Я только кивнул. Я не сомневался, что, будь Аарон жив, он бы скорее отсиживался в платяном шкафу, чем бегал по улицам в поисках убийцы. Но если дяде хотелось помнить сына отважным мужчиной, я не стану разрушать этот образ.

— Мне кажется, сперва нам следует восстановить ход событий, — продолжал дядя. — Мировой судья, рассматривавший происшествие, сделал лишь строгое внушение этому кучеру, который переехал Самуэля. Мне не верится, что кучер, этот Герберт Фенн, — здесь дядя остановился и произнес проклятие на древнееврейском, — совершил бы наезд по собственной инициативе. Если это было убийство, наверняка он действовал по чьему-то приказу. Полагаю, человеку с твоим умом не составит большого труда заставить этого кучера заговорить.

— Да, я думал об этом, — сказал я. — Я найду его.

Дядя снова улыбнулся, но в этот раз улыбка не была доброй.

— Разговор не должен быть слишком для него приятным. Ты меня понимаешь?

— Это может отбить у него охоту говорить вообще. Он откинулся на спинку стула.

— Хороший ты человек, Бенджамин. Жаль, ты еще не нашел свой путь.

— Допустим, — продолжил я, — что мне ничего не удастся выудить у этого кучера. Подумайте, дядя, какие могли быть у моего отца враги? Кому могла быть выгодна его смерть? Или кто мог затаить на него такую злобу, что желал бы его смерти?

Моя неосведомленность вызвала дядину улыбку.

— Бенджамин, твой отец был известным биржевым маклером. Его ненавидели все, и найдутся тысячи человек, которые порадовались его смерти.

Я покачан головой:

— В финансах я не разбираюсь, но почему все же мой отец вызывал такую ненависть?

— Для многих англичан настало смутное время. Наша семья уже много лет занималась финансами в Голландии, но для англичан это новая сфера, и многие считают ее опасной. Они полагают, что на смену былой славе пришла лишенная благородства жадность. По большей части это, естественно, фантазии. Так всегда бывает, когда люди вспоминают прошлое и используют его, чтобы порицать настоящее. Но есть и такие, которые с нежностью вспоминают время, когда английский король был английским королем, Божьим помазанником, а не избирался парламентом. Также, — сказал он, достав из кармана гинею, — они вспоминают, что золото было золотом. Его ценность ни от чего не зависела, и ценность всех вещей измерялась драгоценными металлами. Золото и серебро, если угодно, были незыблемым центром, вокруг которого вращалось все остальное. Примерно так натурфилософы описывали Солнце и планеты вокруг него. — Он подозвал меня поближе. — Вот, — сказал он, — взгляни на это.

Я подошел к столу, и он показал мне банковский билет достоинством в сто пятьдесят фунтов. Тот был выписан Банком Англии на имя какого-то неизвестного мне человека, но этот человек переписал его на имя другого джентльмена, который переписал его на имя третьего, а тот — на имя моего дяди.

— Что бы ты выбрал? — спросил-он меня. — Ту гинею или этот билет?

— Поскольку билет дороже гинеи в сто с лишним раз, — сказал я, — я выберу билет, если вы перепишете его на мое имя.

— Почему ты просишь, чтобы я переписал его на тебя? Если этот билет достоинством в сто пятьдесят фунтов, значит, столько он и стоит. Как моя подпись может придать ему ценность?

— Но этот билет не представляет собой сто пятьдесят фунтов так, как эта гинея представляет собой одну гинею. Этот билет представляет лишь обещание заплатить сто пятьдесят фунтов. Он не подлежит передаче и, поскольку выписан на ваше имя, представляет собой обещание выплатить его стоимость вам. Если вы перепишете его на меня, обещание переходит ко мне. Без подписи будет трудно убедить тех, кто дал обещание, заплатить мне.

— Вот здесь-то и возникает проблема, — сказал дядя. — Поскольку деньги в Англии заменяются обещанием денег. Мы, люди, занимающиеся коммерцией, давно научились ценить банковские билеты и бумажные деньги, так как они позволяют легко и относительно безопасно переводить крупные, суммы. Это способствовало расцвету международной торговли, который мы наблюдаем сегодня. Тем не менее для многих людей есть нечто чрезвычайно тревожащее в том, что ценность заменяется обещанием ценности.

— Не понимаю, почему это вызывает тревогу. Если я купец и могу купить все, что мне необходимо с помощью этого банковского билета, или если я могу легко обменять его на золото, что в этом плохого?

— А плохо то, — сказал дядя, — кого эта система делает могущественным. Если ценность более не подкрепляется золотом, а лишь обещанием золота, люди, которые дают обещания, получают неограниченную власть, так? Если деньги и золото — одно и то же, золото определяет ценность, но если деньги и бумаги — одно и то же, ценность ни на чем не основана.

— Но если мы ценим бумаги и покупаем с их помощью то, что нам необходимо, они становятся ничем не хуже серебра.

— Ты представить себе не можешь, Бенджамин, как эти перемены пугают людей. Они перестали понимать, в чем заключается ценность или как оценить собственное состояние, когда его стоимость меняется каждый час. Прятать золотые слитки под полом безумно в наше время, так как держать драгоценный металл без дела, в то время как он мог бы порождать новый металл, значит терять деньги. Но, с другой стороны, играть с фондами тоже рискованно. Многие нажили огромные состояния, но многие потеряли их на спекуляциях с фондами. А спекуляции, как ты понимаешь, невозможны без биржевых маклеров, каким был твой отец. Однако даже те, кто разбогател на биржевых сделках, относятся к людям, подобным твоему отцу, с ненавистью и презрением, поскольку маклеры стали символом перемен, которые так тревожат людей. Те, кто потерял деньги, как ты понимаешь, ненавидят маклеров еще больше. Видишь ли, сложилось мнение, что финансы — это игра, правила и результат которой регулируют люди, прячущиеся в тени. Они наживаются на удачах и неудачах других, а сами всегда остаются в выигрыше, поскольку это они устанавливают цены на рынке. По крайней мере так думают многие.

— Абсурд, — сказал я. — Как те, кто покупает и продает акции, могут устанавливать на них цену?

— Прежде всего ты должен понять: чтобы маклеры могли зарабатывать деньги, стоимость фондов должна колебаться. Иначе нельзя будет их покупать и продавать с выгодой.

— Если стоимость государственных ценных бумаг фиксированная, — спросил я, — почему цены на рынке колеблются?

Дядя улыбнулся:

— Потому что цена выражена в деньгах, а стоимость денег меняется. Если не удался урожай и не хватает продуктов, на один шиллинг можно купить меньше, чем если бы продукты были в изобилии. Точно так же, если ведется война и торговля затруднена: многих товаров не хватает и они становятся более дорогими, поэтому, стоимость денег понижается. Угроза войны или голода или, наоборот, перспектива хорошего урожая или мира будут влиять на стоимость ценных бумаг.

Я кивнул, довольный собой, что понял эту концепцию.

— Теперь представим, что я бесчестный биржевой маклер, — весело сказал дядя, предвкушая игру, — и я хочу продать государственные ценные бумаги, которые оцениваются по курсу один двадцать пять, то есть на четверть дороже их изначальной стоимости. И, скажем, ходят слухи, что между Пруссией и Францией назревает конфликт. Результат этого конфликта обязательно скажется на ценах у нас, поскольку если победит Пруссия — это будет означать победу над нашим общим врагом, в то время как победа Франции усилит нашего врага и сделает войну между нами более вероятной, а во время войны покупательская способность денег уменьшается.

— Понимаю, — сказал я.

— Наш бесчестный маклер считает, что победит Франция и что цены на государственные ценные бумаги упадут, поэтому он хочет от них избавиться. Что он делает? Он распускает слухи, что Пруссия обязательно победит, то есть он убеждает окружающих в обратном тому, что думает на самом деле. Он публикует в газетах статьи соответствующего содержания.

Вдруг на бирже появляются спекулянты, которые начинают скупать все, что могут. Наш друг продает по курсу один тридцать пять, а когда Пруссия проигрывает сражение, стоимость бумаг падает. Те, кто купил бумаги у брокера по завышенной цене, терпят большой ущерб.

— Бы ведь не хотите сказать, что люди практикуют подобные схемы или что мой отец это делал?

— Ба! — Он махнул рукой. — Манипулируют ли маклеры слухами, чтобы изменить цены на акции в свою пользу? Некоторые манипулируют, некоторые нет. Если манипулируют, то это привилегия людей со связями в правительстве, уровня директоров Банка Англии. Они действительно контролируют, что имеет ценность, а что нет. И это — огромная власть.

— Прибегал ли мой отец к подобным хитростям? — спросил я прямо.

Дядя вскинул ладони к потолку:

— Я никогда не вмешивался в его дела. Он занимался своим делом, как считал правильным.

Я не придал значения тому, что дядя уклонился от ответа. Дело было не в этом. Я сам знал ответ. По крайней мере, еще будучи мальчиком, я знал об одном случае, когда мой отец обманул человека. Узнав об этом, я, хотя был тогда совсем маленьким, не мог понять, как ему удалось это сделать. У него не было ни обаяния, ни обходительности моего дяди. Вероятно, его вежливое нетерпение принималось за честность.

— Даже если он не занимался манипуляциями, — продолжил я, — он продавал, когда, по его мнению, ожидалось падение цен. Разве это не обман?

— Ему никогда не было точно известно, что цены упадут, и, естественно, много раз он ошибался, но не так часто, как оказывался прав. Если я покупаю у тебя что-либо, у меня много сомнений, но в одном я уверен — в том, что ты хочешь расстаться с тем, что продаешь. Когда твой отец продавал, он рисковал так же, как и те, кто у него покупал,

— И тем не менее, когда он угадывал верно и цены падали, его обвиняли в бесчестности.

— Это неизбежно. Так всегда бывает, когда кто-то проигрывает. Разве не так?

— Тогда, — возбужденно сказал я, — получается, что каждый, кто имел с отцом какие-то дела, будет под подозрением? Таких людей очень много. Может быть, есть какие-то списки его клиентов за последнее время?

Дядя покачал головой:

— По крайней мере, я таких списков не нашел.

— Может быть, вам известен кто-то, кто был бы особенно заинтересован в уничтожении моего отца?

Дядя решительно мотнул головой, словно хотел поскорее прогнать неприятную мысль:

— Не знаю. Как я уже сказал, твоего отца ненавидели многие, кто боялся новых финансовых механизмов. Но чтобы у него был заклятый враг — нет, не думаю. Ты должен начать свое расследование с этого Герберта Фенна, кучера, который его переехал. — Он сжал кулак и ударил им по ладони.

Поняв, что дяде больше нечего мне сказать, я поднялся и поблагодарил его за помощь.

— Естественно, я буду держать вас в курсе.

— А я буду еще искать что-нибудь, что может оказаться полезным.

Мы с дядей тепло пожали друг другу руки — на мой взгляд, может быть, слишком тепло, поскольку он смотрел на меня с отеческой любовью, в то время как я мог сказать ему лишь то, что я не его сын и что во мне он своего сына не найдет.

Церемонно распрощавшись с тетей и с Мириам, я вышел из дома и отправился на Хай-стрит, где нанял экипаж, который отвез меня назад к миссис Гаррисон.

Я был рад, что получил столько сведений, хотя пока не знал, с чего начать. Одно, впрочем, было ясно. За время, прошедшее после моего первого разговора с мистером Бальфуром, я пришел к согласию с его ходом мысли. Возможно, это явилось результатом разговора с Адельманом в его экипаже, возможно — результатом осознания много всей сложности механизмов финансовых рынков, в которых так хорошо разбирался мой отец. Не могу точно сказать почему, но я понял, что теперь мною движет убежденность: мой отец был убит.

Однако меня тревожил один вопрос, оставшийся без ответа. Он касался врагов моего отца. Я не мог понять, почему дядя лгал мне так беззастенчиво.

Глава 11

Я вернулся в свои комнаты в доме миссис Гаррисон и, налив стаканчик портвейна, сел при свете дешевой сальной свечи, раздумывая о том, что, может быть, мы с дядей просто неправильно поняли друг друга. Я спросил его, не было ли у моего отца каких-нибудь грозных врагов, и мой дядя сказал, что не было. Могло ли статься, что он не хотел вспоминать о неприятных обстоятельствах прошлого? Мог ли он думать, что враг, затаивший ненависть много лет назад, не может быть опасным сегодня? Или, может быть, за те десять лет, что я не жил в Дьюкс-Плейс, мой отец примирился с человеком, который поклялся его уничтожить?

Я хотел было уточнить вопрос и поинтересоваться у дяди, не было ли у моего отца такого заклятого врага в прошлом, но побоялся, что, если стану настаивать, он назовет имя, которое я и так знал, и, кроме того, мне было любопытно, почему он молчит, оттого и решил не настаивать. Не утаил ли он от меня эти сведения, полагая, что мне ничего не известно об этом враге? Не думал ли он, что отец вряд ли стал бы рассказывать об этом человеке мне, своему непокорному сыну? Или дядя рассчитывал, что эти воспоминания стерлись из моей памяти в результате всех злоключений и невоздержанности?

Не важно, по каким причинам дядя утаил от меня это имя, но я никогда не забуду Персиваля Блотвейта.

Я так до конца и не понял, в чем заключался конфликт между моим отцом и Блотвейтом, поскольку возник тот, когда мне было лет восемь, но я знал достаточно, чтобы понять: либо мой отец получил обманным путем у Блотвейта некую сумму денег, либо Блотвейт так думал. Все, что мне было известно, когда я был ребенком, — так же как и в тот вечер, когда я сидел в своей комнате у миссис Гаррисон, — это что Блотвейт обращался к отцу по некоему делу, что-то купить или продать, точно не знаю. В тот холодный зимний вечер, когда снежные сугробы выросли до окон первого этажа нашего дома, я понял только это. Мистер Блотвейт появился, когда мы ужинали, и сказал, что ему необходимо поговорить с отцом. Мы сидели за столом, мой брат Жозе и я, а отец, выглядевший суровым в своем белом парике и темном, слегка поношенном платье, сказал слуге, что не может принять этого господина. Слуга исчез, поклонившись, но спустя несколько секунд, как мне показалось, в комнату ворвался весь в снегу толстый, коренастый мужчина в длинном черном парике и в ярко-красном камзоле. Он казался гигантом от распиравшего его гнева и глубочайшего, нескрываемого презрения к моему отцу.

— Лиенцо, — зашипел он, как кошка, — вы разорили меня!

Наступило молчание. Я ждал, что отец вскочит, разгневанный такой грубостью, но он сидел неподвижно, глядя в свою тарелку и опустив голову, словно боялся, что если посмотрит в глаза незваному гостю, это приведет к насилию.

— Вы можете поговорить со мной завтра вне дома, мистер Блотвейт, — наконец сказал он тихим, дрожащим голосом. Капли пота, отражаясь в оранжевом свете камина, блестели на его лице.

Блотвейт расставил пошире ноги, словно приготовился к атаке.

— Не понимаю, отчего я не могу нарушить ваш домашний покой, когда вы полностью уничтожили мой. Вы — подлец и вор, Лиенцо! Я требую возмещения убытков!

— Если вы полагаете, что с вами поступили несправедливо, можете обратиться в суд, — ответил отец с непривычной для него твердостью. У него сорвался голос, выдав страх, но в тот безысходный момент он вел себя с достоинством. — Иначе вам придется смириться с тем, что вы пали жертвой изменчивой природы фондов. Мы все время от времени страдаем от капризов госпожи Фортуны и не в силах их избежать. Я считаю, человеку следует делать только такие вложения, потерю которых он может себе позволить.

— Мой враг — не Фортуна. Вы — мой враг, сэр. — Он указал на отца длинной тростью, — Это вы убедили меня вложить мое состояние в эти бумаги.

— Мистер Блотвейт, если вы желаете обсудить это дело, можете найти меня на бирже и, пожалуйста, избавьте меня от унизительной необходимости приказывать слугам вас выпроводить.

Блотвейт скривил губы, собираясь что-то сказать, но потом они вдруг обмякли, как опустевший курдюк с вином. Он опустил трость и ударил ею об пол. Затем он растянул свой непомерно маленький рот в усмешке и посмотрел на нас. Я говорю «на нас», потому что усмешка предназначалась не только отцу, но и нам с Жозе.

— Полагаю, мистер Лиенцо, я подожду, пока вы не станете искать меня сами. — Он сухо поклонился и вышел.

Если бы дело этим кончилось, я, возможно, забыл бы о нем. Но оно не кончилось этим. Спустя несколько дней, возвращаясь домой из школы, я заметил на улице мистера Блотвейта. Сначала я его не узнал и пошел дальше, пока не увидел прямо перед собой огромного человека, стоявшего по колено в снегу, с развевающимися на ветру длинными полами черного камзола. Он буравил меня своими глазами-углями, утонувшими в его лице, которое показалось мне огромным скоплением кожи, где затерялись маленькие глазки, крохотный носик и прорезь рта. На ветру его кожа покраснела, а черный парик развевался как военное знамя. Он носил темное платье, поскольку Блотвейт был диссентером, а члены этой секты научились у своих предшественников-пуритан подчеркивать скромностью платья равнодушие к тщеславию. На Блотвейте, однако, темные цвета смотрелись скорее угрожающе, чем скромно.

Я хотел перейти на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи, но в этот момент у обочины остановился экипаж, и я лишился такой возможности. Поэтому я пошел прямо на него, наивно надеясь, что, если удача отвернется от меня, поможет напускная храбрость. Может быть, если бы я просто прошел мимо, не обращая на него внимания, неприятное происшествие на этом бы и закончилось.

Но этого не случилось. Блотвейт протянул руку и схватил меня за запястье. Он сжимал мою руку крепко, но неумело. Я понял, что, будучи взрослым, он не имел привычки хватать людей за руку. Я же, будучи мальчиком, у которого был старший брат, очень хорошо знал, как освободиться от такого неумелого захвата. Секунду я раздумывал, что делать — вырваться и убежать или выслушать этого человека, который все же был взрослым. Бесспорно, он напугал меня, но его гнев к отцу был сродни моим чувствам. Он словно озвучил мои мысли и чувства. Поэтому я хотел узнать его ближе. Но с другой стороны, поскольку он показал мне отца с новой для меня стороны, я хотел убежать.

— Отпустите меня, — сказал я, делая вид, будто не напуган, а лишь слегка раздражен.

— Конечно, я отпущу тебя, — сказал он. — Но ты должен кое-что передать своему отцу.

Я молчал, и он принял это за знак согласия.

— Передай отцу, что я требую вернуть мне мои деньги, иначе, не сойти мне с этого места, я покажу тебе и твоему брату, как страшен мой гнев.

Я ни за что не дал бы ему понять, что мне страшно, хотя в его взгляде было отчего испугаться мальчику моего возраста.

— Хорошо, передам, — сказал я, гордо подняв голову. — Теперь отпустите меня.

Ветер осыпал снегом его лицо, и даже в том, как он смахнул его, было нечто угрожающее.

— У тебя больше смелости, чем у твоего отца, малыш, — сказал он с усмешкой, растянувшей его крошечный рот.

Он освободил мою руку, но не спускал с меня взгляда. Я не бросился наутек, а, повернувшись к нему спиной, медленно пошел в сторону дома, где стал дожидаться в тишине, пока отец вернется с биржи. Он вернулся поздно, когда уже стемнело, и через одного из слуг я попросил аудиенцию. Он отказался меня принять, но я отослал слугу обратно, объяснив, что у меня важное дело. Отец, должно быть, понял, что я редко прошу увидеться и прежде никогда не настаивал на встрече, получив отказ.

Когда он позволил мне войти в кабинет, я рассказаk спокойным голосом о встрече с Блотвейтом. Он слушал, стараясь не показывать своих чувств, но то, что я увидел, испугало меня больше, чем смутные угрозы такого напыщенного толстяка, как Блотвейт. Отец был испуган. Но он испугался потому, что не знал, что ему делать, а не потому, что волновался за мою безопасность.

Я хотел сохранить эту встречу в тайне, даже от Жозе, но не удержался и позже тем же вечером рассказал ему. К моему ужасу, он ответил, что у него была почти такая же встреча. С этого момента Блотвейт стал для нас страшнее любого гоблина или ведьмы, которых боятся дети. Мы постоянно встречали его, выходя из школы, на улице, на рынке. Он усмехался, глядя на нас, иногда с жадностью, как на лакомый кусочек, который вот-вот отправит в рот, иногда по-дружески, словно мы вместе были жертвами неожиданного поворота судьбы, товарищами и партнерами в этом суровом испытании.

Тогда мне казалось, что эти встречи тянулись много месяцев или даже лет, но, когда я подрос, Жозе настаивал, что прошла всего неделя или две. Наверное, он был прав — не может ведь взрослый человек тратить слишком много времени, охотясь за детьми, чтобы запугать их отца. Я не помнил, чтобы Блотвейт не был окружен снегом или чтобы его щеки не были красными от холода. Даже сейчас, когда я, взрослый человек, вижу в Блотвейте больше пугающего, чем когда был ребенком, я вспоминаю о нем как о черной массе на фоне белого снега.

Наконец Блотвейт оставил нас в покое. После того как я не видел его некоторое время, я спросил о нем у отца, но тот стукнул кулаком по столу и закричал, чтобы я никогда не произносил этого имени вслух.

Нельзя сказать, чтобы в доме никогда не упоминали это имя. Иногда я слышал, как отцовские партнеры шепотом говорили «Блотвейт», и всякий раз отец оглядывался, нет ли свидетеля, который рассмотрит под маской равнодушия тщательно скрываемый стыд.

До самого дня, когда я сбежал из дому, я не смел называть это имя в присутствии отца, но заклятый страшный враг, этот человек, бывший одновременно и моим противником, и моим союзником, человек, неопровержимым образом открывший мне проступки моего отца, всегда оставался в моей памяти. Я сразу его узнал, когда встретил вновь. Он постарел, потолстел еще больше, превратился в сатиру на самого себя. В последний раз, когда я увидел его, я был уже не мальчик. Это было во время похорон моего отца, когда я ушел со службы и пошел гулять по мокрым от дождя улицам Лондона. Он стоял на расстоянии не более пятидесяти футов и не сводил своих маленьких глазок с нас, группки молящихся евреев. Странно, но я не почувствовал ни страха, ни ужаса, хотя, оглядываясь назад, я думаю, он представлял устрашающее зрелище, стоя под дождем в своем длинном черном камзоле и мокром парике, прилипшем к лицу. Слуга держал бесполезный зонтик над его головой, двое других слуг стояли в ожидании распоряжений. Когда я его заметил, первое, что я почувствовал, была радость, словно встретил старого друга. Я был уже готов помахать ему, но опомнился и застыл, глядя на него. Он посмотрел на меня и не отвел глаз. Улыбнулся, хитро и угрожающе, и поспешил сесть в свой экипаж.

Я мало внимания уделял политике и коммерции, но Лондон такой город, где выдающиеся люди известны каждому, И я не мог не знать, что человек, бывший когда-то заклятым врагом моего отца, стал теперь довольно видной фигурой, членом совета директоров Банка Англии. А Банк Англии был врагом «Компании южных морей». И Компания желала, чтобы я прекратил свое расследование. Не могу сказать, что это значило или какая связь была между этими фактами, но отказ дяди назвать имя Блотвейта привел меня к мысли, что у меня нет другого пути, кроме как поговорить с этим врагом еще раз и выяснить, не возвращался ли злой призрак из прошлого, чтобы лишить жизни моего отца.

Не хочу, чтобы у моего читателя сложилось впечатление, будто я не имел других целей или других знакомых, кроме тех, что описаны на этих страницах. По природе своей я человек, преданный делу, но тем не менее я решил выполнить все взятые на себя обязательства, прежде чем полностью погрузиться в предстоящее расследование. В течение нескольких дней после визита к дяде я разобрался с одним из моих постоянных клиентов, — это был портной, обшивавший пол-Лондона, и с ним часто забывали расплатиться джентльмены, от которых отвернулась фортуна. Многие из этих джентльменов пользовались либеральными законами Англии и появлялись в публичных местах по воскресеньям, поскольку знали, что судебные приставы не могли арестовать их за долги в воскресный день. Таким образом, кредиторы страдали, а должники, которых называли «воскресными джентльменами», разгуливали на свободе. Я же, выполняя просьбы моих клиентов, относился к закону более гибко, чем судебные приставы. У меня было долгосрочное соглашение с Бесстыжей Молль, согласно которому я отлавливал должников на улицах и держал в ее заведении, пока не забрезжит понедельник. Редкий человек отказывался от ее зелья, угодив к ней в застенок. Пользуясь тем, что должник, как правило, не был способен связно объяснить обстоятельства своего незаконного ареста, я находил настоящего судебного пристава, который ничего не знал о моей схеме, и он арестовывал должника. Это была нехитрая операция, за которую я получал пять процентов от долга, а Молль — фунт чаевых.

Отыскав увертливого типа, задолжавшего моему другу-портному свыше четырехсот фунтов, я расспросил нескольких знакомых, не слышали ли они чего-нибудь о смерти Балъфура-старшего, но ничего не узнал. Более успешным оказалось посещение одной молодой актрисы (упоминать ее имя было бы бестактно), с которой я не был очень близко знаком. Эта красивая девушка, голубоглазая блондинка, улыбалась так лукаво, что от нее можно было ждать любого подвоха. Я отдыхал, слушая ее болтовню, так как мир сцены был очень далек от моей обыденной жизни, но на этот раз я не мог позволить себе отдыха, поскольку она стала рассказывать, что до нее дошли слухи, будто ей собираются предложить роль Аспасии в пьесе «Трагедия девушки»[2] только потому, что женщина, которая должна была играть эту роль, сбежала из театра, чтобы стать любовницей Джонатана Уайльда. Однако, проведя несколько пленительных часов в ее обществе, я вскоре забыл о своем враге. Было обидно, что ей постоянно доставались трагические роли, в то время как она обладала чувством юмора, которое я находил неотразимым, Вечер, проведенный с этой чаровницей, был полон смеха и любовных утех. Но я отклонился от темы; признаюсь, эти похождения имеют мало отношения к моему повествованию.

Однако что имеет к нему отношение, так это неприятный инцидент, случившийся со мной, когда я поздно вечером выходил от актрисы, и, как я могу предположить, связанный с моим расследованием. Актриса жила неподалеку от моего жилища, по другую сторону от Стрэнда, в небольшом квартале поблизости от Сесил-стрит, в районе, слишком изолированном и расположенном слишком близко к реке, чтобы считаться безопасным для хорошенькой леди. Обычно она отсылала меня домой поздно ночью, когда ее домовладелица ложилась спать и до того, как просыпалась, против чего я не возражал, предпочитая проводить остаток ночи у себя. Той ночью, отдав дань богине Любви, я отправился к дому миссис Гаррисон. Было темно, я шел в сторону Сесил-стрит, и вокруг не было ни души. Я слышал, как колышется вода в Темзе; пахло сыростью и рыбой. Заморосил дождик, стало зябко и сыро. Я закутался поплотнее в камзол и поспешил домой по темной, едва освещенной улице. Когда я был мальчиком, улицы в Лондоне сносно освещались фонарями, но за несколько лет до начала этого повествования те пришли в полную негодность. По этим улицам честные люди ходить боялись, и они стали прибежищем мерзавцев из темных закоулков, канав и питейных заведений.

Если мой читатель живет в Лондоне, он понимает, что ни один человек, как бы внушительно он ни выглядел и как бы хорошо ни был вооружен, не может безбоязненно ходить по темным улицам. Так, я думаю, было всегда, но, когда подручные Джонатана Уайльда почувствовали свободу, ситуация стала еще хуже. Живи я далеко от моей дамы сердца, я бы, пожалуй, нанял экипаж, но сделать это можно было бы, лишь дойдя до Стрэнда, а оттуда дорога до дому казалась вполне безопасной. Шел я осторожно, пытаясь сохранять спокойствие. Я вспоминал приятный вечер, и мысли мои слегка путались от выпитых в приятной компании двух или трех бутылок вина.

Я провел в пути всего несколько минут, когда услышал позади шаги. Кто бы это ни был, человек он был опытный, поскольку ему удавалось идти со мной шаг в шаг, едва слышно. Наверняка разбойник какой-нибудь — шел от реки и обрадовался, завидев лакомую добычу. Я не стал ускорять шага, дабы не дать ему понять, что я его услышал, но крепко сжал рукоять шпаги, готовый дать отпор в любой момент. Я подумал также о пистолете, но у меня не было желания начинять свинцом еще одного мерзавца, и я надеялся, что мне удастся защитить себя, не убивая разбойника. Конечно, было наивно рассчитывать, что, увидев храброго вооруженного мужчину, разбойник откажется от своих намерений. Но, в конце концов, в городе было полно более легкой добычи.

Я продолжал свой путь, преследователь также не отступал. Мелкая морось стала превращаться в сильный дождь, с реки подул холодный ветер. Я почувствовал, что дрожу; мне было слышно, как стучит мое сердце, сливаясь в ушах с ритмичным стуком шагов идущего за мной человека. Трудно было угадать, когда он нападет, но странно, что он ждал так долго. На улице, кроме нас, никого не было — что может быть лучше для разбойника?! В самом деле, ему нечего было ждать, но он продолжал идти сзади. Я хотел обернуться и бросить ему вызов, чтобы ускорить дело и покончить с ним, но все же льстил себя надеждой, что удастся, избежав столкновения, дойти до Стрэнда, где было относительно безопасно. Я с радостью встретился бы с любым из этих бандитов в честном поединке, но мне ничего не было известно о его оружии. Может быть, у него целая батарея пистолетов, направленных на меня, и, напугав его, я лишь ускорю свою кончину. Может быть, он новичок, который не понимает, насколько условия идеальны для нападения. Если так, мне нужно идти, пока не встретится другой прохожий и все закончится само собой, без применения силы.

Наконец впереди я увидел наемный экипаж, несшийся в мою сторону. Трудно сказать, куда он мчался с такой скоростью, поскольку улица не вела никуда, куда бы нужно было быстро добраться. Несмотря на бешеную скорость, я был уверен, что, если дать сигнал кучеру, он остановится и довезет меня хотя бы до ближайшего освещенного места. Я опасался, что кучер не увидит меня в темноте, поэтому вышел на проезжую часть и вынул шпагу, надеясь, что скудный свет отразится от тонкого клинка и послужит сигналом для остановки.

Когда экипаж подъехал ближе, я замахал руками, но он продолжал нестись. Я понял, что, если буду стоять посредине дороги, лошади меня собьют, и отошел немного назад, продолжая махать руками. Лошади тоже изменили направление, и я понял, что сумасшедший возница задался целью меня раздавить. Надеюсь, уважаемый читатель не сочтет меня трусом, но в тот момент я испытал ужас, поскольку был уверен, что передо мной тот самый экипаж и тот самый кучер, которые переехали моего отца. Этот ужас был вызван не только страхом за мою жизнь, что вполне понятно, но также осознанием того, насколько огромно то, с чем я столкнулся. Я задался целью узнать, что случилось с моим отцом, — и вот я повторяю его участь. Действовали силы, которых я не понимал, а не понимая, что происходит, я не мог себя защитить.

Я отошел с проезжей части еще на несколько шагов назад, где кровожадный кучер, едва отважился бы проехать, не подвергая себя опасности. Но. тут обнаружилась eщe одна проблема, которой я не предусмотрел. Кучер и грабитель были заодно, так как последний скрытно подобрался ко мне сзади, неожиданно бросился на меня, схватив за плечи, и с силой повалил на землю. Когда я падал, экипаж со страшной скоростью пронесся мимо, лошади ржали, как мне казалось, со зловещей радостью. Мой противник не терял даром времени. Он выпрямился во весь рост и занес клинок над моим неподвижно распростертым телом.

— Я хотел сказать «вставай и защищайся», — сказал он с ухмылкой, едва различимой в тусклом свете, — но в твоем случае хватит одного «защищайся».

Я не мог рассмотреть в темноте его лица, но это был плотный, крепкий человек, который, судя по его фигуре, мог бы явиться достойным противником в честном поединке. В данной ситуации, когда все преимущества были на его стороне, я с трудом представлял, как можно высвободиться.

— У меня при себе немного денег, — сказал я (что было правдой), пытаясь оттянуть время и придумать что-нибудь, что могло бы изменить ситуацию в мою пользу. — Если вы позволите мне вернуться домой, я заплачу вам за понимание.

Даже в темноте было видно, как он ухмыльнулся.

— Ладно, — сказал он с сильным деревенским акцентом. — Я занимаюсь делами посерьезнее, чем грабеж. Думал подработать на стороне.

Он сделал выпад, и его клинок, без сомнения, проткнул бы мне сердце, если бы я вовремя не поднял ногуи не ударил бы его тяжелым ботинком со всей силы в пах. Я по собственному опыту знаю, как это больно, однако боец на ринге должен уметь не обращать внимания на боль. Подобный удар очень болезненный, но неопасный. Такие вещи были неведомы этому мерзавцу. Он испустил стон, зашатался и выронил клинок, чтобы схватиться обеими руками за больное место.

Я моментально завладел обеими шпагами, своей и его, но не спешил с ним разделаться. Быстро подойдя к нему, корчившемуся от боли и зажимающему свой стручок, я обратил внимание, что он неплохо одет для обычного разбойника, но в темноте не мог различить детали его платья или черты лица.

— Скажи, кто тебя послал, — проговорил я, тяжело дыша после пережитого злоключения. И подошел ближе.

Тут я услышал стук копыт и скрип колес — экипаж возвращался. У меня было мало времени.

Бандит стонал, корчился и никак не реагировал на мой вопрос. Мне нужно было привлечь его внимание и сделать это быстро, поэтому я снова ударил его, на этот раз в лицо. От удара он отлетел назад, на проезжую часть, и тяжело приземлился на задницу.

— Кто тебя послал? — повторил я вопрос. Я постарался придать голосу внушительность.

Я рассчитывал, что, если мой первый удар в столь уязвимое место вывел его из строя, после второго удара он придет в себя. Но я ошибался.

— Поцелуй меня в задницу, жид! — выплюнул он, с шумом втянул воздух и, вскочив, побежал за экипажем.

Бежал он медленнои неловко, но продолжал бежать, и я не дотянулся до пего, когда он прыгнул или, скорее, бросился на задок экипажа, катящего к Стрэнду. Я отошел подальше от проезжей части, чтобы экипаж не смог меня сбить, хотя сомневался, что эта угроза может повториться. Он прибавил скорости, а я остался стоять, невредимый, но сбитый с толку и обессиленный.

В такие моменты человеку хочется какой-то драматической развязки, словно жизнь — это театральные подмостки. Я не мог сказать, что меня больше удивило — то, что на меня напали, или то, что, когда опасность миновала, я просто снова пошел в сторону Стрэнда. Я шел в темноте, и нападение казалось лишь плодом моей фантазии.

Если бы так! И это не была просто попытка ограбить человека, который разгуливает ночью по улицам, подвергая себя риску. Наличие экипажа говорило о том, что грабители не были бедными, отчаявшимися людьми, — иначе откуда у мелких жуликов такая дорогая вещь? Но больше всего меня пугало то, что эти люди знали, кто я, знали, что я еврей. Их послали за мной. И то, что я позволил им уйти, наполнило меня безмерным гневом, и я поклялся, что обрушу его на головы нападавших, которые были, по моему глубокому убеждению, убийцами моего отца.

Глава 12

С ясностью, которая обычно наступает наутро, я осознал всю опасность своего положения. Если нападающая сторона имела целью убить меня, их планы, естественно, позорно провалились. Если же они хотели меня запугать, должен сказать, что это им тоже не удалось. Я воспринял нападение как неопровержимое доказательство того, что моего отца убили и что люди, обладающие властью, готовы применить силу, чтобы скрыть правду о его смерти. Как человек, привыкший к опасности, я решил впредь проявлять большую осторожность и продолжать расследование.

Мои мысли были прерваны явлением посыльного, который доставил письмо, написанное незнакомой мне женской рукой. Я вскрыл письмо и, к своему полному изумлению, прочитал следующее:



Мистер Уивер!

Я уверена, вы прекрасно понимаете, какую чрезвычайную неловкость я испытываю, обращаясь к вам, в особенности притом, что мы познакомились совсем недавно. Тем не менее я все же обращаюсь к вам, потому что, хотя мы с вами едва знакомы, я вижу, что вы одновременно человек и чести и чувств и что вы столь же великодушны, сколь неболтливы. Мы говорили с вами об ограниченности средств, с которой я вынуждена мириться, находясь в доме вашего дяди. Я надеялась избавить вас от неловкости, а себя от унижения и не упомянула, насколько эта ограниченность насущна и реальна. У меня нет наличных денег, и мне докучают несносные кредиторы. Я не осмеливаюсь навлечь на себя неодобрение мистера Лиенцо, попросив его о помощи, и, поскольку мне больше не к кому обратиться, вынуждена открыться вам в надежде, что у вас найдутся средства и желание одолжить мне небольшую сумму, которую я обещаю вернуть вам серебром, как только появится малейшая возможность, благодарность же мою вы получите незамедлительно и навеки. Сумма в двадцать пять фунтов, вероятно, покажется незначительной для человека вашего положения, меня же она спасет от позора и неловкости, которые трудно передать словами. Надеюсь, вы рассмотрите мою просьбу и сжалитесь над доведенной до отчаяния.

Мириам Лиенцо



Прочитав эту записку, я испытал бурю чувств: удивление, смущение и восторг. Сэр Оуэн возместил мне сумму, потраченную на Кейт Коул, и я бы не простил себе, если бы позволил Мириам страдать от угроз ее кредиторов. Я не сомневался, что дядя не позволил бы ей отправиться в долговую тюрьму из-за столь ничтожной суммы, но верил, что у нее были причины не посвящать его в свои проблемы.

Я без промедления взял нужную сумму из потайного места, где хранил деньги, и отправил посыльного миссис Гаррисон с монетами и запиской следующего содержания:



Мадам!

Я долго буду вспоминать этот прекрасный день, так как вы предоставили мне возможность оказать вам небольшую услугу. Я прошу вас считать эту незначительную сумму подарком и никогда не вспоминать об этом. Единственное, о чем я прошу вас, — это если у вас возникнет нужда в какой-либо помощи, обращаться к

Бену Уиверу



После этого я в течение часа гадал, что за долги могла наделать Мириам и как она выразит свою благодарность. К сожалению, вскоре мне пришлось обратиться к другим заботам. На этот день была назначена моя встреча с сэром Оуэном у него в клубе, поэтому, закончив кое-какие дела в городе, я вернулся домой, чтобы умыться и переодеться в свое лучшее платье. Я чуть не решил надеть парик в стремлении быть похожим на остальных, но быстро передумал, посмеявшись над собственной глупостью. Я не был модным джентльменом, и попытки им казаться вызвали бы только осуждение. Не без гордости я напомнил себе, что, в отличие от большинства англичан, мне не нужен парик, поскольку, заботясь о чистоте, я мыл голову несколько раз в месяц и у меня не было вшей. Однако я не забыл взять с собой шпагу, хотя большинство и считает, что модный клинок является привилегией джентльмена. В самом деле, недалеко ушли те времена, когда законы королевства запрещали людям, подобным мне, носить оружие, однако, несмотря на косые взгляды, которые подчас вызывала моя шпага, я никогда не выходил из дому без нее. Она не раз послужила мне, а если кто-то и осмеливался выразить свое неудовольствие, то лишь шепотом.

Встреча с сэром Оуэном в его клубе была назначена на девять, а после злоключений предыдущей ночи мои мышцы онемели. Приглашение сэра Оуэна было прекрасной возможностью, и я отнюдь не хотел казаться неблагодарным, но, подходя, к клубу, расположенному в красивом белом доме времен королевы Анны, я гадал, для чего он, собственно, пригласил меня. Я знал, что в заведении, подобном клубу сэра Оуэна, большинство, завидев гостя-еврея, изумленно вскинут брови. Каков был у сэра Оуэна мотив? Отблагодарить за добро или нечто иное? Может быть, подумал я, у него в клубе есть враги и он решил припугнуть их, выставив напоказ свою связь со мной. Может быть, он посчитал лестным для себя иметь в круге общения человека моего калибра. А может быть, просто экстравагантный джентльмен хотел отблагодарить меня за добро, не задумываясь о последствиях. Зная сэра Оуэна, такое объяснение было вполне вероятно, поэтому я предпочел поверить в его добрую волю и решительно постучал в дверь.

Дверь почти тотчас отворил очень молодой ливрейный лакей; на вид ему было не больше шестнадцати, но он уже перенял у своих хозяев высокомерную манеру. Он осмотрел меня, без сомнения отметив смуглость кожи и отсутствие парика, и скорчил неприязненную гримасу:

— Может ли быть, что вас привело сюда какое-то дело?

— Может, — сказал я с презрительной усмешкой. Пять лет назад я, вероятно, подумал бы, не преподать ли этому наглецу урок хороших манер, но с возрастом научился обуздывать свои желания. — Меня зовут Уивер, — сказал я устало. — Я гость сэра Оуэна Нетлтона.

— Ах да, — пробубнил он с прежним выражением превосходства на лице. — Гость сэра Оуэна. Нам о вас говорили.

Это «нам», на мой взгляд, выходило за рамки допустимой дерзости. Я был уверен, что, если сказать об этом сэру Оуэну, мальчишке зададут хорошую порку за то, что причисляет себя к избранным, но решил предоставить возможность доложить о высокомерии нахала кому-нибудь другому. Я проследовал за лакеем в изысканный вестибюль, отделанный панелями из темного дерева неизвестной мне породы. На полу лежал ковер — индийский и, судя по сложности рисунка, очень дорогой. Не будучи тонким знатоком искусства, я с трудом мог судить о картинах, украшавших стены. Это были превосходно исполненные пасторали — судя по изображенным костюмам, итальянские. Очевидно, сэр Оуэн водил компанию с утонченными людьми.

Вслед за мальчиком я миновал столь же изысканную гостиную, где трое мужчин пили вино. Когда я проходил мимо, они оборвали разговор, воспользовавшись возможностью рассмотреть меня во все глаза. Я улыбнулся и поклонился им, направляясь в главную гостиную. Это было большое помещение, где стояло четыре или пять столов, несколько диванов и бесчисленное количество стульев. Добрых человек двадцать или около того занимались тут разными делами: играли в карты и настольные игры, оживленно разговаривали и читали вслух газеты. Один мужчина в углу наливал кипяток в заварной чайник. Вся мебель была высшего качества, а на стенах, декорированных деревянными панелями, висели картины в том же итальянском стиле, что и в вестибюле. У одной из стен помещался огромный камин, в котором горел слабый огонь.

Сэр Оуэн заметил нас прежде, чем мы увидели его. Баронет сидел за одним из карточных столов, с непроницаемым лицом рассматривая карты. Увидев нас, он извинился перед мужчинами, с которыми играл, и встал, чтобы поприветствовать меня.

— Уивер, как хорошо, что вы пришли. — Приветливое лицо сэра Оуэна светилось неподдельной радостью. — Как хорошо. Стакан портвейна для мистера Уивера, — прокричал сэр Оуэн, обращаясь к ливрейному лакею в другом конце гостиной.

Лакей, приведший меня, уже испарился.

Я заметил, что голоса стихли до шепота и все взоры были устремлены на меня, однако сэр Оуэн либо не замечал, с каким.подозрением на меня смотрят, либо не придавал этому значения. Он обнял меня за плечи и подвел к группе мужчин, сидевших на стульях, расположенных кругом.

— Посмотрите сюда, — почти выкрикнул сэр Оуэн, — я хочу, чтобы вы познакомились с мистером Уивером, Львом Иудеи. Как вы знаете, он помог мне в одном крайне щекотливом деле.

Трое мужчин встали.

— Надо полагать, — неприветливо сказал один из них, — вы говорите о нынешнем моменте, поскольку приход мистера Уивера спас вас от проигрыша.

— Вполне вероятно, вполне вероятно, — радостно согласился сэр Оуэн. — Уивер, эти господа — лорд Торнбридж, сэр Лестер и мистер Чарльз Хоум. — Все трое приветствовали меня с холодной вежливостью, а сэр Оуэн продолжал представление: — Уивер — смелый и отважный человек, каких поискать. Он делает честь своему народу и действительно помогает людям, а не занимается мошенничеством с ценными бумагами и рентами.

Мне часто приходилось слышать мнения, подобные высказыванию сэра Оуэна. Люди, не знавшие, что я сын биржевого маклера, часто делали мне комплименты за то, что я не имел ничего общего с финансами или еврейскими обычаями (зачастую это означало одно и то же). Я подумал, не известно ли лорду Торнбриджу о бизнесе моей семьи, поскольку мне показалось, что он воспринял эскападу сэра Оуэна со скепсисом. На вид ему было лет двадцать пять. Он имел необыкновенную наружность, будучи крайне привлекательным и уродливым одновременно. У него были широкие скулы, решительный подбородок и удивительно голубые глаза. Но вдобавок — черные, гнилые зубы и неприятная красная бородавка на носу.

— Вы чувствуете, что делаете честь своему народу? — спросил меня лорд Торнбридж, усаживаясь на стул.

Остальные тоже сели.

— Я считаю, лорд, — сказал я, тщательно подбирая слова, — что инородцы должны служить послами своего народа в принявшей их стране.

— Браво! — сказал он со смехом, который, можно подумать, был вызван как достоинством, прозвучавшим в моем ответе, так и скукой. Потом обратился к своему другу: — Было бы неплохо, Хоум, если бы ваши собратья-шотландцы думали так же.

Хоум улыбнулся, радуясь возможности высказаться. Он был ровесником лорда Торнбриджа, и, как мне показалось, они состояли, если не в дружеских, то по крайней мере в приятельских отношениях. Одет он был более модно, чем аристократ, и его приятную наружность не портил никакой недостаток. Торнбридж черпая уверенность в своем благородном происхождении, в то время как уверенность Хоума объяснялась его безупречной внешностью. И оба, как я быстро догадался, черпали уверенность в богатстве.

— Мне кажется, лорд, вы не понимаете шотландцев, — сказал Хоум без энтузиазма. — Вероятно, мистер Уивер полагает, что его соотечественники-евреи должны стараться не причинять беспокойства своим хозяевам, поскольку им хорошо известно, что хозяевам легко доставить беспокойство. Мы же, шотландцы, чувствуем себя обязанными научить англичан в таких областях, как философия, религия, медицина, да и вообще — умению вести себя.

Лорду Торнбриджу понравился остроумный ответ Хоума.

— Так же, как мы, англичане, чувствуем себя обязанными научить шотландцев…

Хоум перебил его:

— Как ходить на уроки танцев к французским учителям, лорд? Вам прекрасно известно, что все, чем гордится Англия в смысле культуры, пришло либо с севера, либо с другого берега Ла-Манша.

Лорд Торнбридж недовольно поджал губы и пробормотал что-то насчет шотландских варваров и мятежников, но не оставалось сомнения, кто был остроумнее. Торнбридж открыл рот, намереваясь сказать что-нибудь, что позволило бы ему реабилитироваться, но его перебил сэр Роберт, мужчина лет пятидесяти, сидевший с маской превосходства на лице и всем своим видом показывая, что он никогда ни в чем не нуждался:

— Что вы тогда, Уивер, скажете о шейлоках своей расы?

— Я скажу, Бобби, — вмешался сэр Оуэн, — не будем жарить нашего друга на сковородке. В конце концов, он мой гость. — В его тоне было больше желания развлечься, чем критики, и я не думал, что он действительно желал приструнить своих друзей.

— Я не считаю это поджариванием на сковороде, — ответил сэр Роберт и обратился ко мне: — Вы, без сомнения, должны признать, что многие из ваших соотечественников занимаются махинациями с целью лишить христиан их собственности.

— И их дочерей? — спросил я, надеясь уйти от этой темы с помощью юмора.

— Правда, — вступил в разговор сэр Торнбридж, — не секрет, что люди, прошедшие обрезание, отличаются ненасытным аппетитом. — Он громко засмеялся.

Естественно, я почувствовал себя неловко, но то, что подобные персоны думали о моей расе, давно не было для меня откровением.

— Я не могу говорить от имени всех евреев, как вы не можете говорить от имени всех христиан. Но среди нас есть и честные, и бесчестные люди, так же как среди вас.

— Дипломатично, но неверно, — сказал сэр Роберт. — Любой, кто потерял деньги, вложенные в ценные бумаги, знает, что виной тому стал еврей или человек, работавший на еврея.

Софистика данного аргумента взбесила меня. Я не знал, как ответить на подобный вздор, и был поражен, когда Хоум ответил вместо меня:

— Что за чепуха, сэр Роберт? Говорить, что в любой нечестной сделке виноват еврей, то же самое, как сказать, что если вы ходите в оперу, за которой стоят итальянцы-содомиты, то, следовательно, вы содомит.

— Интересная игра слов от шотландца, — сказал сэр Роберт, явно задетый замечанием Хоума. — Но я часто удивлялся вам, шотландцам. Такая нелюбовь к свинине и такая привязанность к своему кошельку… Я слышал, что вас считают одним из потерянных колен израилевых.

— Ну-ну, не будем давать мистеру Уиверу превратное представление о деловых и дружеских отношениях между джентльменами-христианами, — осторожно предложил лорд Торнбридж, пытаясь не дать страстям разгореться.

Сэр Роберт покашлял в кулак и обратился ко мне: — Я не хотел обидеть ваш народ. Полагаю, есть причины исторического характера, объясняющие, отчего вы такие, какие есть. Папы никогда не позволяли приверженцам римско-католической веры заниматься ростовщичеством, — объяснил он остальным, вероятно считая, что я знаком со всеми аспектами христианской истории, относящейся к иудеям. — И поэтому евреи с радостью прибрали к рукам этот промысел. А теперь, Уивер, похоже, ваша раса запятнала себя этой профессией. Иудеи работают в Англии биржевыми маклерами. Не собираетесь ли вы отнять у нас наше национальное достояние? Не должны ли мы попрощаться с Великобританией и поприветствовать Новую Иудею? Не превратить ли собор Святого Павла в синагогу? Не устраивать ли публичное обрезание на улицах?

— Полно, Бобби! — воскликнул сэр Оуэн. — Мне стыдно от ваших невежественных речей.

— Я искренне надеюсь, что мистер Уивер не в обиде, — сказал сэр Роберт, — но нам так редко выпадает возможность поговорить с евреем в дружеской обстановке. Полагаю, нам есть чему поучиться друг у друга в сложившихся обстоятельствах. Если мистер Уивер может развеять мои неверные представления, я не только с радостью его выслушаю, но с благодарностью избавлюсь от пелены на глазах.

Я попытался улыбнуться — было бессмысленным показывать этому человеку свой гнев. И меня определенно радовало, что его мнение встретило осуждение приятелей.

— Боюсь, мне практически нечего сказать, — начал я, — так как не могу считать себя знатоком ни в области иудейских традиций, ни в области денег. Однако могу вас уверить, что эти два понятия вовсе не синонимы.

— Никто подобного и не заявляет, — отозвался сэр Роберт. — Полагаю, мы просто хотели уяснить, чего евреи хотят в нашей стране. В конце концов, здесь протестантская держава. Не будь это для нас важно, мы бы не стали импортировать немецкого короля, а довольствовались бы тираном-папистом. Наши граждане, исповедующие римско-католическую веру, осознают свое непрочное положение, в то время как, на мой взгляд, вы, иудеи, этого не осознаете и ссылаетесь на свои особые законы, уклоняясь от присяг на должность и тому подобное. Такое впечатление, что вы сами хотите стать англичанами. И, невзирая на то что думают наши друзья на севере Британии, быть англичанином не сводится к тому, как человек одевается или говорит.

— Боюсь, в этом я вынужден согласиться с сэром Робертом, — сказал лорд Торнбридж, обращаясь ко мне. — Нисколько не завидуя манерам или образу жизни чужеземцев, я иногда удивляюсь вашему брату еврею, который поселился в Англии, но не желает присоединиться к нашему сообществу, требуя особого к себе отношения. Я знаком с большим числом людей, чьи предки были родом из Франции, Голландии или Италии, но через одно-два поколения они стали англичанами. Не уверен, что то же самое можно сказать о вашем народе, Уивер.

— В самом деле, — подхватил сэр Роберт, — допустим, некий маклер Исаак, обогатившись на бирже за счет честных христиан, решает вложить свою сотню фунтов в землю и стать сквайром Исааком. Он покупает поместье и собирает ренту, и вот уже от него зависит жалованье священнослужителей. Может ли иудей назначать священника Англиканской Церкви, или пускай лучше добрые граждане Сомерсетшира следуют учению раввинов? Когда сквайр Исаак, призванный вершить закон в своих владениях, должен рассудить спор между арендаторами, он обратится к закону Англии или к закону Моисея?

— Это вопросы, на которые я не могу ответить, — сказал я, стараясь быть спокойным. — Я не знаю, что сделает сквайр Исаак, поскольку это вымышленный персонаж. Из собственного опыта могу сказать, что мы стремимся не подчинить себе страну, которая нас приютила, а жить в мире и благодарности.

— Ну вот, — сказал радостно сэр Оуэн, — благородное высказывание благородного мужа. Я ручаюсь за честь мистера Уивера.

— В самом деле, — сказал сэр Роберт, — мистер Уивер не может считаться идеальным образчиком своего народа. Я полагаю, вы помните историю Эдмунда Веста? — Остальные кивнули, поэтому сэр Роберт стал объяснять мне: — Вест был успешным купцом, который увлекся операциями с фондами. Он задался целью уйти на покой, сколотив кругленькую сумму, — знаете, как делают многие. Его состояние было таково, что он мог бы не заниматься более сделками на бирже, но он был одержим идеей заработать сто тысяч фунтов. Имея около восьмидесяти тысяч фунтов, он вложил все деньги в ценные бумаги через брокера-еврея и с ужасом увидел, как его состояние уменьшилось на треть. Евреи почувствовали его панику и воспользовались ею. Вскоре его состояние уменьшилось вдвое, а затем еще вдвое, пока от него вовсе ничего не осталось. А если вы не верите в достоверность этой истории, — сэр Роберт пристально посмотрел на меня, — можете навестить мистера Веста в сумасшедшем доме, поскольку его утраты свели его с ума. Несмотря на то что по роду своих занятий мне часто доводилось сносить оскорбления от джентльменов, на этот раз мое терпение было на исходе. Вдобавок я был зол на сэра Оуэна за то, что он позволил обрушить всю эту клевету на меня и только посмеивался. Я даже хотел удалиться и показать этому шуту, что еврей, как любой другой человек, способен испытывать негодование и реагировать на него сообразно. Но что-то меня удержано. Нечасто мне выпадала возможность, чтобы такой человек, как сэр Оуэн, открывал мне свои мысли, и я стал думать, какой урок смогу извлечь из данной беседы. Поэтому я предпочел подавить свою гордость и задумался, как обернуть этот неприятный разговор в свою пользу.

— Все рискуют своим состоянием, вкладывая его в фонды, — наконец промолвил я. — Сомневаюсь, что в бесчестности следует обвинять евреев. Из того, что один человек продает другому в надежде получить прибыль, не следует, что продавец — злодей, — сказал я, уверенно повторяя слова дяди.

— Я, пожалуй, соглашусь с этим, — сказал Хоум. — Обвинять евреев в коррупции Биржевой улицы — то же самое, что обвинять солдата в насилии на поле боя. Люди на бирже покупают и продают. Некоторые богатеют, некоторые беднеют, и среди брокеров, конечно, есть евреи, но, как вам, сэр Роберт, прекрасно известно, их даже не большинство.

— Тем не менее, — добавил лорд Торнбридж, — многие брокеры инородцы, и озабоченность сэра Роберта, я полагаю, оправданна. Вы стали жертвой расхожего мнения, — повернулся он к своему товарищу, — что во всем виноваты исключительно сыновья Авраама. Безусловно они там есть, равно как и представители других наций, и англичане, которые не испытывают преданности ни к какой стране и могли бы пустить на ветер все национальное достояние, если бы имели такую возможность.

Сэр Роберт мрачно кивнул в знак согласия.

— Сейчас вы говорите как здравомыслящий человек, — сказал он, возбужденно взмахнув руками, — но главное зло в том, какой вред все это наносит нашей стране. Когда люди меняют реальные вещи на бумаги, они превращаются в сумасбродных, капризных женщин. Суровые мужские ценности предков забываются в угоду ветрености. Все эти ссуды, лотереи и пожизненные ренты приводят нашу страну к долгу, который мы никогда не сможем выплатить, поскольку нам наплевать на будущее. Поверьте мне, все эти еврейские махинации с ценными бумагами разорят королевство.

— По моему мнению, — заметил лорд Торнбридж, — еще больший вред бумажные деньги наносят представителям низших сословий. Зачем человеку трудиться, не жалея сил, чтобы заработать на хлеб насущный, если можно купить лотерейный билет и в мгновение ока стать богатым? Я также опасаюсь, что биржевые маклеры, — он посмотрел на сэра Роберта, — я имею в виду и маклеров, которых зовут Джон и Ричард, и тех, которых зовут Абрам и Исаак, — способствуют тому, что вскоре деньги заменят благородное происхождение и родовитость и станут единственным мерилом качества.

Здесь я увидел для себя выгодную возможность:

— Сударь, неужели евреям или кому-то еще необходимо плести заговоры, чтобы уничтожить тех, кто успешно уничтожает сам себя? Не хочу плохо отзываться об усопших, но не могу не заметить, что мистер Майкл Бальфур погиб не в результате махинаций, а по вине собственной жадности.

Сэр Роберт зло посмотрел на меня. Сэр Оуэн, Хоум и лорд Торнбридж переглянулись. Не слишком ли далеко я зашел? Возможно, Бальфур был членом этого клуба? Я почувствовал раскаяние, словно был виноват в ошибке, но тотчас вспомнил унижение, которое испытал, вынужденный улыбаться, как обезьяна, в ответ на издевательства.

Наконец, как я и ожидал, первым заговорил сэр Роберт:

— Бесспорно, Бальфура убили евреи. Вы удивили меня, Уивер, что вообще упомянули это имя.

Я открыл рот, но сэр Оуэн, не испытавший такого потрясения, как я, меня опередил:

— Как это, сэр? Весь Лондон знает, что Бальфур покончил с собой.

— Это так, — согласился сэр Роберт, — но разве могут быть сомнения, что за всем этим стоит раввинский заговор? Бальфур был связан с евреем, биржевым маклером, которого убили на следующий день.

— Я полагаю, вы неправильно все поняли, — сказал Хоум. — Я слышал, что сын Бальфура велел переехать насмерть еврея, чтобы отомстить за смерть своего отца,

— Чепуха, — покачал головой сэр Роберт. — Сын Бальфура помог бы евреям выбить стул из-под своего папаши, стоящего с петлей на шее. Нет сомнения, что в деле был замешан еврей.

Я огляделся — не смотрит ли кто-нибудь иа меня с удивлением. Я был почти уверен, что никто не знает, кто мой отец, но также было возможно, что меня испытывали. Я подумал, что лучше всего промолчать бы, но потом решил, что бояться мне нечего.

— Почему, — спросил я, — нет сомнения, что в деле замешаны евреи?

Сэр Роберт смотрел на меня с немым изумлением, остальные смущенно изучали носки своих туфель. Я почувствовал смущение и неловкость, от их смущения мне не было легче, но ничего не оставалось, как продолжать расспросы. Сэр Роберт не дрогнул под моим взглядом:

— Уивер, если не хотите быть оскорбленным, не задавайте подобных вопросов. Это дело вас не касается.

— Но мне любопытно, — сказал я. — Каким образом смерть мистера Бальфура связана с евреями?

— Хорошо, — медленно начал сэр Роберт, — он был в дружеских отношениях с брокером-евреем, как я уже вам говорил. И говорят, они затевали какую-то аферу.

— Я тоже об этом слышал, — вставил Хоум. — Тайные собрания и тому подобное. Этот еврей с Бальфуром затеяли что-то, что было им не под силу.

— Вы хотите сказать, — почти шепотом сказал я, — что верите, будто этих людей убили из-за какой-то финансовой махинации?

— Бальфур имел дело с этими злодеями, — всплеснул руками сэр Роберт, — с этими маклерами, и заплатил высокую цену. Остается только надеяться, что другие извлекут из этого урок. А теперь, извините меня, господа.

Сэр Роберт внезапно поднялся, и Торнбридж, Хоум, сэр Оуэн и я инстинктивно последовали его примеру. Он с приятелями пошел через зал, а я минуту или две стоял один, мучаясь оттого, что все присутствующие на меня смотрят. Потом сэр Оуэн подошел ко мне с широкой улыбкой на лице:

— Я должен извиниться за Бобби. Я рассчитывал, что он окажется более гостеприимным. Знаете, он не хотел вас обидеть. Возможно, он был немного разгорячен вином.

Признаюсь, я не стал проявлять чудес красноречия в попытке объяснить, что не был задет; мною руководили чувства, а не модный этикет. Я лишь поблагодарил сэра Оуэна за приглашение и удалился.

Выйдя из здания клуба, я почувствовал неописуемое облегчение. Желая избежать неприятностей, подобных вчерашней, я велел лакею вызвать экипаж и в скверном расположении духа отправился домой.

Глава 13

Нa следующий день, наскоро позавтракав черствым хлебом и чеширским сыром и запив их кружкой легкого пива, я поспешил на квартиру Элиаса. Несмотря на поздний час, мой друг все еще спал. Это было на него похоже. Как и многие другие, полагавшие, что боги одарили их умом, но не деньгами, Элиас часто спал дни напролет, рассчитывая, что таким образом ему удастся избежать осознания собственного голода и нищеты.

Я подождал, пока миссис Генри будила его, и счел за честь, что он незамедлительно бросился одеваться.

— Уивер, — сказал он, сбегая по лестнице, на ходу вдевая руку в рукав темно-синего, украшенного кружевом камзола, великолепно сочетавшегося с желто-синим жилетом. Несмотря на отсутствие денег, у Элиаса был хороший, гардероб. Он пытался закончить свой туалет, перекладывая из руки в руку толстую пачку бумаг, перевязанную зеленой лентой. — Чертовски рад тебя видеть. Полно было дел, да?

— Этот Бальфур занимает все мое время. У тебя найдется минута обсудить?..

Он посмотрел на меня с тревогой.

— Ты выглядишь усталым, — сказал он. — Боюсь, ты не высыпаешься. Не пустить ли вам немного крови, сударь, чтобы слегка вас освежить?

— Когда-нибудь я позволю тебе пустить мне кровь из чистого удовольствия видеть твое изумленное лицо, — сказал я со смехом. — Если я разрешу пустить мне кровь, можно ли рассчитывать, что я останусь жив?

Элиас смотрел на меня во все глаза:

— Я удивляюсь, как вы, евреи, вообще выжили. В отношении медицины вы недалеко ушли от диких индейцев. Если кто-то из ваших соплеменников заболевает, вы посылаете за врачом или за шаманом, одетым в медвежью шкуру?

Остроумное замечание Элиаса вызвало у меня смех.

— Я бы с удовольствием послушал о том, как вы, шотландцы, бегающие по горам нагишом в синей раскраске, более цивилизованны, чем авторы священных книг, но я надеялся, что у тебя будет время обсудить дело Бальфура. И я хотел бы также поговорить с тобой обо всех этих маклерских операциях, поскольку мне кажется, ты в этих вопросах разбираешься.

— Конечно. У меня есть что рассказать. Но если ты хочешь поговорить о ценных бумагах, для этого нет лучшего места, чем кофейня «У Джонатана». Это душа и сердце Биржевой улицы. Если только ты оплатишь экипаж, чтобы туда поехать. А потом я позволю тебе купить мне что-нибудь поесть. Или, что еще лучше, почему бы не включить все расходы в счет мистера Бальфура?

Вряд ли мистер Бальфур сможет оплатить какие бы то ни было расходы. Мистер Адельман сказал, что мне повезет, если я получу от него хоть какие-то деньги, но я не хотел гасить энтузиазма Элиаса. У меня в кармане позвякивало серебро, полученное от великодушного сэра Оуэна, и мне доставляло удовольствие оплатить завтрак друга в придачу к его доброму совету.

В экипаже по пути к Биржевой улице Элиас не умолкал, но не сказал ничего, представлявшего интерес. Он рассказал о том, как встретил старинного приятеля, как чуть не принял участия в беспорядках, о нескромном приключении с двумя шлюхами в задней комнате аптекаря. Но я слушал беззаботную болтовню Элиаса вполуха. День был прохладный и пасмурный, но воздух оставался чист, и я смотрел в окно, когда наш экипаж направлялся на восток, к Чипсайду, пока мы не свернули на Поултри. Вдалеке появился Гросерз-Холл, где размещался Банк Англии, а прямо перед нами возвысилась громада Королевской фондовой биржи. Надо сказать, это гигантское здание всегда внушало мне страх. Хотя отец не вел в нем свои дела со времени моего раннего детства, оно по-прежнему ассоциировалось у меня с гнетущей и загадочной отцовской властью. Здание биржи, перестроенное после Большого пожара[3], уничтожившего предыдущее здание, по сути, представляло собой большой прямоугольник, внутри которого помещался-огромный открытый двор. Хотя здание имело всего два этажа, его стены были в три или четыре раза выше, чем любое другое двухэтажное здание. Над входом возвышалась громадная башня, верхушка которой уходила прямо в небо.

Много лет назад биржевые маклеры, как мой отец, вели дела в Королевской бирже; там у евреев даже была собственная «галерея», или место во внутреннем дворе, где также продавали одежду и бакалейные товары купцы, занимавшиеся торговлей с иностранными державами. Но затем парламент принял закон, запрещавший оперировать ценными бумагами в Королевской бирже, поэтому маклеры переместились на Биржевую улицу по соседству, расположившись в кофейнях, таких как «У Джонатана» и «У Гарравея». К неудовольствию тех, кто сражался против биржевых маклеров, большая часть лондонской торговли переместилась вслед за ними. Королевская биржа осталась монументом финансовой прочности Великобритании, но монумент был пуст.

Напротив, настоящая деловая жизнь Биржевой улицы протекала на нескольких маленьких боковых улочках, которые можно было обойти всего за несколько минут. На южной стороне Корнхилл, буквально напротив Королевской биржи, вы попадали на Биржевую улицу. Если идти дальше на юг мимо кофейни «У Джонатана», а потом «У Гарравея», улица заворачивала на восток, выводя на Берчин-лейн, там находился старинный банк «Сорд-Блейд» и несколько других кофеен, где можно было приобрести лотерейные билеты или страховку или совершить внешнеторговые операции. Берчин-лейн заворачивала на север и выводила вас снова к Корнхилл, на чем обход самых непонятных, влиятельных и загадочных улиц в мире завершался.

Наш экипаж попал в дорожную пробку подле Королевской биржи, и я велел кучеру остановиться у Поупс-Хед-элли, откуда мы двинулись пешком, с трудом пробираясь через толпу снующих вокруг мужчин. Если кофейня «У Джонатана» была центром коммерции, она также была ее чистейшим образчиком, и чем дальше вы от нее отходили, тем чаще вам попадались гибридные лавки, где торговали как ценными бумагами, так и более обыденным товаром. Здесь можно было встретить мясника, распространявшего лотерейные билеты, который регистрировал покупателя куры или кролика в качестве претендента на получение приза. Продавец чая убеждал, что в каждой сотой коробке его продукта спрятано сокровище в виде акций «Ост-Индской компании». Аптекарь стоял на пороге своей лавки, громко извещая прохожих, что дает недорогие советы относительно фондов.

Было бы, пожалуй, несправедливо утверждать, что улицы вокруг Биржевой были единственным местом в городе, насквозь пропитанным новыми финансовыми инструментами. Внезапная лихорадка охватила столицу в 1719 году, как раз во время нашего повествования, когда взяли да узаконили лотерею. Однако незаконные лотереи пользовались большой популярностью и раньше. Признаюсь, я и сам участвовал в лотерее, поскольку мой цирюльник регистрировал меня как претендента на приз всякий раз, когда я приходил к нему бриться. Однако мои почти ежедневные визиты к нему в течение без малого двух лет пока ничем не увенчались.

Мне и раньше встречались знаки Биржевой улицы, но теперь они приобрели для меня новое значение. Я внимательно смотрел по сторонам, словно у любого прохожего мог оказаться ключ к разгадке убийства моего отца. На самом деле прохожие плевать хотели на смерть моего отца, если на этом нельзя было заработать или потерять деньги.

Мы с Элиасом достигли Биржевой, откуда было рукой подать до кофейни «У Джонатана», где деловая жизнь, как всегда, бурлила.

Кофейня «У Джонатана», где собирались биржевые маклеры и которая была душой Биржевой улицы, показалась мне более оживленной, чем любая другая известная мне кофейня.. Мужчины собирались группами. Они неистово спорили, смеялись, а у некоторых был мрачный вид. Другие сидели за столиками, торопливо перебирая пачки бумаг и поглощая кофе. Гул стоял невероятный, и не только от разговоров. Некоторые благожелательно похлопывали приятелей по спине, другие выкрикивали свой товар: «Продаю новую лотерею, восемь шиллингов за четверть билета!», «Кто продаст ценные бумаги тысяча семьсот четвертого?», «Поделюсь потрясающим способом, как сделать деньги, с человеком, который уделит мне пять минут своего времени!», «Проект по осушке болот! Гарантированно!»

Оглядевшись вокруг, я понял, почему евреи так часто ассоциировались у христиан с Биржевой улицей: в кофейне их было в избытке. Возможно, я не видел такого скопления евреев в одном месте, помимо Дьюкс-Плейс. Однако евреи не имели численного перевеса в кофейне «У Джонатана» и уж точно не были здесь единственными инородцами. Здесь были немцы, французы, голландцы. Голландцы встречались в изобилии, уверяю вас. Кроме того, здесь были итальянцы, испанцы, португальцы и, конечно, более чем достаточно выходцев с севера Британии. Кругом сновали даже африканцы, хотя они здесь скорее всего находились в качестве прислуги, а не по финансовым делам. В зале стояла многоязыкая какофония. Бумаги переходили из рук в руки, в воздухе мелькали перья, ставились подписи, заклеивались конверты, разливайся и пился кофе. Казалось, это был центр вселенной, и я испытывал огромное уважение к людям, которые могли вести дела в таком хаосе.

Нам сопутствовала удача. Не успели мы перешагнуть порог, как трое мужчин освободили столик неподалеку от нас. Мы поспешили, чтобы опередить тех, кто ждал дольше нашего и, не дожидаясь места, вел дела стоя. Перекрикивая гам, я попросил официанта, пробегавшего мимо с подносом, уставленным грязной посудой, принести нам кофе и пирожных.

Я с удивлением смотрел по сторонам. В кофейне «У Джонатана» я не был с детства, когда отец брал нас с братом с собой, чтобы показать нам, как он ведет дела. Мы сидели молча, мучаясь частично от страха, который испытывает ребенок при виде странного поведения взрослых, частично от скуки. Теперь, придя в кофейню взрослым человеком и, в общем-то, по делу, я снова почувствовал себя маленьким, беззащитным и немного растерянным. По крайней мере, мне не было скучно.

Официант принес нам кофе и еду. Элиас, не тратя попусту время, тотчас отправил в рот пирожное.

— Ты знаешь мистера Теодора Джеймса, книготорговца со Стрэнда? — спросил он меня с набитым ртом.

— Я проходил мимо его лавки, — сказал я. Элиаса распирало от волнения.

— Непременно зайди как-нибудь внутрь. Он великий человек. Знаешь, он напечатал мой сборник стихов. Мистер Джеймс пользуется влиянием. Благодаря своим связям он добился для меня аудиенции у мистера Сиббера из Королевского театра на Друри-лейн. Тот собирается поставить мою пьесу. Это потрясающе. У меня кружится голова при одной мысли, что моя пьеса будет исполняться на сцене. Удивительно, правда?

Я не мог сдержать улыбки. Как-никак Элиас обладает разносторонними талантами.

— Я и не знал, что у тебя была пьеса для постановки на сцене. — Я с удовольствием пожал ему руку.

Он глупо захихикал.

— У меня ее и не было. Я ему скажу, что я напряженно работал. Но не слишком, поскольку я не хочу, чтобы он принял меня за одного из глупых драматургов, которые мнят себя Джонсоном или Флетчером. Я написал ее вчера, — добавил он шепотом.

— Всю пьесу за один день?

— Ну, я видел достаточно комедий, чтобы знать, как выстроить сюжет. И, несмотря на спешку, в пьесе есть немало неожиданных поворотов. Я назвал ее «Доверчивый любовник». Кто останется равнодушным к пьесе с таким веселым названием? Полно, Уивер, я считаю тебя человеком со вкусом. Позволь, я ее тебе прочитаю.

— Я бы с удовольствием послушал твое произведение, Элиас, но, признаюсь, я очень занят. Обещаю сделать это в другой раз, а сейчас мне нужна твоя помощь в деле Бадьфура.

— Конечно, — сказал он, засовывая обратно в карман пачку бумаг. — Пьеса может подождать. Она так недавно появилась на свет, что небольшой отдых ей пойдет на пользу.

Я не мог не признать, что Элиас был потрясающе сговорчивым другом.

— Спасибо, — сказал я, надеясь, что не задел его чувства, отложив знакомство с его сочинением. — Мне действительно очень нужна твоя помощь в этом деле. Я в полной растерянности. Смотри: мы имеем двоих мужчин, которые были если не друзьями, то знакомыми и которые умерли с разницей в сутки. Один из них при загадочных обстоятельствах, другой — при скандальных. Судя по разговорам в городе, я уверен, что здесь что-то не так, но не знаю, как выяснить, что именно. Я попытаюсь найти человека, который переехал моего отца, но не думаю, что сделать это будет легко.

Наш разговор был прерван официантом, который прошел мимо, звоня в колокольчик:

— Мистер Вредеман. Сообщение для мистера Вредемана.

Это было обычным делом в кофейне «У Джонатана».

Элиас не обратил внимания на помеху.

— Да, случай непростой, — согласился мой друг, сделав глоток кофе. Было видно: ему хочется поговорить о пьесе, но что-то в этом деле его привлекало.

— Похоже, — объяснил я, — кто-то не хочет, чтобы я открыл правду, скрывающуюся за этими смертями. Два дня назад на мою жизнь покушались.

Теперь Элиас меня внимательно слушал, без сомнения. Я поведал ему о встрече с экипажем, особенно подчеркнув последние слова нападавшего.

— Это не простое нападение, — заметил он, — ты говоришь, бандит знал, что ты еврей. Те, кто убил Бальфура и твоего отца, явно не желают, чтобы правда была раскрыта.

Я уже видел такой блеск в глазах Элиаса, когда он помогал мне в сложных ситуациях. По правде говоря, такой блеск появлялся у него, когда он помогал мне в ситуациях, касающихся молодых привлекательных женщин. Тем не менее было видно, что расследование вызвало у Элиаса живой интерес.

— Эти негодяи приложили немалые усилия, чтобы скрыть свои делишки, и, похоже, приложат еще большие усилия, чтобы их тайна не была раскрыта. Разоблачить их будет трудно.

— Больше, чем трудно, — вздохнул я. — Боюсь, невозможно. Я привык идти по следам, которые люди всегда по неосторожности оставляют. Теперь же я имею дело с людьми, которые были так осторожны, что не оставили никаких следов. Более того, они сумели завуалировать свои деяния. Я просто не понимаю, что мне делать.

— Да. — Элиас задумался. — Должен быть след, но не такой, какой ты обычно ищешь. Если нет свидетелей, это должен быть след от идей и мотивов. Тебе придется строить предположения, ты понимаешь, но это не проблема.

— Предположения никуда меня не приведут. — подумал, не витает ли Элиас в облаках, когда мне была необходима ясность его ума. — Когда ко мне обращается человек с просьбой найти должника, разве я строю предположения о том, где я могу его найти? Конечно нет. Я узнаю все, что возможно, о его жизни и привычках и ищу его там, где я уверен, что найду его.

— Ты ищешь его там, где ты предполагаешь его найти, поскольку ты не знаешь, что он будет там, куда тебя привела догадка. Уивер, ты строишь предположения каждый день. Тебе нужно будет строить более масштабные предположения, и только. Как тебе известно, Локк написал, что человек, который не верит в то, что нельзя просто продемонстрировать, может быть уверен лишь в том, что скоро умрет. Для твоего случая в этом, возможно, больше правды, чем мог предположить Локк.

— Элиас, это всего лишь игра слов. Такие игры мне не помогут.

— Вовсе нет. Я уверен, ты чаще действуешь, опираясь на догадки, чем тебе кажется. В данном случае тебе придется делать обоснованные предположения и действовать, как если бы они были фактами. Твоя задача — искать общее и делать выводы о частном, так как общее и частное всегда взаимосвязаны. Вспомни, что господин Паскаль пишет о христианстве. Он пишет, что, поскольку христианская вера обещает вознаграждение за соблюдение законов и наказание за их несоблюдение, а отсутствие христианской веры не обещает ни того, ни другого, здравомыслящий человек выберет христианскую веру, так как таким образом он получает максимальную возможность вознаграждения и минимальную возможность наказания. Но христианская вера не имеет отношения к тебе, и я могу предположить, что Паскаль допускал, что христианство — единственная вера, доступная здравомыслящему человеку. Подобный ход мысли — как раз то, что позволит тебе разрешить это дело, так как ты должен работать с вероятностью, а не с фактами. Если ты будешь иметь дело с тем, что вероятно, рано или поздно ты узнаешь правду.

— Ты хочешь сказать, что в данном случае я должен выбирать пути расследования случайно?

— Вовсе не случайно, — поправил он меня. — Если ты чего-то не знаешь со всей определенностью, но делаешь обоснованные предположения и основываешь на них свои действия, ты получаешь максимальную возможность узнать правду при минимальной возможности ошибки. Если не предпринимать никаких действий, ничего не узнаешь. Великие математические умы прошлого века — Бойль, Уилкинс, Гланвилл, Гассенди — выработали правила, которыми следует руководствоваться, если хочешь раскрыть эти убийства. Ты должен исходить не из того, что говорят твои глаза и уши, а из того, что считает вероятным твой разум.

Элиас, отставив чашку с кофе, теребил свои пальцы. Когда он полагал, что непогрешим, он тотчас начинал что-то нервно теребить. Я иногда удивлялся, как он решается пускать кровь у пациентов. Он так свято верил в целительную силу флеботомии, что его руки могли отказать ему от одной мысли о том, какой мощью обладает кровопускание.

Признаюсь, я даже не подразумевал, как важно то, о чем мне сказал Элиас. Я даже не понял, что он пытался помочь изменить саму систему моего мышления.

Владимир Лобас