Вскоре после этого случая пошел я полями по направлению к Боу {198}, потому что мне страшно хотелось узнать, как обстоят дела на реке и на судах; и так как я немного разбираюсь в судах, у меня было представление, что один из лучших способов уберечься от заразы - поселиться на корабле; размышляя о том, как удовлетворить свое любопытство по этой части, я повернул с полей Боу к Бромли {199}, затем вниз, к Блэукуэллу и спуску, куда ходили за водой и куда причаливали суда.
Здесь я увидел беднягу, идущего вдоль берега, или береговой насыпи, как ее тогда называли. Я тоже прошел немного в том же направлении и убедился, что дома на набережной все заколочены. В конце концов, продолжая идти на некотором расстоянии от этого несчастного, я все же вступил в разговор с ним; и прежде всего поинтересовался, каково здесь приходится людям.
- Увы, сэр, - отвечал он, - округа почти совсем обезлюдела. Кто захворал, а кто помер. Здесь уцелело всего несколько семей, и в деревнях тоже, - он указал на Поплар {200}, - из тех, что еще не померли, почти все хворают. - Он махнул рукой в сторону одного из домов. - Здесь все перемерли, дом стоит открытым, и никто не решается зайти в него. Один бедолага воришка рискнул стащить из него что-то и здорово поплатился за кражу: вчера и его свезли на погост. - Потом он стал указывать на другие дома. - Там все умерли: хозяин, его жена и пятеро детей. Там дом стоит запертым - видите сторожа у дверей?
И в том же духе рассказывал он о других домах.
- Ну, а что же ты сам тут делаешь, один-одинешенек? - спросил я.
- Я несчастный одинокий человек. По милости Божией, меня не постигло еще испытание, хотя семья моя уже пострадала и один из детей моих умер.
- Тогда как же ты говоришь, что тебя не постигло испытание? - спросил я.
- Вон мой дом. - Он указал на маленький, низенький домик. - И там живут моя бедная жена и двое детей, если можно назвать это жизнью, - ведь жена и один ребенок больны. Но я туда не хожу.
Тут я заметил, что слезы градом катятся у него по щекам, и, уверяю вас, мои щеки тоже стали мокры от слез.
- Да как же ты не приходишь к ним? Как мог ты покинуть свою собственную плоть и кровь?
- Что вы, сэр, упаси Боже! Я вовсе не бросил их. Я работаю на них, сколько в моих силах; и, с Божьей помощью, они не терпят нужды. - С этими словами он поднял к небу глаза, и выражение лица у него тотчас же убедило меня в том, что повстречался я не с ханжой, а с трезвомыслящим, богобоязненным и добрым человеком; на лице его была благодарность за то, что в том положении, в котором он оказался, он все же способен был уберечь семью свою от нужды.
- Что ж, честный человек, - сказал я, - это величайшая милость, особенно если учесть, каково сейчас приходится беднякам. Но на что же ты живешь и как удалось тебе уберечься от страшного бедствия, всех нас постигшего?
- Дело в том, сэр, что я лодочник, и вон моя лодка. В лодке этой я и живу. Днем я в ней работаю, а ночью - сплю. А все, что зарабатываю, кладу вон на тот камень. - Он указал на большой камень на другой стороне улицы на значительном расстоянии от его дома. - И тогда я кличу и высвистываю их, пока они не услышат, и они выходят забрать деньги.
- Но послушай, друг, как же тебе удается заработать хоть что-нибудь? Разве люди пользуются лодками в наше время?
- Да, сэр. В том смысле, для чего меня нанимают, - пользуются. Видите, там на якоре стоят пять кораблей? - Он указал вниз по течению реки, значительно ниже города. - А видите восемь-десять кораблей, стоящих на цепях у причала и на якоре там, подальше? - Теперь он указал вверх по реке. - На всех этих кораблях семьи на борту - купцы, их владельцы и прочие; все они засели на кораблях и не сходят на берег из страха заразы. Я доставляю им провизию, отвожу письма и делаю самое необходимое, так что им не приходится спускаться на берег. Каждую ночь я прицепляю лодку к одному из таких кораблей, и, слава Создателю, пока что я цел.
- Но, друг, - сказал я, - неужели они разрешают тебе подниматься на борт после того, как ты побывал здесь, на берегу, в этом ужасном месте, где столько заразных больных?
- Ну, что до этого, - сказал он, - так я очень редко поднимаюсь на борт. Я перекладываю все, что привез, в их лодку или кладу все у борта, и они поднимают все на корабль. Но если бы я и поднимался на борт, думаю, опасаться им было бы нечего: ведь я не захожу в дома на берегу, ни с кем не общаюсь, даже с собственной семьей; я только доставляю ей пищу.
- Но это, может быть, как раз самое опасное, - сказал я, - ведь эту провизию все равно приходится от кого-то получать. А раз вся эта часть города так заражена, то опасно даже заговаривать с кем-либо: ведь деревня, по существу, является началом города, хоть она и несколько удалена от него.
- Все это так, - сказал он, - но вы не совсем меня поняли. Здесь я не покупаю для них провизию. Я плыву вверх по реке к Гринвичу {201} и покупаю там свежее мясо, а иногда плыву вниз по реке в Вулидж {202} и делаю закупки там; потом я плыву к уединенной ферме на Кентской стороне {203}, где меня знают, и покупаю птицу, яйца и масло, и развожу все это, как меня просили, одно на тот, другое на другой корабль. Я редко схожу здесь на берег и сейчас пришел сюда лишь за тем, чтобы навестить жену и узнать, как поживает моя семья, да отдать им то немногое, что я получил вчера вечером.
- Бедняга, - сказал я, - и сколько же ты получил?
- Три шиллинга, - сказал он, - огромная сумма по нынешним временам для бедняка; да еще мне дали целую сумку хлеба, соленой рыбы и немного мяса. Так что не так уж плохо.
- Ну, и ты уже все это отдал?
- Нет, - сказал он, - но я уже кликал жену, и она сказала, что сейчас выйти не может, а постарается подойти через полчаса, и я дожидаюсь ее. Бедняжка, - добавил он, - ей очень туго приходится. У нее был нарыв, а сейчас он прорвался, так что я надеюсь, что она выкарабкается. Боюсь только, ребенок погибнет, но на все воля Божия.
Тут он замолчал и горько заплакал.
- Ну, добрый друг, у тебя есть надежный Утешитель, раз ты научился смиряться перед волей Божией. Он всех нас рассудит.
- О сэр, - воскликнул он, - если хоть кто-нибудь из нас уцелеет, и то уж будет великая милость Божия, и кто я такой, чтобы роптать?!
- Это ты говоришь? Насколько же меньше моя вера, чем твоя! - У меня прямо сердце защемило: я вдруг осознал, насколько тверже убеждения этого бедняка, которые поддерживают его в минуту опасности, чем мои собственные; ведь ему некуда было бежать, у него, в отличие от меня, была семья, нуждавшаяся в его поддержке; и однако, мое поведение было основано на простых предположениях, его же - на твердом Уповании на милость Божию, хотя он и принимал всевозможные предосторожности, чтобы не заболеть.
Я отвернулся в сторону, размышляя над этим, так как, подобно ему, не маг сдержать слез.
Наконец, после того как мы еще немного поговорили, женщина открыла окно и позвала:
- Роберт! Роберт!
Он ответил и попросил ее подождать, пока он подойдет, потом побежал вниз по ступеням к лодке и вернулся с мешком, в котором была провизия, принесенная им с корабля; затем он вновь окликнул жену. Потом подошел к большому камню, который он мне показывал, опорожнил мешок, разложил все на камне - каждую вещь по отдельности, - а сам отошел в сторонку; жена вышла с маленьким мальчуганом, чтобы отнести вещи, а он кричал им, какой капитан что прислал, и в конце концов добавил:
- Все это Бог послал, Его и благодари!
Когда бедная женщина все собрала, оказалось, что она слишком слаба, чтобы отнести все это зараз, хотя вес был и невелик; тогда она вынула сухари, что лежали в небольшой сумке, и оставила мальчика покараулить их, пока она не вернется.
- Послушай, а ты оставил ей четыре шиллинга, которые, говорил, ты заработал за неделю?
- Конечно, конечно, - ответил он, - вот увидишь: она сама подтвердит. И он снова крикнул: - Рейчел, Рейчел (так ее звали), ты взяла деньги?
- Да, - сказала она.
- Сколько там было?
- Четыре шиллинга и серебряная монетка в четыре пенса.
- Хорошо, да благословит всех вас Господь, - сказал он и повернулся, чтобы уйти прочь.
Как не мог я сдержать слез, когда услышал историю этого человека, так не мог сдержать и своего желания помочь ему. Поэтому я окликнул его:
- Послушай, друг, подойди-ка сюда, потому что я твердо верю, что ты здоров, и я могу рискнуть приблизиться к тебе. - Тут я вытащил руку, которую до того держал в кармане. - Вот, поди позови свою Рейчел еще раз и дай ей эту малость. Господь никогда не покинет семью, которая так в него верует.
С этими словами я дал ему еще четыре шиллинга, попросил положить их на камень и снова позвать жену.
Никакими словами не опишешь благодарности бедняги, да и сам он мог ее выразить лишь потоками слез, струившихся по щекам. Он позвал жену и сказал, что Господь смягчил сердце случайного прохожего, и тот, услыхав об их положении, дал им все эти деньги, и гораздо больше, чем деньги, сказал он ей. Женщина тоже жестами выразила свою признательность и нам и Небу, потом с радостью унесла приношение; и думаю, что за весь тот год не потратил я денег лучшим образом.
Потом спросил я беднягу, не добралась ли болезнь до Гринвича. Он сказал, что две недели назад заразы там точно не было, но с тех пор, он боится, случаи заболевания были, но в той части города, что ближе к Детфордскому мосту; {204} он же заезжал только к мяснику и зеленщику, где он обычно покупает продукты, за которыми его посылают, и был предельно осмотрителен.
Тогда я спросил его, как же так получилось, что люди, которые заперлись на кораблях, не сделали необходимого запаса продуктов? Он ответил, что некоторые так и поступили, тогда как другие не уходили до тех пор на корабль, пока страх не заставил их на это решиться, а тогда было уже слишком опасно выходить и делать запасы провизии; он обслуживает два корабля - он указал мне их, - которые почти ничем не запаслись, кроме сухарей и пива, и ему приходится покупать для них все остальное. Я спросил, есть ли еще корабли, которые так же уединились, как те, что я видел. Он сказал, Да, на всем пространстве вверх по реке до Гринвича, включая Лаймхаус {205} и Редрифф {206}, все корабли, которые смогли уместиться, стоят посреди реки по четыре в ряд, и на многих из них по нескольку семей на борту. Я спросил, не коснулась ли их болезнь. Он ответил, что нет, за исключением двух-трех кораблей, обитатели которых не следили за моряками и разрешали им сходить на берег; он сказал, что приятно посмотреть, как выстроились корабли вверх по Заводи {207}.
Когда же он сообщил, что собирается отплыть в Гринвич, как только начнется прилив, я спросил, не возьмет ли он меня с собою туда и обратно, потому что мне страшно хочется посмотреть, как выстроились на реке корабли, о чем он сам говорил. Он отвечал, что согласен, коли только я заверю его словом христианина и честного человека, что я не заразный. Я уверил его, что здоров, что Бог пока меня миловал, что живу я в Уайтчепле, но что, не в силах долее сидеть взаперти, я решился пойти сюда, чтобы прогуляться по свежему воздуху, и что в доме у меня тоже нет никакой заразы.
- Ну что ж, сэр, раз вы настолько пожалели меня и мое бедное семейство, что пожертвовали нам деньги, едва ли вы будете так безжалостны, чтобы сесть ко мне в лодку, если вы больны, - ведь тем самым вы убьете меня и погубите всю мою семью.
Бедняга столь растрогал меня заботой и любовью к своим близким, что я решил было вообще не ехать. Я сказал, что лучше смирю свое любопытство, чем доставлю ему беспокойство, хоть я и убежден, что, благодарение Творцу, заразен не более, чем новорожденный младенец. Но теперь уж он не хотел и слышать о моем отказе и, чтобы убедить меня, что он мне доверяет, настойчиво убеждал меня ехать; так что, когда начался прилив, я влез к нему в лодку, и он отвез меня в Гринвич. Пока он покупал то, что было ему заказано, я поднялся на вершину холма, у которого был расположен город, с восточной его стороны, так чтобы открывалась река. Ну и удивительное зрелище предстало мне! Я увидел множество кораблей, стоящих рядами, по четыре в каждом, иногда по две-три таких линии во всю ширину реки; и это не только у самого города, между домами Рэтклиффа и Редриффа, на пространстве, которое жители называют Заводью, но и вниз по реке до самого мыса Лонг-Рич, то есть насколько горы позволяли видеть.
Не могу точно сказать, сколько судов там было, но полагаю, что увидел несколько сотен парусов; и я не мог не одобрить их изобретательности: ведь более десяти тысяч людей, связанных с морским делом, могли укрыться здесь от опасности заразы и жить в спокойствии и довольстве.
Я возвратился домой вполне удовлетворенный своим путешествием и особенно своим новым знакомцем; радовала меня и мысль, что существуют такие прибежища для многих семейств среди всеобщего опустошения. Кроме того, я обнаружил, что, по мере того, как зараза распространялась, корабли, на которых укрывались целые семьи, отплывали все дальше от города, пока, как мне сказали, некоторые просто не вышли в море и не переправились к таким портам и безопасным местам, до каких только смогли добраться.
Но нельзя сказать, что все, кто обосновался таким образом на воде на борту корабля, полностью оградили себя от заразы: ведь многие умерли и были выброшены за борт - кто в гробах, а кто и просто так, и люди видели, как их тела всплывали потом с приливом ниже по реке.
Но, полагаю, могу с уверенностью сказать, что на корабли зараза попадала либо потому, что люди перебирались на них слишком поздно, оставаясь на берегу до тех пор, пока кто-нибудь из них не заражался (хотя и сам, быть может, не знал об этом); таким образом, болезнь не приходила на корабль, а кто-то просто приносил ее в себе самом; либо это случалось на тех судах, которые, как сказал бедный лодочник, не успели запастись провизией и вынуждены были часто посылать на берег за всякого рода вещами или разрешать лодкам подплывать к ним с берега; и так незаметно им завозили заразу.
И здесь не могу не сделать нескольких замечаний о странном характере лондонцев, весьма способствовавшем их бедствиям. Чума началась, как я уже говорил, на другом конце города, а именно - в Лонг-Эйкре, Друри-Лейн и так далее, и приближалась к Сити очень медленно и постепенно. Приближение это почувствовали в декабре, потом в феврале, потом в апреле, и каждый раз это были только отдельные случаи; затем болезнь затихла до мая; и даже на последней неделе мая было отмечено только семнадцать случаев, и все на другом конце города; и вот все это время, даже тогда, когда умирало более трех тысяч в неделю, жители Редриффа, Уоппинга и Рэтклиффа по обе стороны реки и почти вся Саутуэркская сторона все же продолжали держаться твердого убеждения, что их не постигнет испытание или, во всяком случае, пройдет стороной. Некоторые воображали, что их защищают пары вара, дегтя, а также масел, древесной смолы и серы, сопутствующие корабельному ремеслу и торговле. Другие утверждали, что чума достигла наибольшей силы в Вестминстере и приходах Сент-Джайлс, Сент-Эндрюс и прочих, и начнет спадать, прежде чем доберется до них, - и это в какой-то мере было верно. Например:
С 8 по 15 августа
Сент-Джайлс-ин-де-Филдс 242
Крипплгейт 886
Степни 197
Сент-Маргерит, Бермондси {208} 24
Роттерхитт 3
---------------------------------------------------
Общее количество за неделю 4030
С 15 по 22 августа
Сент-Джайлс-ин-де-Филдс 175
Крипплгейт 847
Степни 273
Сент-Маргерит, Бермондси 36
Роттерхитт 2
---------------------------------------------------
Общее количество за неделю 5319
N. В. - Надо отметить, что цифра, указанная по приходу Степни, в то время относилась к той части прихода, где Степни примыкает к Шордичу (теперь она именуется Спиттлфилдс) и подходит вплотную к Шордичскому церковному кладбищу; а в то время чума как раз начала спадать в Сент-Джайлс-ин-де-Филдс и свирепствовала в Крипплгейте, Бишопсгейте и Шордиче; но и десяти человек в неделю не умирало от нее во всей той части прихода Степни, что включает Лаймхаус, Рэтклиффскую дорогу и то, что теперь именуют приходами Шэдуэлл и Уоппинг, вплоть до Сент-Кэтрин около Тауэра; и так продолжалось до конца августа. Но жители Степни заплатили за это позднее, о чем я еще буду упоминать по ходу рассказа.
Все это давало основание обитателям Редриффа и Уоппинга, Рэтклиффа и Лаймхауса чувствовать себя в полной безопасности и тешить себя надеждой, что чума уйдет, их не коснувшись, так что они не позаботились переехать в сельские местности или запереться в домах. Да что там - они и не помышляли об отъезде, а, наоборот, приглашали к себе друзей и родных из центра города, и многие действительно нашли убежище в этой части Лондона как в месте безопасном, которое, по их представлениям, Бог минует и не покарает в отличие от остальных приходов.
Вот почему, когда хворь все же настигла их, они были более растерянны, напуганны, неподготовленны, чем жители других мест; ведь, когда чума стала здесь по-настоящему свирепствовать, то есть в сентябре и октябре, уже нельзя было бежать в сельскую местность - никто не решился бы подпустить к дому незнакомца, не впускали их и в другие города; и, как мне говорили, некоторых из тех, кто ушел в сторону Сарри {209} (это направление не так охранялось и было более лесистым, чем другие окрестности Лондона, особенно около Норвуда {210} и приходов Кэмберуэлл {211}, Далледж {212} и Ласем), были найдены умершими с голоду в лесах и полях, потому что, похоже, никто не решался помочь доведенным до отчаяния беднягам из страха заразиться.
Результатом таких представлений среди жителей этой части города было в какой-то мере и то, что, как я уже говорил выше, им пришлось искать спасения на кораблях; и там, где это было сделано своевременно и обдуманно, где люди так запаслись провизией, что им не было нужды сходить на берег или подпускать к себе лодки, повторяю, в этих случаях пребывание на кораблях было самым надежным укрытием; но беда заключалась в том, что многие бежали на корабли в панике, не запасшись даже хлебом; кроме того, на кораблях иногда не было команды, чтобы отвести их подальше от берега либо чтобы спустить лодку и отправиться вниз по реке за провизией - туда, где ее можно было без риска купить; такие часто страдали, заражаясь на борту корабля не менее, чем если бы оставались на суше.
В то время как люди побогаче спасались на кораблях, бедняки забирались на баржи, лихтеры {213}, смэки {214} и рыболовные баркасы; многие, особенно лодочники, жили в лодках; но им приходилось плохо, и прежде всего лодочникам, потому что, спускаясь на берег за провизией, да и чтоб заработать на жизнь, они подхватывали заразу, свирепствующую в их среде с прямо-таки опустошительной силой. Многие лодочники умирали в полном одиночестве в своих лодках - в пути или под мостами - да так и оставались лежать ненайденными, пока трупы не приходили в такое состояние, что к ним опасно было приблизиться.
Поистине, беды людей, живших в портовой части города, были удручающи и заслуживали всяческого сочувствия. Но увы! В то время собственная безопасность так занимала каждого, что полностью вытесняла способность сочувствовать посторонним: ведь у каждого стояла Смерть за порогом, а у многих она уже посетила их семью, так что люди не знали, что делать и куда податься.
Повторяю, это лишало людей способности сострадать; самосохранение стало наипервейшим законом. И дети бежали от родителей, когда те чахли под тяжестью болезни; а в других местах, хотя и реже, родители бросали детей; да что там - бывали жуткие случаи, особенно два из них, произошедшие в течение одной недели, когда больные матери в состоянии бреда и умопомешательства убили собственных детей; один такой случай произошел поблизости от моего дома: бедная женщина так и не пришла в себя, чтобы осознать, какой грех она совершила, и понести наказание.
В этом не было ничего удивительного: ведь опасность близкой смерти убивала все чувства любви и заботы о других. Я говорю в целом, хотя было много примеров нерушимой любви, сострадания и чувства долга - об этом я знаю по рассказам очевидцев, так что не отвечаю за верность подробностей.
Прежде чем рассказать об одном из таких случаев, позвольте сперва упомянуть о том тяжелейшем положении, в котором в это бедственное время оказались беременные женщины: ведь когда приходил срок рожать и у них начинались схватки, некому было оказать им помощь; большинство повивальных бабок перемерло, особенно те, что ходили за бедняками; а более известные акушеры уехали из города; так что для бедной женщины, не располагавшей большими деньгами, почти невозможно было найти повитуху, те же, которых можно было нанять, оказывались, как правило, неумелыми и невежественными; таким образом, невероятное число женщин оказалось в самом бедственном положении. Некоторые были загублены самонадеянностью и невежеством тех, кто брался им помогать. Несметное число детей было, можно сказать, убито теми же невеждами, оправдывавшими себя тем, что они якобы спасают мать ценой жизни ребенка; а во многих случаях погибали и мать и дитя, особенно если мать уже была больна - тогда никто не решался приблизиться к ней, и она погибала вместе с ребенком. Иногда мать погибала от чумы с наполовину вылезшим из чрева ребенком или с ребенком, соединенным с ней пуповиной. Некоторые умирали во время схваток, так и не разродившись; и случаев таких было столько, что и не сосчитать.
Кое-что, подтверждающее эти слова, проникло в официальные сводки смертности (хотя я далек от мысли, что там приведены точные данные) под рубриками:
Умершие при родах
Выкидыши и мертворожденные
Умершие в первые дни жизни
Возьмем недели, когда чума особенно свирепствовала, и сравним их с неделями того же года, но еще до начала мора. Например:
Умершие Выкидыши Мертво
при родах рожденные
С 3 по 10 января 7 1 13
С 10 \" 17 \" 8 6 11
С 17 \" 24 \" 9 5 15
С 24 \" 31 \" 3 2 9
С 31 января
по 7 февраля 3 3 8
С 7 по 14 февраля 6 2 11
С 14 \" 21 \" 5 2 13
С 21 \" 28 \" 2 2 10
С 28 февраля
по 7 марта 5 1 10
-----------------------------------------------------------
48 24 100
С 1 по 8 августа 25 5 11
С 8 \" 15 \" 23 6 8
С 15 \" 22 \" 28 4 4
С 22 \" 29 \" 40 6 10
С 29 августа
по 5 сентября 38 2 11
С 5 по 12 сентября 39 23
С 12 \" 19 \" 42 5 17
С 19 \" 26 \" 42 6 10
С 26 сентября
по 3 октября 14 4 9
-----------------------------------------------------------
291 61 80
Учитывая разницу в этих двух таблицах, надо еще прибавить, что, по мнению тех, кто остался в городе, население его за август-сентябрь уменьшилось более чем на две трети по сравнению с январем-февралем. Короче говоря, обычные цифры смертности по этим трем статьям, как мне говорили и как это было в предшествующие годы, следующие:
1664 год
Умершие при родах 189
Выкидыши и мертворожденные 458 {215}
-----------------------------------------------
647
1665 год
Умершие при родах 625
Выкидыши и мертворожденные 617
-----------------------------------------------
1242
Эта разница, как я уже говорил, будет значительно больше, если учесть общее количество людей. Я не утверждаю, что делал какие-либо точные подсчеты людей, проживавших в то время в городе, но по ходу рассказа я еще приведу вполне вероятные цифры. Сейчас же упомянул я об этом, лишь чтобы объяснить, в каком плачевном состоянии находились эти бедные женщины; о них можно было бы сказать словами Библии: \"Горе же беременным и питающим сосцами в те дни; ибо великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей\" {216}.
Сам я не общался с теми семьями, где такое случалось, но крики несчастных были слышны и на большом расстоянии. Что касается беременных, то нам показали некоторые подсчеты: 291 женщина скончалась от родов за девять недель - более одной трети всех рожениц; обычно за такое же время умирало не более 84. Пусть читатель сам поразмыслит над этим соотношением.
Несомненно, что те, кто кормили грудью, были в не менее бедственном положении. Наши сводки смертности почти не проливали на это света, но кое-что можно извлечь и из них. Больше, чем обычно, морили младенцев голодом кормилицы, но это еще полбеды. Хуже, когда умирали просто от отсутствия кормилицы: мать и другие члены семьи погибали от чумы, а детей находили рядом с ними умершими просто от голода; по-моему, несколько сот бедных беспомощных младенцев погибло только по этой причине. Другие умирали не с голоду, а были отравлены кормилицами. Да что там, если мать, сама кормившая грудью, заболевала, она отравляла собственное дитя, то есть заражала его через свое молоко даже прежде, чем сама узнавала, что заразна; и ребенок умирал в таких случаях раньше матери. Я не мог не сделать этого предупреждения на случай, если когда-нибудь городу придется вновь пережить такое же страшное бедствие: все беременные, а также кормящие грудью должны покинуть город, если только у них есть хоть какая-нибудь возможность это сделать, потому что их бедствия в случае болезни будут больше, чем у остальных.
Я мог бы рассказать ужасающие истории о детях, сосущих грудь уже умерших от чумы матерей {217} и кормилиц; об одной матери, живущей в моем приходе, которая, заметив, что ее ребенку нездоровится, послала за аптекарем; мне говорили, что, когда тот пришел, женщина кормила ребенка грудью и на вид была совершенно здорова; но, когда аптекарь подошел поближе, он заметил на ее груди, которую сосал ребенок, признаки болезни. Он был сильно напуган, но, не желая пугать и бедную женщину, попросил передать ему ребенка, когда он распеленал младенца и поднес его к свечке, то нашел признаки болезни и у него; оба, и мать и дитя, умерли, прежде чем аптекарь успел вернуться домой и прислать предохраняющее средство отцу семейства, которому он сказал всю правду об их состоянии; заразил ли ребенок мать или мать ребенка, неизвестно, хотя более вероятно последнее. Рассказывали также историю о ребенке, которого взяли домой от кормилицы, умершей от чумы, нежная мать не отказалась принять его и крепко прижала к груди свое дитя, от чего и заразилась, да так и умерла, прижимая к груди мертвого уже ребенка.
И самые твердокаменные сердца обливались бы кровью, наблюдая, как часто любящие матери ухаживали за своими детьми и даже умирали, заражаясь от них; сами умирали, а дети, ради которых эти любящие сердца приносили себя в жертву, выздоравливали и спасались {218}.
Подобный случай был с торговцем в Ист-Смитфилде; {219} у него жена была беременна первым ребенком, и заболела она как раз, когда подоспело ей время рожать. Муж не мог найти ни повивальной бабки принять роды, ни сиделки ухаживать за ней, а двое слуг, которые были в доме, тут же сбежали. Он кидался как полоумный от дома к дому, но помощи нигде найти не мог. И самое большее, чего он добился, - это что сторож, приставленный к одному из запертых домов, пообещал ему прислать к утру сиделку. Бедняга, до смерти огорченный, вернулся домой, помогал, как умел, жене, заменяя повитуху, принял мертвого ребенка; жена же скончалась у него на руках часом позже; он так и сидел до утра с мертвой женой на руках, так и застал его сторож, когда пришел и привел, как обещал, сиделку; они поднялись по лестнице (дверь была либо вовсе не заперта, либо на щеколде) и нашли беднягу с мертвой женой на руках, столь сраженного горем, что он умер через несколько часов без каких-либо признаков болезни, а просто убитый постигшим его несчастьем.
Слышал я и о таких, которые после смерти своих близких впадали в отупение и глубочайшую печаль; особенно об одном человеке, столь согбенном постигшим его несчастьем, что голова его как бы вросла в плечи до такой степени, что макушка едва возвышалась над плечами; он почти лишился и голоса и рассудка, голова склонилась вниз, к ключицам, и только другой человек мог руками приподнять ее; этот бедняга так и не пришел в себя, а хирел еще около года и наконец умер. Никогда не видали, чтобы он поднял глаза и осмысленно взглянул на что-нибудь.
Я могу рассказывать подобные истории лишь в общих чертах, так как невозможно было узнать все в подробностях: ведь семьи, о которых идет речь, иногда полностью вымирали. Но подобные картины были столь часты, что представали взгляду и слуху, стоило выйти на улицу, как я уже говорил. Да и нелегко рассказывать много историй, когда они почти ничем друг от друга не отличаются.
Так как сейчас я рассказываю о времени, когда чума свирепствовала в восточной части города, - о том, как люди долго воображали, что их минует напасть, и как они были напуганы, когда болезнь их настигла (ведь она и правда предстала внезапно, как разбойник с большой дороги), - повторяю, рассказ об этом возвращает меня к тем троим беднягам, которые ушли из Уоппинга куда глаза глядят, - о них я уже упоминал выше; один был - пекарь, другой - починщик корабельных парусов, а третий - плотник. Все трое были из Уоппинга и его окрестностей.
Я уже говорил, что спокойствие и видимость безопасности в этой части города были таковы, что ее жители, в отличие от других, не помышляли об отъезде, но похвалялись тем, что им опасность не угрожает; и вот многие из Сити и из зараженных пригородов переехали в Уоппинг, Рэтклифф, Лаймхаус, Поплар и другие безопасные места; и очень похоже на то, что именно это способствовало скорейшему приходу сюда чумы. Так что, хотя я и сторонник того, чтобы люди уезжали из таких городов, как Лондон, при первых же признаках надвигающегося испытания, и чтобы все, кто имеет хоть какое-нибудь пристанище, воспользовались им и покинули горел но должен сказать: когда все, кто хочет уехать, уедет, то те, кто в городе, должны твердо оставаться на своих местах, а не перебираться из одного конца города в другой или из одной его части в соседнюю, иначе они будут сеять вокруг несчастье и смерть, перенося чуму из дома в дом в самой своей одежде.
Не потому ли нам и велели уничтожить всех кошек и собак, что эти домашние животные бегают из дома в дом, с одной улицы на другую и могут разносить на шкурке и шерсти миазмы, или заразные испарения от заболевших? И вот в самом начале мора по совету врачей было опубликовано распоряжение лорд-мэра и магистрата, что все собаки и кошки должны быть немедленно истреблены; и специальные люди были направлены для выполнения этого распоряжения.
Просто невероятно, если верить их подсчетам, какое огромное количество этих животных было истреблено. Помнится, они называли сорок тысяч собак и в пять раз больше кошек: редкий дом обходился без кошки, а кое-где их было по пять-шесть штук. Всевозможные ухищрения применялись и для того, чтобы уничтожить мышей и крыс, особенно последних: разбрасывали крысиный яд и другие вредоносные вещества, и великое множество крыс действительно уничтожили.
Я часто размышлял о том, в сколь неподготовленном состоянии оказалось все общество к началу этого бедствия и сколько последовало всякого рода неразберихи из-за отсутствия вовремя принятых мер и приготовлений, равно общественных и личных, а также о том, какое огромное количество людей погибло из тех, что могли бы спастись, будь на то милость Божия, если бы были приняты надлежащие шаги; все это следует учесть грядущим поколениям. Но я еще скажу об этом позднее.
А сейчас возвращаюсь к тем троим. Эта история в любой своей части содержит поучение, и поведение самих этих людей и некоторых из тех, кто был с ними связан, остается примером для подражания всем бедным людям, в случае если подобные времена повторятся. Думаю, что это - даже если бы не было других причин - достаточное оправдание для рассказа, пусть и не все детали в точности соответствуют в нем действительности.
О двоих из них говорили, что они братья: один - бывший солдат, а теперь пекарь; другой - бывший моряк, а теперь починщик парусов; третий был плотником.
И вот однажды Джон, пекарь, говорит брату своему Томасу, починщику парусов:
- Братец Том, что с нами будет? Чума все сильнее свирепствует и подбирается к этой части города. Что же нам делать?
- По правде говоря, - сказал Том, - я и сам не знаю, что делать, ведь я понимаю, что, когда чума доберется до Уоппинга, меня выставят из квартиры, которую я снимаю.
И тут они принялись обсуждать, что их ожидает.
Джон. Выставят из квартиры, Том! Если так, то я не представляю, кто тебя пустит: ведь люди сейчас так боятся посторонних, что квартиру нигде не снимешь.
Томас. Видишь ли, те, у кого я квартирую, - хорошие, сердечные люди и очень добры ко мне; но они говорят, что я ежедневно хожу на работу, а это становится опасно. Они поговаривают о том, чтобы запереться в доме и никого к себе не пускать.
Джон. Что ж, они, конечно, правы, если уж они решили остаться в городе.
Томас. Ну, я мог бы даже принять решение запереться вместе с ними. Ведь, если не считать этого набора парусов, который заказал мне хозяин и который я уже заканчиваю, у меня, похоже, долго не будет работы. Сейчас торговля совсем захирела, рабочие и слуги везде лишаются мест. Так что, может быть, мне и неплохо было бы запереться вместе с ними, но не уверен, что они согласятся на это.
Джон. Так что же тогда ты будешь делать, братец? И что делать мне? Ведь я почти в таком же тяжелом положении! Семья, где я квартирую, уехала из города, все, кроме служанки, да и та собирается на следующей неделе запереть дом и уехать, так что меня выгонят на произвол судьбы еще раньше, чем тебя; и я решился уйти из города, не знаю только - куда.
Томас. Мы оба сваляли дурака, что сразу же не ушли: тогда мы могли отправиться куда угодно. А теперь идти некуда: мы умрем с голоду, если покинем город. Нам не дадут пищи, не дадут даже за деньги, и не пустят в города, а тем более в сельские дома.
Джон. Да у меня и денег-то почти нету - вот что хуже всего.
Томас. Ну, в этом отношении мы как-нибудь перебились бы. У меня кое-что отложено, хотя и немного, но, повторяю, по дорогам далеко не уйдешь. Я знаю двух честных парней с нашей улицы, которые также вот хотели уйти из города; но не то около Барнета {220}, не то около Уэтстона им пригрозили, что будут стрелять, если они попытаются двинуться дальше, так что они вернулись и совсем пали духом.
Джон. Будь я на их месте, я не испугался бы такого огня. Если бы мне отказали в пище за мои же денежки, я забрал бы ее насильно, а так как я уплатил бы за нее, меня нельзя было бы привлечь к ответственности.
Томас. Ты рассуждаешь как старый солдат, будто ты все еще в Нидерландах, а ведь дело это серьезное. В такое время, как сейчас, люди имеют все основания держаться подальше от тех, за чье состояние здоровья не могут они поручиться; и мы не должны их обирать.
Джон. Что ты, брат, ты не понял, о чем идет речь, и не понял моих намерений. Я никого не хочу обирать; но если город, который встретится на моем пути, не будет разрешать мне проехать через него по общественной дороге и не будет позволять мне купить провизии на мои же деньги, значит, городу дано право уморить меня голодом, а такого быть не может.
Томас. Но они же не запрещают тебе убраться восвояси, значит, они не морят тебя голодом.
Джон. Но тот город, который я уже миновал, подчиняясь тому же правилу, не позволит мне вернуться обратно, так что они таки заморят меня голодом до смерти в конце концов. Кроме того, нет такого закона, чтобы запрещать человеку ехать куда ему угодно.
Томас. Но придется испытать массу трудностей, препираясь с жителями в каждом городе, какой встретится по дороге; такое путешествие не для бедняка, особенно в наше время.
Джон. Что ж, брат, тогда наше положение самое скверное: мы не можем ни остаться в городе, ни уйти. Я согласен с прокаженными из Самарии: \"Если останемся здесь, наверняка умрем\" {221}. Я имею в виду наше с тобой положение - без собственного дома и без наемного жилья. По теперешним временам не поспишь на улице - это все равно, что прямо забираться в погребальную телегу. Поэтому я и говорю: если мы останемся здесь, то наверняка умрем, а если уйдем, то нам не останется ничего другого, как умереть. Но я все же решил уходить.
Томас. Ну, допустим, ты уйдешь. Куда ты направишься и что станешь делать? Я бы охотно ушел вместе с тобою, если б было куда. Но у нас нет ни знакомых, ни друзей. Здесь мы родились, здесь и умрем.
Джон. Послушай, Том, все королевство ведь тоже моя родина, как и этот город. Утверждать, что я не должен уходить из города, где я родился, если он заражен чумой, все равно, что сказать, будто я не должен выходить из собственного дома, если в нем начался пожар. Я рожден в Англии и имею право жить в ней.
Томас. Но ты же знаешь, что, согласно английским законам, каждый бродяга может быть арестован и отправлен в место своего законного проживания.
Джон. Почему меня должны принять за бродягу? Я просто хочу путешествовать и имею на это законные основания.
Томас. На каких это законных основаниях будешь ты путешествовать, точнее, передвигаться пешком? Их красивыми словами с толку не собьешь.
Джон. А разве уходить, спасая собственную жизнь, - не законное основание? И разве они не понимают, что это правда? Не могут они сказать, что мы что-то скрываем.
Томас. Ну, допустим, они нас пропустят, куда мы пойдем?
Джон. Да куда угодно, лишь бы спасти свою жизнь. У нас будет время подумать, когда мы выйдем из этого города. Если только я выберусь из этого жуткого места, мне все равно, куда идти.
Томас. Мы доведены до крайности. Не знаю, на что и решиться.
Джон. Что ж, Том, подумай еще немного.
Это было в середине июля; и хотя чума бушевала в западной и северной частях города, однако в Уоппинге, как я уже говорил, в Редриффе, Рэтклиффе, Лаймхаусе и Попларе, короче, в Детфорде и Гринвиче и по обеим сторонам реки от Эрмитажа и вплоть до самого Блэкуэлла было совершенно спокойно; никто еще не умер от чумы во всем приходе Степни, никто - на южной стороне Уайтчеплской дороги, ни в одном из приходов; а ведь как раз тогда недельная сводка подскочила до 1006 человек.
Братья встретились вновь только через две недели, и положение к этому времени несколько изменилось. Смертность достигла 2785 человек в неделю и продолжала расти, хотя обе стороны реки в нижней ее части не были заражены. Но к тому времени, когда Томас пришел к своему брату Джону, пекарю, несколько человек уже умерло в Редриффе и пять-шесть - на Рэтклиффской дороге. Томас был напуган и уже принял решение, так как его совершенно определенно предупредили, что через неделю ему придется покинуть комнату, которую он снимал. Его брат Джон находился в не менее бедственном положении, потому что у него вовсе не было жилья - он с трудом умолил хозяина, у которого работал пекарем, разрешить ему ночевать в сарайчике рядом с пекарней, где он спал на соломе, подложив под себя, несколько мешков из-под сухарей и покрываясь такими же мешками.
Теперь они порешили (видя, что работа кончается, а новых заработков не предвидится), что лучше уйти подальше от этой страшной заразы; и, будучи рачительными хозяевами, намеревались жить на те сбережения, которые у них имелись, а когда все деньги выйдут, зарабатывать на жизнь любой работой, какая подвернется, - и будь что будет.
Пока они размышляли, как им наилучшим способом осуществить свое намерение, обнаружился еще один человек, хороший знакомый моряка, который, узнав об их планах, захотел присоединиться к ним; и вот они стали готовиться к отъезду.
Оказалось, что сбережения у них не равные; но так как бывший моряк, самый богатый из них, был хромым и не мог рассчитывать много заработать в деревне, он согласился, что все их деньги пойдут в общую кассу, с условием, что и в дальнейшем все, что каждый из них заработает - не важно, больше или меньше других, - будет также добавляться к общим деньгам.
Они решили как можно меньше нагружать себя багажом, так как собирались поначалу идти пешком и отойти сразу подальше, так чтобы поскорее оказаться в безопасных местах. И сколько же раз они совещались, прежде чем договориться о маршруте! Даже в утро отбытия они не пришли еще к окончательному решению.
Наконец моряк сделал решающее замечание.
- Во-первых, - сказал он, - погода стоит жаркая, поэтому я за то, чтоб идти на север, дабы солнце не палило в лицо и не било в глаза да чтобы поменьше страдать от жары и духоты; и потом, мне говорили, что вредно перегреваться, когда, вполне возможно, зараза витает в самом воздухе. Во-вторых, - продолжал он, - я за то, чтобы мы шли навстречу ветру, то есть чтобы ветер не надувал воздух города нам в спину, когда мы двинемся в путь.
Эти две предосторожности были одобрены, их решили учесть, если только ветер будет не с юга, когда они двинутся на север.
Потом высказался Джон, пекарь, который раньше был солдатом.
- Прежде всего, - сказал он, - так как нам не удастся найти крова, будет трудновато ночевать прямо на земле под открытым небом. Хоть сейчас и теплая погода, однако ночью может быть сыро, а у нас есть особые основания заботиться о здоровье в такое время. И поэтому, братец Том, раз ты шьешь паруса, то мог бы с легкостью смастерить нам маленькую палатку, я буду разбивать ее на ночь, а потом собирать - и кукиш всем гостиницам Англии. Если у нас будет хорошая палатка, мы прекрасно устроимся.
Плотник не согласился с этим: да он готов хоть каждый вечер делать им домик с одним только топориком и молотком без каких-либо других инструментов, и это будет ничуть не хуже палатки.
Солдат и плотник некоторое время обсуждали этот вопрос, но в конце концов солдат остановился на палатке. Единственное неудобство заключалось в том, что ее надо было нести, и это сильно утяжеляло поклажу, а жара стояла страшная; но солдату нежданно-негаданно выпало везение, и это сразу упростило дело; у хозяина, на которого он работал, - тот занимался не только торговлей парусами, но и канатами, - имелась старая полудохлая кляча, проку от которой уже не было; и, желая помочь парням, он отдал им лошадь, чтобы она несла их поклажу; а кроме того, за небольшую работу, отнявшую всего три дня, которую Джон сделал для него напоследок перед отбытием, он отдал ему старый потертый парус от брам-стеньги {222}, вполне пригодный для хорошей палатки. Солдат показал, как ее раскроить, и вскоре под его руководством сделали палатку и снабдили ее необходимыми жердями и планками; теперь все было готово к путешествию, а именно: три человека, одна лошадь, одна палатка и одно ружье, так как солдат отказался ехать невооруженным - теперь он уже больше не пекарь, а военный, сказал он.
Плотник взял с собой небольшой чемодан с инструментами: они могли пригодиться и для наемной работы, и им самим. Все деньги, какие у них были, сложили они вместе и отправились в путь. В то утро ветер, как определил моряк при помощи карманного компаса, был северо-западный. Так они и направились, точнее, старались придерживаться северо-западного направления.
Но тут возникло одно затруднение: они отправлялись с того конца Уоппинга, что был ближе к Эрмитажу, а чума особенно свирепствовала теперь на севере города, в Шордиче и приходе Крипплгейт, так что они считали небезопасным приближаться к тем местам; вот почему они двинулись к востоку по Рэтклиффской дороге до Рэтклифф-Кросс {223} и, оставив слева позади церковь Степни и побаиваясь идти от Рэтклифф-Кросс в сторону Майл-Энда, так как им пришлось бы проходить как раз мимо кладбища, а западный ветер дул, как назло, с той части города, где больше всего бушевала чума, повторяю, вот почему, миновав Степни, избрали они окольный путь и, направляясь к Поплару и Бромли, вышли на большую дорогу как раз около Боу.
Здесь сторож, охранявший мост в Боу, должен был бы их допросить, но они вовремя сошли с дороги на узенькую тропинку, ведущую из Боу в Олд-Форд {224}, избежав таким образом расспросов, и направились в Олд-Форд. Констебли, похоже, не так строго относились к тем, кто просто проходил через город и не собирался там останавливаться, так что их не задержали. А боялись лондонцев из-за слухов, которые недавно распространились, а именно: будто городская беднота, доведенная до отчаяния и оголодавшая из-за отсутствия заработков, а значит, и хлеба, подняла смуту, вооружилась и собирается идти грабить близлежащие города; и, право, это звучало не так уж невероятно. Это, как я уже говорил, было только слухом, и, слава Богу, не оправдавшимся. Но несколько недель спустя все чуть было не стало реальностью, когда беднота от обрушившихся на нее несчастий дошла до такого отчаянного состояния, что стоило огромного труда удержать ее от опустошительных набегов на поля и окрестности города; и, как я уже говорил, удержало ее не что иное, как сама чума: она так свирепствовала и бушевала, что тысячные толпы отправились не в поля, а на кладбище; ведь в приходах Кларкенуэлл, Крипплгейт, Бишопсгейт, Святого Гроба Господня {225} и Шордич - то есть в тех местах, где поведение толпы было самым угрожающим, - болезнь так разбушевалась, что даже тогда до самого разгара болезни - за три первые недели августа там погибло не менее 5361 человека, в то время как районов Уоппинга, Рэтклиффа, Роттерхита, как я уже говорил, чума почти не коснулась, а если и коснулась, так только слегка; словом, хотя, как уже говорилось, меры, принятые лорд-мэром и мировыми судьями сильно способствовали тому, что ярость и отчаяние толпы не вылились в разбой и волнения и бедные не начали, попросту говоря, грабить богатых, - повторяю, хотя эти меры и сильно способствовали этому, погребальные телеги пособили здесь еще лучше, потому что, как я уже говорил, только в пяти приходах умерло за двадцать дней более пяти тысяч, так что, вполне возможно, больных в это время было втрое больше: некоторые выздоравливали, а огромное количество людей заболевало ежедневно и умирало лишь спустя какое-то время; кроме того, позвольте заметить, если сводки смертности показывали пять тысяч человек, то убежден, что можно было чуть ли не удвоить цифру: не было никаких оснований доверять этим отчетам или полагать, что при той неразберихе, которой я был свидетелем, они в состоянии указывать точные цифры.
Но вернемся к моим путешественникам. Только здесь их опросили, но так как казалось, будто они пришли скорее из сельской местности, чем из Лондона, то отнеслись к ним благожелательно; с ними поговорили, разрешили зайти в трактир, где находились констебль и охранники, принесли еды и питья, что сильно освежило и подбодрило беглецов; и тут им пришло на ум сказать, когда их будут спрашивать, что они идут не из Лондона, а из Эссекса.
При помощи этого небольшого мошенничества они так расположили к себе констебля из Олд-Форда, что тот выдал им удостоверение, в котором значилось, что они следуют деревнями из Эссекса и не заходили в Лондон; каковое удостоверение, хотя и неверное в части зачисления Лондона в это графство, было формально правильным, так как Уоппинг и Рэтклифф не являлись ни частью Сити, ни его слободами.
Это удостоверение, будучи предъявлено констеблю в Хомертоне, одном из поселков в приходе Хэкни, оказалось весьма полезным, так как на основании его они не только прошли дальше, но и получили удостоверение о состоянии здоровья, составленное по всей форме мировым судьей, который без труда выдал его по просьбе констебля; итак, они миновали далеко растянувшийся (так как он состоял из нескольких самостоятельных деревень) город Хэкни и продолжали свой путь, пока не дошли до большой дороги на север у макушки Стэмфордского холма {226}.
К этому времени они притомились; и вот у проселочной дороги из Хэкни, неподалеку от того места, где она подходит к вышеупомянутой большой дороге, собрались они разбить палатку и остановиться на первый ночлег, что они и сделали, найдя амбар или что-то в этом роде; осмотрев его хорошенько и убедившись, что там никого нет, они разбили палатку, оперев ее об амбар. Сделали они так потому, что ветер дул очень сильный, а у них было мало опыта в такого рода ночевках и в установке палаток.
Тут они и заснули; но плотнику, человеку осмотрительному и угрюмому, недовольному, что они так спокойно расположились в первую ночь, не спалось; и, после безуспешных попыток заснуть, он решил подняться, взять ружье и стоять на часах, оберегая своих товарищей. И вот с ружьем в руках он стал прогуливаться вдоль амбара, который был расположен неподалеку от дороги и отделен от нее живой изгородью. Вскоре после того, как плотник встал на часы, он услышал шум приближавшихся людей; казалось, целая толпа направляется прямо к амбару. Он не стал сразу тревожить товарищей, но через несколько минут шум так усилился, что пекарь окликнул его, спросив, что происходит, и сразу же сам поднялся. Третий, особенно уставший из-за своей хромоты, продолжал лежать в палатке.
Как им и казалось, люди, которых они слышали, шли прямо к амбару; тогда один из наших путешественников крикнул, как солдат на посту:
- Кто идет?
Люди не ответили сразу, но было слышно, что один сказал, обращаясь к кому-то сзади:
- Увы, нас ждет полнейшее разочарование: здесь уже расположились какие-то люди до нас. Амбар занят.
Все остановились, похоже, в испуге; их было человек тринадцать, в том числе и женщины. Они стали совещаться, что делать, и по их разговору наши путешественники вскоре поняли, что перед ними бедные, доведенные до отчаяния люди, ищущие, как и они, крова и безопасности; кроме того, нашим путешественникам не было нужды опасаться, что их потревожат, так как при первом же окрике \"Кто идет?\" было слышно, как женщины испуганно закричали:
- Не приближайтесь к ним. Почем вы знаете - может, у них чума.
Потом один из мужчин произнес:
- Давайте хотя бы поговорим с ними.
А женщины ответили:
- Нет-нет, ни в коем случае. Пока что нас Бог миловал, давайте же не подвергать себя опасности, умоляем вас.
По этому разговору наши путешественники поняли, что перед ними хорошие, богобоязненные люди, так же, как и они, сбежавшие ради спасения собственной жизни. Их это успокоило, и Джон сказал своему товарищу плотнику:
- Давай-ка тех успокоим, - и окрикнул их: - Эй, добрые люди, мы поняли из вашего разговора, что вы бежите от того же страшного врага, что и мы. Не бойтесь нас: мы всего лишь трое бедняков. Если вы не заразны, никто вас тут не обидит. Мы не в самом амбаре, а в маленькой палатке здесь, снаружи; и мы можем передвинуться: нам ничего не стоит разбить свою палатку в любом другом месте.
После этого начался разговор между плотником, которого звали Ричард, и одним из новоприбывших, который назвался Фордом.
Форд. И вы можете заверить нас, что все здоровы?
Ричард. Мы как раз и хотели сказать вам, что вы можете не волноваться и чувствовать себя в полной безопасности; но мы не хотим, чтобы у вас оставались сомнения, и потому, как я уже сказал, мы амбаром не пользовались и можем уйти отсюда, чтобы и вы и мы были в безопасности.
Форд. Вы добры и великодушны; но если вы убеждены, что действительно здоровы и не распространяете заразу, то зачем же нам заставлять вас искать другое место, когда вы уже расположились здесь, похоже, устроились на ночлег? Мы, с вашего разрешения, войдем в амбар и ляжем спать, не тревожа вас.
Ричард. Да, но вас больше, чем нас. Надеюсь, вы тоже все здоровы: ведь опасность представляем как мы для вас, так и вы для нас?
Форд. Да будет благословен Господь, охранявший доселе некоторых чад Своих! Какова будет наша дальнейшая судьба, мы не ведаем, но пока что Господь нас хранил.
Ричард. Из какой части города вы пришли? Добралась ли чума до тех мест, где вы жили?
Форд. Увы, увы, она свирепствует самым жутким образом, а не то мы никогда бы не сорвались с места; и, похоже, в наших краях никто не переживет ее.
Ричард. А откуда вы?
Форд. Большинство из Крипплгейтского прихода. Только один-двое из Кларкенуэлла, из той его части, что ближе к нам.
Ричард. А почему же вы раньше не ушли?
Форд. Нас последнее время не было в городе. Мы держались все вместе, сколько могли, и жили в ближайшей к нам части Излингтона, в старом заброшенном доме. Были у нас белье и кое-какие самые необходимые вещи - то, что нам удалось с собой прихватить. Но чума добралась и до Излингтона, и соседний с нашим бедным жилищем дом был заперт, так как туда пришла зараза. И тут мы совсем напугались и ушли.
Ричард. А куда вы идете?
Форд. Куда глаза глядят. Уповаем, что Господь не оставит тех, кто взывает к Нему.
На этом их разговор прекратился; все подошли к амбару и, не без труда, залезли в него. В амбаре ничего не было, кроме сена, но сена было вдоволь, и они прекрасно устроились на ночлег; однако путешественники слышали: до того, как отойти ко сну, старик, который, похоже, был отцом одной из женщин, прочел вместе со всеми молитву, прося Господа благословить их и указать правильный путь.
В это время года светало рано, и так как Ричард, плотник, стоял на страже первую часть ночи, то теперь его сменил Джон, солдат. Тут и он начал знакомиться с новоприбывшими. Когда те покинули Излингтон, они хотели продвигаться на север, к Хайгейту {227}, но были остановлены в Холлоуэйе {228}, и дальше их не пустили; так что они пробирались полями и холмами в восточном направлении, пока не вышли к Бордед-Ривер, и так, обходя города, они оставили Хорнси {229} по левую руку, а Ньюингтон {230} - по правую и подошли к большой дороге у Стэмфордского холма с противоположной стороны. А теперь они думали пересечь реку и болотами добираться до Эппингского леса {231}, где надеялись утроиться на отдых. Похоже, они были не бедны, во всяком случае, не настолько бедны, чтобы сильно нуждаться; короче, у них было достаточно, чтобы скромно прожить два-три месяца, а к этому времени, сказали они, есть надежда, что холода остановят заразу, или, во всяком случае, мор пойдет на убыль, исчерпав себя, хотя бы уж потому, что большинство перемрет и некого будет заражать.
Примерно такие же планы были и у наших путешественников, только они были лучше экипированы и хотели идти дальше на север; первая же компания не собиралась отходить от Лондона далее, чем на один день пути, так чтобы каждые три-четыре дня иметь сведения о том, что происходит в столице.
Однако тут наши путешественники оказались неожиданно для себя в затруднительном положении; дело было в лошади: ведь для того, чтобы она несла на себе поклажу, они должны были держаться дороги, в то время как другая компания шла как придется - через поля, независимо от того, была ли там дорога, тропинка или вовсе ничего; не было у них необходимости и проходить через города или приближаться к ним, разве что для того, чтобы закупить там провизию, а это им удавалось с большим трудом, о чем еще пойдет речь в свое время.
Наши же беглецы должны были держаться дороги, в противном случае они наносили бы местности большой урон: ломали бы изгороди и калитки, топтали бы огороженные поля; а этого им вовсе не хотелось делать.
В то же время они были не прочь присоединиться к той компании и разделить их участь; посоветовавшись, они отвергли свой первоначальный план идти на север и решили всем вместе отправиться в Эссекс; так что поутру они сложили палатку, нагрузили лошадь и двинулись в путь все вместе.
Непросто было им переправиться на другой берег: лодочник у переправы боялся их везти, но после некоторых переговоров на расстоянии он согласился оставить им лодку в стороне от переправы, чтобы они могли ею воспользоваться; когда они переправились, он указал им, где оставить лодку, и сказал, что у него есть другая, на которой он приедет за этой, однако сделал это он, кажется, по прошествии не менее восьми дней {232}.
Здесь, дав перевозчику деньги вперед, они пополнили запас провизии и питья: он принес все в лодку и оставил там; но, как я сказал, не раньше чем получил деньги вперед. Наши же путешественники тем временем ломали голову: как переправить лошадь на другой берег - ведь лодка была слишком мала для нее; в конце концов им пришлось снять с лошади всю поклажу и заставить ее переплыть реку.
Переправившись через реку, путешественники пошли к лесу, но, когда они достигли Уолтэмстоу {233}, жители этого городка, в отличие от других мест, не пропустили их. Констебль и состоящие при нем сторожа заговорили с ними, держась на почтительном расстоянии. Пришлось давать все те же объяснения, но это не помогло, так как две-три компании уже проходили здесь, а потом несколько человек в городе заболело, после чего к чужакам стали так дурно относиться в этой местности (хотя и вполне заслуженно), что около Брентвуда {234} несколько человек умерло в полях - от болезни или просто от нужды и отчаяния, никто не знал.
Так что было вполне понятно, почему жители Уолтэмстоу стали так осторожничать и решили не принимать никого, о ком не знали точно, что они здоровы. Но когда Ричард-плотник и тот человек, который вел с ним переговоры, сказали, что это еще не повод перекрывать дороги и запрещать людям проходить через город, коль они просто хотят пройти по улицам и ничего больше не просят; и что, ежели жители боятся, они могут зайти в дома и запереть двери, - повторяю, когда они все это сказали, слушатели не выказали ни радушия, ни враждебности, а просто продолжали заниматься своим делом.
Констебль и его приспешники все упрямствовали и ни о чем не хотели слышать; так что тем двоим, кто вел переговоры, пришлось вернуться к товарищам и держать совет, как быть дальше. Положение в целом сложилось неутешительное, и долгое время они не могли решить, что им делать; наконец Джон, солдат и пекарь, подумав, сказал:
- Ладно, поручите дальнейшие переговоры мне.
До тех пор он в переговорах не участвовал. Он поручил Ричарду-плотнику нарезать жердей и придать им, насколько возможно, форму ружей; и вскорости у него уже было пять-шесть прекрасных мушкетов, которые издали вполне можно было принять за настоящие; вокруг той части, где затвор, он приказал обмотать их всяким тряпьем, как делают солдаты в сырую погоду, чтобы предохранить затвор от ржавчины; остальное же, насколько возможно, заляпать глиной и грязью; остальные должны были все это время сидеть под деревьями по двое и по трое на большом расстоянии друг от друга и разводить костры.
Тем временем он и еще двое-трое людей разбили палатку в переулочке, неподалеку от заграждения, которым жители города перекрыли проход, и поставили перед ней часового с настоящим ружьем, единственным, какое у них было; часовой расхаживал взад-вперед перед палаткой с ружьем на плече, и жители города могли прекрасно это видеть. Неподалеку, к калитке изгороди, он привязал лошадь, а по другую сторону палатки развел огонь, так что горожане могли видеть пламя и дым, но не знали, что там происходит у костра.
После того как горожане увидели все это и решили, что пришельцев очень много, их стало более смущать не то, что они пройдут через город, а что они останутся здесь; кроме того, решив, что у тех есть лошади и ружья, так как они видели одну лошадь и одно ружье у палатки, а также людей в отдалении, за изгородью, разгуливавших с мушкетами через плечо (или тем, что они приняли за мушкеты), - повторяю, можете представить себе, как, увидев все это, они переполошились, напугались и, похоже, пошли к мировому судье узнать, что им делать. Какой совет дал им судья, я не знаю {235}, но ближе к вечеру жители городка подошли к заграждению, о котором я уже говорил, и окликнули часового у калитки.
- Что вам нужно? - спросил Джон {Похоже, Джон находился в палатке, но, услышав окрик, он вышел, взял ружье на плечо и говорил с ними так, будто он часовой, поставленный более высоким начальством. (Примеч. авт.)}.
- Так что же вы собираетесь делать? - спросил констебль.
- Делать? - пробурчал Джон. - А что вы хотите, чтобы мы делали?
Констебль. Почему вы не уходите? Зачем вы здесь расположились?
Джон. А почему вы остановили нас на дороге Его Величества и хотите запретить нам продолжать наш путь?
Констебль. Мы не обязаны давать вам объяснения, хотя и сказали уже, что это из-за чумы.
Джон. А мы вам сказали, что все мы здоровы и не источаем заразы, хотя и не были обязаны это делать; и все равно вы не разрешаете нам пройти.
Констебль. Мы имеем право задержать вас; забота о собственной безопасности обязывает нас это сделать. Кроме того, это не королевская, а платная дорога {236}, вы же видите, тут ворота, и, пропуская людей, мы взымаем дорожный сбор.
Джон. Мы имеем такое же право заботиться о собственной безопасности, как и вы; и вам должно быть понятно, что мы уходим, чтобы спасти свою жизнь, поэтому, останавливая нас, вы поступаете несправедливо и совсем не по-христиански.
Констебль. Вы можете вернуться, откуда пришли, мы вам не запрещаем.
Джон. Нет уж, там нас поджидает враг пострашнее вас, а не то мы никогда сюда бы не явились.
Констебль. Что ж, тогда вы можете идти в любом другом направлении.
Джон. Нет-нет. Вы, надеюсь, понимаете, что мы можем наплевать на вас и на всех жителей вашего прихода и пройти через город, когда пожелаем; но раз уж вы остановили нас здесь, пусть будет по-вашему. Видите, мы разбили лагерь и собираемся здесь жить. Надеюсь, вы станете снабжать нас едой.
Констебль. Снабжать едой! Что вы хотите этим сказать?
Джон. Ну, не собираетесь же вы морить нас голодом! Раз вы остановили нас здесь, вы должны нас содержать.
Констебль. Ну, если вы будете на нашем попечении, то содержать вас будут плохо.
Джон. Если вы намереваетесь держать нас впроголодь, мы сами обеспечим себе лучший прием.
Констебль. Не хотите же вы сказать, что будете квартировать у нас силой?
Джон. Пока что мы не прибегали к насилию. Почему вы заставляете нас сделать это? Я старый солдат и не привык голодать, а если вы надеетесь, что мы уйдем обратно из-за отсутствия провизии, то вы ошибаетесь.
Констебль. Если вы угрожаете, то мы постараемся собрать силы не меньшие, чем у вас. Я подниму на вас всю округу.
Джон. Это вы, а не мы, угрожаете. И, раз уж вы напрашиваетесь на неприятности, то пеняйте сами на себя - вы прямо сейчас их и получите; через несколько минут мы войдем в город {Это испугало констебля и его подручных, и они сразу сменили тон. (Примеч. авт.)}.
Констебль. Так чего вы хотите?
Джон. Прежде всего мы ничего не хотим, кроме свободного прохода через город; мы не нанесем вам никакого урона, ни малейшего вреда. Мы не воры, а несчастные люди, спасающиеся от ужасов чумы, которая в Лондоне пожирает тысячи жизней еженедельно. Удивляюсь, как вы можете быть столь немилосердны!
Констебль. К этому нас обязывает забота о собственной безопасности.
Джон. Что я вижу! Полное отсутствие сострадания к несчастьям ближнего!
Констебль. Ну, если вы обогнете город полями справа, я отопру вам ворота.
Джон. Наши всадники {У них была одна-единственная лошадь. (Примеч. авт.)} с багажом не смогут там пройти; а потом, это не выведет нас на ту дорогу, какой мы хотели идти. Почему вы не даете нам идти своим путем? И еще - вы задержали нас здесь на целый день без еды, кроме той, которая была при нас. Я полагаю, вы обязаны снабдить нас провизией.
Констебль. Если вы пойдете иным путем, мы пришлем вам провизию.
Джон. Ведь так же и другие города в этой местности будут поступать с нами!
Констебль. Если они согласятся снабжать вас пищей, так чего вам еще? Палатки у вас есть, в жилье вы не нуждаетесь.
Джон. Ну хорошо, а сколько провизии вы нам пришлете?
Констебль. А сколько вас человек?
Джон. Ну, мы не просим так, чтобы хватило на всех. Мы идем тремя группами. Если вы пошлете хлеба так, чтобы его хватило на три дня пути на двадцать мужчин и шесть-семь женщин, и укажете нам, как пройти теми полями, о которых вы говорили, мы свернем с намеченного пути и не будем нагонять на вас страху, хотя, повторяю, мы не более заразны, чем вы сами {Тут он позвал одного из своих людей и велел ему передать капитану Ричарду, чтобы тот со своим отрядом отправился низиной по другой стороне болота и встретился с ним в лесу; все это был, конечно, обман, ведь не было ни капитана Ричарда, ни его отряда. (Примеч. авт.)}.
Констебль. И вы дадите слово, что другие ваши группы нас больше не потревожат?
Джон. Да-да, можете на меня положиться.
Констебль. Вы также должны пообещать, что никто из ваших людей не пройдет ни на шаг дальше того места, где мы положим для вас провизию.
Джон. Хорошо, я за них отвечаю.
Соответственно им принесли двадцать караваев хлеба и три-четыре больших куска хорошей говядины, потом отперли ворота, через которые те и прошли; но у жителей не хватило храбрости даже поглазеть, как они проходят мимо; правда, был уже вечер, так что если б они и глазели, то все равно не разглядели бы толком, как их мало.
Все это придумал Джон, солдат. Однако они так взбудоражили всю округу, что, если бы их действительно было две-три сотни, их бы либо послали в тюрьму, либо избили, так как вся округа поднялась против них.
Они поняли это дня через два, когда встретили несколько групп всадников и пеших людей, преследовавших, как они сказали, три отряда, вооруженных мушкетами, которые недавно сбежали из Лондона; среди них есть больные чумой, и они не только распространяют заразу, но и грабят округу.
Когда они увидали последствия своего обмана и опасное положение, в котором оказались, то решили, опять-таки по совету старого солдата, разделиться. Джон и его товарищи вместе с лошадью ушли прочь, как бы к Уолтэму; другие две компании порознь двинулись к Эппингу.
Первую ночь все они провели в лесу, неподалеку друг от друга, но не разбивали палатку, чтобы их не обнаружили. Вместо этого Ричард поработал топориком и молотком и смастерил из ветвей три шалаша, в которых они разместились со всеми возможными удобствами.