива. Волны могут быть совсем небольшими, но ты понимаешь, что за легкой пеной, клубящейся у ног, идет нечто куда более мощное, куда более свирепое. Так и голос Риса: в простых словах чувствовалось нечто, что заставляло их слушать и слушаться. С другим сидхе он бы себе такого фокуса не позволил, но Ба – не сидхе. Она старалась как могла, даже замуж вышла за сидхе королевской крови, но она осталась одной из меньших, и магия, не действующая на великих, могла подействовать на нее.

Со стороны того, кого она считала другом, это было и оскорбление, и отчаянная попытка – потому что если она не удастся, то Рис буквально посеет ветер. И я молилась Богине, чтобы мы не пожали бурю.

– Уходите, доктор, – сказал Дойл. – Уходите немедленно.

Она повернулась к двери, но оглянулась, уходя:

– Я вызываю полицию.

Рис не прекращал говорить с Ба, спокойным, рассудительным тоном.

Дойл сказал:

– Если полицейские не чародеи, они ничем не помогут.

Доктор Мейсон была уже у двери, когда прямо у ее головы просвистел кувшин и раскололся о стену – острый осколок пластмассы поранил ей щеку. Мейсон вскрикнула, Гален шагнул к ней, но нерешительно замер у подножия кровати, разрываясь между желанием прийти на помощь женщине и необходимостью оставаться рядом со мной. У Риса, Дойла и Шолто колебаний не возникло – они дружно шагнули к кровати. Наверное, они хотели просто меня прикрыть, но Ба отшатнулась в испуге. Теперь она была мне видна – Гален освободил обзор.

Она попятилась, сжала в кулаки опущенные руки. Карие глаза открылись так широко, что показались белки. Узкая грудь ходила ходуном, как после бега. Большое кресло, стоявшее в углу, взмыло в воздух.

– Нет, Ба! – крикнула я и потянулась к ней, словно моя бессильно протянутая рука могла сделать больше, чем слова. Я владела руками силы, но ни одну, ни вторую не хотела применять к своей бабушке.

Все мелкие предметы в комнате полетели к трем мужчинам у кровати. Полетели ко мне. Но я знала, что мелкие предметы – только дымовая завеса. Бросаешь мелочь для отвлечения, а потом бьешь крупным.

Я успела перевести дыхание и собралась крикнуть, предупредить, но Дойл навалился на меня, закрывая своим телом. Мир вдруг почернел – не от того, что я теряла сознание, а от водопада черных волос, накрывших мое лицо.

Доктор снова вскрикнула. Где-то у двери вопили незнакомые голоса, потом крикнул Рис:

– Шолто, нет!

Глава третья

Я безуспешно пыталась убрать с глаз волосы Дойла. К воплям и крикам присоединился звук бьющегося стекла и шум, похожий на шум ветра. Закричала Ба, и я с силой толкнула Дойла – мне надо было видеть, что происходит.

– Да что там, Дойл? – Я его толкнула опять, но это все равно что толкать стену. Пока он не захочет, он и не шелохнется. Я всю жизнь провела среди тех, кому сильно уступала физически, но сейчас вдруг с особой отчетливостью поняла, что мне с ними не сравняться, даже если я стану их королевой.

Наконец сквозь его волосы я разглядела кусочек потолка. Повернув голову, я отыскала взглядом Галена – он у двери закрывал собой доктора Мейсон. Вокруг валялось битое стекло и обломки чего-то деревянного. У двери уже с этой стороны стояли два копа в форме с пистолетами на изготовку, и по их лицам я догадалась, что может твориться на другой стороне палаты.

Ужас, совершенный ужас и потрясение были написаны у них на лицах. Оба подняли пистолеты, прицелились – так, словно их цель двигалась... двигалась быстро и беспорядочно, и величиной была больше всего, что я здесь видела, потому что целились они над головами даже самых высоких стражей.

Звук выстрелов взорвал крохотное помещение. Я на миг оглохла от выстрелов, а в следующий миг оторопела, увидев, во что они стреляли. К ним протянулись громадные щупальца, а следом налетели крылатые твари, черные, похожие на летучих мышей – если бывают мыши размером с невысокого человека и с пучком извивающихся щупалец посреди тела.

За окном что-то завизжало, но щупальца – некоторые в обхвате не тоньше человека – продолжали двигаться навстречу выстрелам. Пули у полиции свинцовые, они некоторых фейри могут ранить, но убить... Я такие щупальца уже видела – чтобы с ними совладать, их отрубить надо.

Щупальца хлестнули по полицейским и швырнули их в стену – стена вздрогнула. Щупальца поменьше перехватили пистолеты. Я ничего не имела против такого разоружения – попробуй тут объяснить людям-полицейским, что этот воплощенный кошмар на нашей стороне! Люди упорно верят, что добро всегда прекрасно, а зло – уродливо. А я успела убедиться, что частенько бывает наоборот.

Ночные летуны вплывали в окно черными воздушными скатами. У летунов есть ноги – хвататься за опору, когда сидят, но главные конечности у них – щупальца на животе. Сейчас они этими щупальцами забрали пистолеты у громадной твари. Ближайший ко мне летун повис на стене и маленьким щупальцем поставил пистолет на предохранитель. У летунов щупальца очень ловки и способны делать мелкую работу, недоступную для больших тварей.

Дойл надо мной шевельнулся. Повернув голову, он спросил:

– Рис, ты чары убрал?

– Да.

Дойл изогнулся посмотреть на полицейских, на врача, сжавшуюся в комок за надежной спиной Галена, и медленно поднялся, выпуская меня. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, в любой момент готовые среагировать на опасность. Наконец он встал возле кровати, но напряжение в плечах и мышцах рук все еще было мне заметно.

Рис и Шолто вдвоем держали Ба, и приходилось им нелегко. Брауни могут в одиночку за ночь сжать поле и намолотить полный амбар зерна. И не все происходит с помощью телекинеза, немало делается просто за счет грубой силы.

Я видела, что она задала им работу, потому что Шолто держал ее не только двумя руками. Его отец был ночной летун, подобно разоружившим полицейских крылатым созданиям. Такие же щупальца, как у летунов, вырвались теперь на свободу из-под футболки, надетой Шолто, чтобы сойти за человека.

Его щупальца были белые, как все его тело, и перевиты жилками цвета золота и драгоценных камней. Они были даже красивы – как только привыкнешь к тому, что они вообще есть.

Ба привыкнуть не успела.

– Не смей меня этой гадостью трогать! – закричала она на Шолто. Руки у нее казались тонкими как спички, но когда она дернулась, Шолто и Рис пошатнулись.

Двумя щупальцами из тех, что потолще, Шолто уперся в пол, и в следующий раз от рывка Ба пошатнулся только Рис. Шолто себе опору нашел – благодаря своим «излишествам». Щупальца – вовсе не декоративная деталь, не важно – жуткая или красивая, нет, это настоящие конечности, и, как все конечности, имеют применение.

Рис закричал, перекрывая вопли Ба, полицейских и общий шум:

– Хетти, тебя заколдовали!

Он рискнул отнять одну руку от ее хрупкого запястья. Я успела разглядеть у него в пальцах золотой проблеск, и тут Ба вывернулась из другой его руки. Держать брауни приходится двумя руками даже воинам сидхе. Особенно если не хочешь сделать этой брауни больно.

Ба взметнула вверх кулачок, и я думала, что она попадет как раз Рису в лицо, но Шолто успел щупальцем перехватить ее руку.

Она завопила громче, переходя на визг, и начала вырываться уже всерьез. К Шолто полетели мелкие предметы со всей комнаты. Когда в воздух поднялись осколки оконного стекла, Рис шлепнул ее по щеке.

Думаю, опешили все. Ба смотрела на Риса круглыми глазами. Он повторил ее имя, громко и отчетливо, вложив в голос столько силы, что он зазвенел громадным колоколом, отдаваясь эхом – человеческая речь так не звучит никогда.

Рис поднес к ее лицу золотую нить.

– Кто-то заплел ее тебе в волосы, Хетти. Это чары усиления чувств. Что бы ты ни чувствовала, они доведут твое чувство до крайности. Злость, ненависть, ярость, предубеждение против темного двора. Я мало кого знаю разумней тебя, Хетти. Почему же именно сегодня ты решила дать волю злости? – Он повел в сторону рукой с зажатой в пальцах золотой ниткой, и голова Ба повернулась вслед за ней. Ее взгляд уперся в меня на кровати. – Почему ты подвергла опасности свою внучку и правнуков, которых она носит под сердцем? Это не ты так решила, Хетти.

Она отвела взгляд от золотой нити и посмотрела на меня. В глазах у нее заблестели слезы.

– Прости меня, Мерри. Прости! А самое горькое, что я знаю, чьих рук это злодейство.

У дверей послышался шум.

Гален сказал:

– Шолто, щупальца раздавят полицейских.

Шолто посмотрел на кучу малу из щупалец и копов у стены с таким видом, словно забыл об их существовании.

– Если их выпустить, они начнут геройствовать – они же не поверят, что мы не злодеи. Мы слишком страшны на вид, чтобы люди не сочли нас злодеями.

Голос его звучал с горечью.

И правда, как нам разубедить полицейских? Как объяснить, что гигантские осьминожьи щупальца пытаются нас спасти, а опасность исходит от маленькой старушки?

– Отзови своего зверя, Шолто, – сказал Дойл.

– Тогда они либо кинутся к дверям за подмогой, либо достанут запасное оружие и убьют моего соратника. Они уже его ранили свинцовыми пулями.

Его соратника. Он называет соратником тварь со щупальцами толще меня. Странно, но я, выросшая под присмотром телохранителя – ночного летуна, не воспринимала эту громадину ни как сколько-нибудь разумное существо, ни как существо, наделенное полом. «Ранили его»... Это значит, что где-то может быть и «она». Я думала, что это то же самое создание, которое Шолто посылал в Лос-Анджелесе схватить меня, но может быть, тогда там была «девочка»? Ой. Может, у меня еще не прошел шок, но я просто не в состоянии была думать о той твари как о «девочке».

– Мне жаль, что твой зверь был ранен, когда вы всего лишь хотели защитить принцессу. – Аккуратно обойдя щупальца, Дойл пошел к висящим в них полицейским. – Прошу простить нас, господа, это недоразумение, – сказал он копам. – Щупальца, которые вас удерживают, пришли на помощь принцессе, а не с целью нанести ей вред. Когда их обладатель увидел вас с оружием в руках, он решил, что вы угрожаете ее высочеству, точно так же, как подумали бы вы, если бы сюда ворвались незнакомцы с оружием.

Копы переглянулись. Что они друг другу сказали взглядами, понять было сложно, поскольку лица у них после хватки щупалец были изрядно помятые. Но похоже было на что-то вроде: «Ты им веришь?».

Один из копов, чуть постарше, отважился сказать:

– Так вы говорите, что эта... эта штука на вашей стороне?

– Именно так, – сказал Дойл.

Я внесла свою лепту:

– Господа, это все равно что вы вошли бы в мою спальню и принялись стрелять в мою собаку, потому что она вас напугала.

Старший из полицейских сказал, отодвигая от своего горла кольца щупалец:

– Леди... то есть ваше высочество, это – не собака.

– Настоящую собаку в больницу не пустят, – сказала я.

Доктор Мейсон спросила, не вставая с пола, где она скорчилась за спиной Галена:

– А если мы разрешим вам привести собак, вы гарантируете, что это существо в наше здание никогда больше не войдет?

Дойл кивнул Галену, и тот понял намек. Гален помог доктору встать, но ее широко раскрытые глаза не отрывались от щупалец с зажатыми в них полицейскими... а может, от ночных летунов, повисших на стене как раз над головами копов. Так много всего интересного, что трудно понять, куда именно она смотрит.

– Я велю своим подданным оставаться у окна принцессы, – сказал Шолто, – пока мы не убедимся, что опасность миновала.

– То есть эти... То есть они тут все время будут за окном? – спросила доктор дрогнувшим голосом.

– Да, – сказал Шолто.

– Разве осмелится на меня кто-то напасть при такой охране? – спросила я, предоставив доктору самой решать, кого именно из присутствовавших здесь фейри я включаю в понятие «охраны».

Старший коп сказал:

– Нас никто не предупредил, что в вашей страже есть... – Он не нашел подходящего слова.

– Негуманоиды, – подсказал его напарник, нахмурившись, словно это определение звучало неверно даже на его слух, но лучшее он подыскать не попытался. Впрочем, не такое уж плохо он справился. Вполне подходящее определение, как ни странно.

– От нас не требуют информировать полицию обо всех предосторожностях, принятых ради безопасности ее высочества, – сказал Дойл.

– Раз уж мы стоим в охране, нам надо иметь список тех, кто на вашей стороне, – сказал старший коп.

Логично. Он явно оправился от нападения гигантских, лишенных тела щупалец и кошмарных крылатых созданий. Крутой коп. А может, просто коп. На этой работе не крутые не задерживаются. Судя по виду, десятилетнюю планку он уже перешагнул, так что ему крутости не занимать. Его молодой напарник все еще нервно поглядывал на летунов на потолке, но и он, кажется, набирался смелости от своего умудренного опытом наставника. Я такое видела, когда работала детективом в агентстве Грэя и имела контакты с полицией. Если напарники хорошо подобраны, старший придает младшему уверенности.

– Можно нам получить пистолеты обратно? – спросил младший коп.

Старший метнул в него взгляд, ясно говоривший, что выпрашивать назад свое оружие неприлично. У них явно припрятаны запасные, у старшего так наверняка. Инструкции пусть говорят что хотят, а я немного полицейских знала, кто не носил бы запасное оружие. Слишком часто от него зависит жизнь.

– Да, если вы обещаете больше не стрелять ни в кого из наших, – сказал Дойл.

– С той женщиной все в порядке? – спросил старший коп, указывая головой на Ба, которую все еще держал Шолто – и руками, и дополнительными конечностями, хотя я почти уверена была, что ни один из офицеров на руки Шолто и не глянул. На что угодно поспорю, что попроси их потом его описать, и они скажут только про щупальца. Полицейских учат наблюдать, но даже для людей в форме есть вещи, от которых взгляд оторвать невозможно.

Рис с улыбкой шагнул к нам.

– С ней все будет хорошо. Только чуточку магии применить.

Он улыбался невероятно радушно, да еще тратил гламор, пряча отсутствие глаза. Он очень старался выглядеть безобидным, а при виде шрамов люди нередко думают, что они не просто так у вас появились.

– Это что значит? – спросил старший коп. Уйти без объяснений он не желал. Он стоял тут вдвоем с зеленым напарником в окружении кошмарных, как ему казалось, тварей; у них отобрали оружие, и надо было дураком быть, чтобы не видеть физической силы Дойла и прочих находящихся в комнате мужчин, не говоря уж о дополнительных аксессуарах, которыми щеголял Шолто. Дураком полицейский не был. Но он смотрел на Ба и видел маленькую старушку, и не собирался уходить, не убедившись, что ей не причинят вреда. Я начинала понимать, как он продержался на своей работе больше десяти лет. И начинала понимать, почему он не дослужился до штатского костюма. Я бы на его месте давно бы уже сбежала и вызвала подмогу. Впрочем, я женщина, а женщины осторожней относятся к физической угрозе.

– Бабушка! – позвала я. Крайне редкий случай, чтобы я называла ее так. Она для меня всегда была просто Ба. Но сейчас мне надо было показать полицейским, что мы родственники.

Она посмотрела на меня страдальческими глазами.

– Мерри, дитятко, зови меня как всегда.

– Даже если ты не одобряешь мой вкус в выборе мужчин, Ба, это не дает тебе права крушить магией больничную палату.

– Меня околдовали, ты же видела.

– Так ли? – Голос у меня прозвучал холодновато, я не так уж была уверена на ее счет. – Чары рассчитаны были только на то, чтобы усиливать твои истинные чувства, Ба. Ты на самом деле ненавидишь Шолто и Дойла, а они – отцы моих детей. И никак этого не изменить.

– Вы хотите сказать, что эта ста... что эта леди заставила все здесь летать и биться? – недоверчиво спросил старший коп.

Ба попыталась высвободиться:

– Я снова в своем уме, Властитель Теней. Пусти меня.

– Поклянись. Поклянись Всепоглощающей Тьмой, что не станешь причинять вреда ни мне и никому, кто здесь стоит.

– Клянусь, что не сделаю вреда никому, кто здесь есть, в сей час, но не далее того, потому что ты – убийца моей матери.

– Убийца... – повторил старший коп.

– Он убил мою прабабушку примерно пятьсот лет назад, если я не промахнулась на век-другой.

– Промахнулась почти на двести лет, – сказал Рис. Он щедро улыбался полицейскому, но магией, способной повлиять на человека, его улыбка не обладала. Зато у кое-кого другого обладала. – Гален, ты не объяснишь все господам полицейским?

Гален не понял, почему его просят, но подошел к копам. Если ему не нравилось стоять прямо перед стаей ночных летунов, то он никак этого не показал. А значит, ничего неприятного он рядом с ними не испытывал – Гален не способен так хорошо скрывать свои чувства.

– Прошу простить нас за этот переполох, – сказал он рассудительно и дружелюбно. У него был природный дар вызывать расположение к себе. Мало кто из людей считает такой дар магической способностью, но очаровывать вовсе не просто. Я начинала замечать, что на людей талант Галена действует особенно хорошо. До некоторой степени ему поддавались и сидхе, и многие малые фейри. У Галена всегда была этакая харизма, гламор особого рода, но с тех пор, как все наши силы многократно возросли, его «очарование» вышло на уровень настоящей магии.

Лица полицейских разгладились прямо на глазах. Младший разулыбался до ушей. Я даже не слышала, что еще говорил им Гален, но и необходимости не было. Он уже понял, чего хотел от него Рис. Магия Галена сгладила углы, полицейские убрали оружие и ушли довольные, оставив ночных летунов нетопырями свисать с потолка, а щупальца извиваться в окне – будто трехмерную компьютерную заставку. Впрочем, магии Галена помогло и то обстоятельство, что Шолто отпустил Ба. Старший коп не сдался бы так легко, если бы продолжал думать, что она в опасности.

А, и еще Шолто убрал щупальца. Раньше ему для маскировки щупалец приходилось использовать гламор, причем настолько сильный, что даже прикасаясь к его груди и животу, щупалец было не ощутить. Просто гладкое, великолепное тело. Но когда вырвалась на свободу дикая магия – или была вызвана к существованию мной и Шолто, – он приобрел новые способности. Теперь его щупальца могли выглядеть рисунком на теле, крайне реалистичной татуировкой – они и были татуировкой! Но одной мыслью он мог снова превратить их в конечности. В чем-то это было похоже на наших с Галеном вытатуированных бабочек. Я была очень рада, когда они перестали шевелиться прямо в коже. Чувство было не из приятных.

Татуировки были у многих стражей, и у некоторых они могли оживать. К примеру, настоящая лоза начинала виться по телу. Настолько живых татуировок, как у Шолто, не было ни у кого, но ведь только его татуировка начинала существование как часть тела.

Обаяние Галена не действует, если человек видит перед собой что-то страшное, так что Шолто свои «лишние» части снова превратил в безобидную татуировку. Магия Галена по нашим меркам считается слабой, но бывает на редкость полезна в ситуациях, когда бесполезны более впечатляющие таланты.

Разобравшись с полицией, Гален повернулся к доктору. На нее подействовало еще лучше, потому что она была женщина, а он был прекрасен. Она сейчас пойдет к другим пациентам и лишь после второго или третьего сообразит, что не все нам сказала, что хотела сказать. Только тогда ей не захочется признаваться, что она все позабыла из-за одной милой улыбки. В чем прелесть слабой магии – это что люди обычно вообще ее не замечают: думают, что все дело в красоте Галена. Разве захочет серьезная женщина-врач признать, что ей так легко вскружить голову красивой мордочкой?

Когда мы остались наконец одни, без посторонних, все дружно повернулись к Ба. Общий вопрос задала я:

– Ты сказала, что знаешь, чьи это чары? Кто это был?

Ба смущенно уставилась в пол.

– Твоя кузина Кэйр. Она меня проведывать наезжает. Она мне тоже внучка, – добавила она, оправдываясь.

– Я помню, что я не единственная твоя внучка, Ба.

– Ты моему сердцу дороже всех, Мерри.

– Я не ревную, Ба. Но расскажи, как все вышло.

– Она такая была нежная, все ластилась, по волосам меня гладила, говорила – красивые какие! Смеялась, что рада хоть что-то красивое унаследовать.

Моя кузина Кэйр высока и стройна, фигурой настоящая сидхе – но лицом она выдалась в Ба: безносая, как брауни, и при гладкой белой коже, унаследованной от сидхе, лицо ее производило странное впечатление. Нос ей могли бы восстановить пластические хирурги, но она, как большинство сидхе, в человеческую медицину не верила.

– А она знала, что ты собираешься ко мне?

– Да.

– Но зачем ей желать мне вреда?

– Возможно, она не тебе желала вреда, – сказал Дойл.

– А как же?

– Тебе я бы никогда ничего дурного нарочно не сделала, но этих двух... – Ба ткнула пальцем себе за спину на Шолто и вперед на Дойла, – этих двух я б прикончила в охотку.

– Ты все еще этого хочешь? – негромко спросила я.

Она задумалась, потом сказала:

– Нет, убить не хочу. И царь слуа, и Мрак теперь твои, Мерри, а союзники они сильные. Я тебя такой силы не лишу.

– А то, что они отцы твоих правнуков, для тебя совсем не важно? – спросила я, глядя ей в глаза.

– Для меня ничего нет важнее, чем то, что ты в тяжести. – Она улыбнулась, и все лицо ее осветилось радостью. Эта улыбка озаряла все мое детство, я ее ценила всю жизнь. Подарив мне эту улыбку, Ба сказала: – А уж двойняшки – так хорошо, что поверить боюсь.

Она снова посерьезнела.

– Что такое, Ба? – спросила я.

– У тебя кровь брауни в жилах, дитятко, а теперь один твой ребенок родится с кровью слуа, да и у Мрака в крови чего только не намешано. – Она покосилась на ночных летунов, облепивших стены.

Я понимала ее тревогу. У меня внутри сейчас вызревал весьма многообещающий генетический коктейль. Я этому могла только радоваться, но Ба тревожилась, и это было мне совсем некстати.

Она вздрогнула, как от внезапного холода:

– Я теперь в тайны Золотого двора не вхожа, но догадываюсь, что Кэйр за такое дело предложили такое, чего ей страстно хочется. Она моей жизнью рискнула, выставив меня на этих двоих. – И она снова ткнула в них пальцем.

Подумав, я поняла, что она полностью права. Она вполне могла потрепать Дойла и Шолто, потому что они не хотели бы ее сильно травмировать – значит, могли промедлить. Но если бы она обратила агрессию на меня или начала бы им угрожать всерьез, им бы пришлось ответить в полную силу.

Я представила мою Ба в противостоянии с Дойлом и царем слуа, и похолодела. Наверное, мысли отразились у меня на лице, потому что Дойл отодвинулся от Ба подальше. Рис все еще не пускал ее к моей постели – точнее, стоял у нее на пути, да она и сама не пыталась подойти ко мне. Понимала, наверное, что стражи какое-то время будут осторожничать. И правильно, потому что чары иногда действуют даже после удаления их материального носителя. Пока чары Кэйр не изучены, никто не знает, что они могут сделать.

– Но ради чего она решилась бы рискнуть жизнью собственной бабушки? – изумленно спросил Гален.

– Я знаю, пожалуй, – сказал Дойл. – Я побывал при Золотом дворе в образе собаки. Адских гончих там считают пока просто собаками и говорить при них не стесняются.

– Ты что-нибудь слышал об этих чарах? – спросил Рис.

– Нет, о родственниках Мерри. – Дойл шагнул и взял меня за руку – это было приятно. – При дворе немало тех, кто из-за внешности Кэйр не хочет появления Мерри на троне. – Он поклонился Ба: – Мое мнение иное, но Золотой двор вторую твою внучку считает уродом, да и Мерри тоже, поскольку она слишком похожа на людей. Ее рост и округлости им нравятся не больше, чем лицо Кэйр.

– Самовлюбленные мерзавцы они, Благие, – сказала Ба. – Я среди них столько зим прожила, за принца их вышла, а все равно они мне не простили, что я похожа на брауни. Пошла бы я в отцовскую родню, в людей, они бы, может, лучше ко мне были. Но кровь брауни побила человеческую, и вот, больше ничего они не видят!

– Твои близнецы обе красавицы, и – кроме цвета глаз и волос – совершенные сидхе. Их считают своими, – заметил Дойл.

– Зато внучку ни одну не считают, – буркнула Ба.

– Верно, – согласился Дойл.

– А задумался ли кто-нибудь, что у всех отцов, кроме меня, кровь смешанная? – спросил Рис.

Он все еще держал на отлете руку с сияющей ниткой. И что нам с ней делать?

– Свое зовет свое, – сказала Ба.

– Благие разошлись во мнениях, – ответила я Рису. – Кто-то говорит, что раз я смогла помочь паре чистокровных сидхе завести ребенка, то за мной пойдут многие из обоих дворов. А другие уверены, что с моей помощью плодовитыми могут стать только смешанные пары, потому что моя собственная кровь недостаточно чиста.

Дойл поглаживал мне ладонь большим пальцем. Нервный жест, говоривший, что и сам он об этом задумывался. Как там сказала Ба? Свое зовет свое? Может быть, я не настолько сидхе, чтобы помочь чистокровным?

– У тебя кровь, Дойл? – спросил Гален. Шагнув к своему капитану, он дотронулся до его спины.

На пальцах остались красные капельки.

Глава четвертая

Дойл не поморщился, не вздрогнул.

– Всего лишь царапина.

– Но откуда?

– Я полагаю, стекло было покрыто каким-то искусственным материалом, – сказал Дойл.

– И поэтому осколок тебя порезал? – спросила я.

– Обычным стеклом я тоже могу порезаться, – ответил Дойл.

– Но не будь этого искусственного покрытия, ты бы уже исцелился?

– Да, ведь порез небольшой.

– Но получил ты его, закрывая собой Мерри, – сказала Ба очень ровным и почти потерявшим акцент голосом. Если она хотела, она могла говорить без акцента, хотя случалось такое нечасто.

– Да, – согласился Дойл, поворачиваясь к ней.

Она проглотила комок.

– У меня устойчивости к магии нужной нет, чтобы остаться при моей Мерри, верно я поняла?

– Против нас направлена магия сидхе, – сказал он.

Она кивнула, и на лице ее появилось выражение глубокого горя.

– Нельзя мне с тобой остаться, дитятко. Я не выстою против того, что меня заставят делать. Я потому из двора-то их ушла. Брауни там прислуга; пока нас не замечают, нам нечего бояться – но в политику брауни соваться не надо.

Я потянулась к ней рукой:

– Ба, прошу...

Рис встал у нее на пути:

– Не надо пока. Нам бы сначала разобраться с тем колдовством.

– Поклялась бы, что не сделаю плохо моей кровиночке, но когда б не Мра... Если б капитан Дойл не заслонил ее, то я б ее порезала вместо его спины.

– Что же такое предложили Кэйр? – ужаснулся Гален.

– Да то, сдается, что и мне предложили когдато, – сказала Ба.

– А что? – спросил Гален.

– Провести ночку, а если повезет затяжелеть, то выйти замуж за знатного Благого. Из них никто к Кэйр не притронется из страха, что ее... уродство испортит им породу. Я-то всего наполовину человек, к сидхе никаким боком не касаюсь. Служила при дворе, как прочие брауни. Но я глядела на Благих и загорелось мне с ними сравняться. Дура была, но своим девочкам я открыла дорогу в сиятельную компанию. Вот только Кэйр всегда оттирали в сторонку, потому что слишком она похожа на свою старую бабку.

– Ба, – сказала я. – Не так всё...

– Нет, детка, я знаю, что у меня за лицо, и знаю, что не всякий сидхе его полюбит. Я сама такого сидхе не нашла, но я ведь не сидхе. У меня в жилах кровь двора не бежит. Я просто брауни, которой повезло пробраться наверх. А Кэйр одна из них. Как ей тяжко, бедной, смотреть, как другие – с прекрасными их лицами – берут все то, что ей заказано.

– Я знаю, как это больно, когда двор тебя отвергает, – сказал Шолто, – из-за того, что ты недостаточно хорош для постели. Неблагие бежали от меня в страхе, что нарожают монстров.

Ба кивнула и наконец посмотрела ему в глаза.

– Я жалею, что столько тебе наговорила, Властитель Теней. Я лучше прочих понимать должна, как сидхе презирают тех, кого считают ниже себя.

Шолто кивнул.

– Королева звала меня «Моя Тварь». До встречи с Мерри я был уверен, что обречен стать Тварью, как Дойл стал Мраком.

Он улыбнулся мне с несколько преждевременной, на мой взгляд, интимностью. Как все же странно – забеременеть после одной-единственной ночи. Но с другой стороны, именно это и случилось ведь с моими родителями? Одна ночь утех, и мать оказалась в ловушке нежеланного брака. На целых семь лет, пока ей не разрешили развод.

– Правда твоя, дворы жестоки. Хотя мне думалось, что Темный двор поприветливей.

– Там больше допускается, – сказал Дойл, – но границы есть даже у Неблагих.

– Меня считали живым свидетельством упадка: раньше дети от смешанных союзов наследовали внешность сидхе, – подхватил Шолто.

– А то, что я смертная, сочли свидетельством грозящего сидхе вымирания, – добавила я.

– И теперь именно те двое, кто олицетворял страхи сидхе, возможно, станут нашим спасением, – сказал Дойл.

– Весьма иронично, – заметил Рис.

– Мне пора, дитятко, – сказала Ба.

– Позволь нам прежде разглядеть чары и снять с тебя их след, если он остался, – попросил Дойл.

Она посмотрела на него без особой симпатии.

– Я не буду к тебе прикасаться, – пообещал он. – Это могут сделать Рис и Гален.

Ба глубоко вздохнула, приподнялись и опустились узкие плечи. Потом посмотрела на Дойла смягчившимся, задумчивым взглядом.

– Верно, посмотреть вам надо, потому что вертится у меня мысль: не хочу я, чтобы вы меня трогали. Получается, заклятье застряло у меня в голове, рождая вот такие мысли. Они растут и множатся, затмевая ум и сердце.

Дойл кивнул, не выпуская мою руку:

– Правильно.

– Посмотри на те чары, Рис, – сказала Ба. – И избавь меня от них. А потом мне надо уйти, разве что вы придумаете, как меня обезопасить от такого колдовства.

– Мне жаль, Хетти...

Ба улыбнулась Рису и обратила ко мне невеселый взгляд.

– Это мне жалко, что не смогу помочь тебе деток выносить и обиходить.

– Мне тоже жаль, – сказала я со всей искренностью. Мысль, что она уйдет, ранила мне сердце.

Рис протянул сверкающую нить Дойлу:

– Мне бы хотелось знать твое мнение.

Дойл кивнул, сжал мне руку и подошел к Рису, обойдя кровать. Похоже, оба они не хотели открывать Ба прямой доступ ко мне. Простая осторожность, или чары и впрямь были настолько сильны?

Даже если это перестраховка, я не могла их винить, но мне хотелось по-доброму попрощаться с Ба. Хотелось к ней прикоснуться, особенно если до рождения детей я ее больше не увижу. Я испытала легкое потрясение при словах «до рождения детей» – мы так долго добивались зачатия, что я только и думала, как бы забеременеть, да еще – как остаться в живых. И совсем не думала о том, что будет значить моя беременность. Даже мысли не возникало о младенцах, о детях, о том, что они у меня появятся. Странное упущение.

– Ты так серьезно смотришь, дитятко, – сказала Ба.

Я вдруг вспомнила, как была маленькая, такая маленькая, что помещалась у нее на коленях, и она казалась большой. И мне было так спокойно и хорошо, и никто в целом мире не мог меня тронуть. Я так думала. Наверное, мне тогда еще не было шести – в шесть моя тетя Андаис, Королева Воздуха и Тьмы, попыталась меня утопить. Именно тогда, еще ребенком, я начала понимать, что значит быть смертной среди бессмертных. Ирония судьбы – будущее Неблагого двора растет теперь в моем теле, в моем смертном теле, которое, по мнению Андаис, вовсе не заслуживало жизни. Если бы я утонула, это бы значило, что я недостаточно сидхе, чтобы жить.

– Я только что поняла, что стану матерью.

– Станешь, конечно.

– Я не загадывала дальше беременности...

Ба мне улыбнулась.

– Можешь еще несколько месяцев не волноваться насчет материнства.

– Разве бывает когда-то столько времени впереди, чтобы не начинать волноваться? – вздохнула я.

К кровати – с другой стороны от Ба – подошел Шолто. Дойл с Рисом разглядывали нить, причем Дойл ее скорее нюхал, чем в руках вертел. Я уже видела эту его манеру обращения с магией, словно он мог по запаху выследить ее автора, как гончая находит владельца вещи.

Шолто взял меня за руку, и я увидела, как помрачнела Ба. Нехорошо это. Но я глянула в лицо Шолто и успокоилась. Я думала найти у него в лице высокомерие или злость, направленные на Ба. Думала, он взял меня за руку, только бы показать Ба, что она не в силах запретить ему ко мне прикасаться. Но лицо у него светилось нежностью, а взгляд предназначался мне одной.

Он улыбнулся мне с такой нежностью, которой я у него не видела никогда. Трехцветно-желтые глаза смотрели почти робко, как у влюбленного. Я в Шолто не была влюблена. Мы всего дважды были наедине, и оба раза нашу встречу прерывали насильственным вмешательством, причем не по моей и не по его вине. Мы друг друга толком и не знали, но он смотрел на меня так, словно во мне для него был целый мир, добрый и безопасный.

Мне стало неловко. Я опустила глаза, чтобы он не увидел, насколько иначе смотрю на него я. Не с любовью, потому что для меня любовь – это проведенное вместе время, общие дела и переживания. У нас с Шолто ничего этого еще не было. До чего же странно носить ребенка от мужчины и не быть в него влюбленной.

Чувствовала ли то же самое моя мать? Выйти замуж, провести с мужем – но не возлюбленным – ночь, и вдруг оказаться беременной от практически незнакомого мужчины? Пожалуй, впервые в жизни я ощутила определенное сочувствие к своей матери и поняла ее странное ко мне отношение.

Я любила своего отца, принца Эссуса, но вполне возможно, что отцом он был лучшим, чем мужем. Мне вдруг подумалось, что я ничего не знаю об отношениях отца и матери. Может, их вкусы в постели различались настолько, что они не смогли найти компромисса? В политике их убеждения были диаметрально противоположны.

Держа Шолто за руку, я почувствовала то позднее прозрение, когда выросший ребенок осознает, что может быть – всего лишь может быть, – его ненависть к одному из родителей не совсем справедлива. Не слишком приятно думать, что пострадавшей стороной была моя мать, а не отец, как я привыкла считать.

Я невольно взглянула на Шолто. Белокурые волосы начали выбиваться из хвоста, который он завязал, отправляясь спасать меня. С помощью гламора он придал им вид коротких, но иллюзия пропала – может быть, кто-то ее повредил, запутавшись в его спадавших почти до пят волосах. Белокурые пряди обрамляли непревзойденной красоты лицо – разве что Холода можно было считать еще лучшим образчиком мужской красоты. Я загнала вглубь мысль о Холоде и постаралась отдать Шолто должное. Щупальца разорвали его футболку, и теперь она лоскутами обрамляла грудь и живот. Обрывки ее еще были заткнуты под пояс джинсов, воротник и рукава остались нетронуты и удерживали всю конструкцию, но на груди и животе открылась бледная, красивая, идеальная кожа. Украшавшая ее от грудины до пояса джинсов татуировка походила на изображение морского анемона, выполненное из золота, слоновой кости и хрусталя, переливающееся по контурам розовым и голубым. Краски мягкие и нежные, словно внутренность морской раковины на солнечном свету. Одно из крупных щупалец изогнулось к правой стороне груди, почти дотянувшись до бледной тени соска – словно захваченное посреди движения. Не дала бы голову на отсечение, но я была уверена, что татуировка изменилась. Похоже было, как будто рисунок буквально создается щупальцами в тот миг, когда они застывают в двухмерной картинке, и точно передает их мгновенное положение.

Я знала, что стройные бедра Шолто и все прочее, скрытое джинсами, красиво и соразмерно, и он отлично умеет с этим всем управляться.

Он приподнял мою руку, глядя уже не с нежностью, а с задумчивостью.

– Ты как будто взвешиваешь и измеряешь меня, принцесса.

– Правильно делает, – проворчала Ба.

Не глядя на нее, я сказала:

– Он со мной говорит, Ба, не с тобой.

– И ты уже его сторону берешь, не мою?

Тут я повернулась к ней. В ее глазах горела злость и еще странная алчность – совсем не характерная для Ба, но, может быть, присущая моей кузине Кэйр. Если она вложила в чары свое желание чем-то обладать, ее зависть могла вылиться в магическую форму. Действующую исподволь, но настойчиво. Тоже похоже на мою кузину, если подумать. С магией часто так бывает – ее окрашивает личность чародея.

– Он мой любовник, отец моего ребенка, будущий муж и будущий король. Я веду себя так же, как все женщины в мире. Я приду в его постель, в его руки, мы станем супругами. Так устроен мир.

Ее лицо вспыхнуло глубокой ненавистью – выражение было как будто не ее. Я вцепилась в руку Шолто и поборола желание отползти дальше по кровати – потому что хоть передо мной стояла Ба, что-то в ней было чужое.

К нам шагнул Гален.

– Ты сама на себя не похожа, Ба. Что с тобой?

Она посмотрела на него, и взгляд ее смягчился – но тут та, другая, снова выглянула из карих круглых глаз. Ба немедленно опустила голову, словно знала, что иначе ей не спрятаться.

– А ты что чувствуешь, Гален, когда у тебя столько напарников?

Он улыбнулся, и его лицо осветилось настоящей радостью.

– Я хотел стать Мерри мужем с той поры, как она перестала быть подростком. И теперь буду, и ребенок у нас будет общий. – Он пожал плечами, развел руки. – Я и на половину не надеялся никогда. Что я могу чувствовать, кроме счастья?

– А ты разве не желаешь стать главным и единственным королем?

– Нет.

Ба подняла голову – другая недоуменно смотрела ее глазами, вся как на ладони.

– Любой хочет стать королем.

– Будь я у Мерри единственным, настал бы конец света, – сказал Гален просто. – Я не генерал и не политик. Я уступаю всем остальным.

– Ты на самом деле так думаешь! – поразилась она. Голос почти совсем не походил на голос Ба.