Корен Зайлцкас

Мама, мама

Семья – это тирания самого слабого ее члена. Джордж Бернард Шоу
сквозь туман невозможно разглядеть огненных глаз жадных когтей челюстей сквозь туман видно лишь мерцание небытия… если бы не его удушающая тяжесть и не смерть, что он ниспосылает можно было бы подумать что это галлюцинация больного воображения но он существует он определенно существует Збигнев Херберт. Монстр господина Когито


Уильям Херст

Ее лицо было первым, что увидел Уильям, открыв глаза после не самых приятных снов. Его мать улыбалась, склонившись над ним, взгляд голубых глаз был дымчато-мягким, а солнечный свет обрамлял ее волосы, как у Иисуса на картинке из детской Библии мальчика.

Подлежащим в ту субботу было «мама», а сказуемым – «оберегать».

Позади нее, в изножье кровати Уилла, стоял аквариум с лягушками, о котором он просил все лето. В нем был небольшой прудик с головастиками и каменный уступ, на котором лягушки могли дремать под сенью зеленого пластикового клевера.

Уилл знал, что ему следовало тараторить от восторга. Она стояла, ожидая, что он будет радостно молотить кулаками (конечно, он ни за что бы не осмелился прыгать в кровати). Но что-то было не так. День был выбран странный.

– Сегодня мой день рождения? – спросил Уилл. – Я чем-то заслужил особенный подарок?

– Нет, – ответила Джозефина. – И это ты, малыш, мой особенный подарок.

Она потянулась к лицу Уилла, словно хотела игриво ущипнуть его за забинтованный подбородок или заправить за ухо прядь слишком длинных волос. Но зазвонил телефон, и ее ухоженная рука замерла в воздухе. Она отстранилась и, мягко ступая ногами в домашних тапочках, вышла ответить на звонок. Бигуди-липучка выпала из ее волос и репейником пристала к ковру.

Теперь, когда Вайолет, шестнадцатилетняя сестра Уилла, была изгнана из дома Херстов, в нем должно было стать тише. Но странным образом вышло наоборот. Даже после того, как его мать ответила на звонок сотового, ее голос остался взволнованным, а действия – суетливыми. Он спустился следом за ней на кухню, где по радио уже играла классическая музыка. Хлопала дверца буфета. Столовое серебро громыхало, когда мама задвигала ящики.

Со второго этажа доносился запах тухлых яиц – отец принимал утренний душ. Вода в их колодце пахла сероводородом. Вайолет любила говорить, что так пахнет в аду и других местах, кишащих демонами. По словам его матери (и у Уилла не было оснований усомниться в них), демоны были мятежниками, как Вайолет. Они отпали от благодати, когда, глядя в любящие глаза Бога, провозгласили, что больше в нем не нуждаются.

За кухонным столом Джозефина спросила:

– Что обозначает существительное – действие, предмет или признак предмета?

– Признак предмета, – ответил Уилл, поглощая овсянку.

По загадочной улыбке Джозефины было невозможно определить, был ли ответ правильным.

– Давай так. Найди существительное в предложении: «Я всегда знаю, что делаю».

– Что.

– Я спросила, какое слово в предложении…

– Нет, мам. Это не вопрос. Я имел в виду, ответ – «что».

– О… о, я ожидала, что ты скажешь «я». Но, думаю, «что» в этом случае тоже правильно.

Домашний телефон зазвонил на базе. Джозефина сняла трубку и медленно направилась из кухни со словами:

– Нет, я же сказала тебе. У меня двенадцатилетний сын с особенностями развития. Она опасна для него. Ей нельзя здесь находиться.



Уилл страдал расстройством аутического спектра и эпилепсией. Ему казалось, что это что-то хорошее, ведь спектр – это круг возможностей. Но он знал, что семья втайне стыдится его особенностей – в частности, Дуглас, его отец. Уилл замечал, что в кафе-мороженом он не сводит взгляда с юношеских футбольных команд, зашедших полакомиться после игры. Возможно, он мечтал о другом сыне – крепком коротко стриженном здоровяке, душе компании, способном самостоятельно принимать душ и подниматься по лестнице, не подвергаясь изматывающему риску забиться в судорогах.

Мать Уилла старалась видеть плюсы в его болезни. Когда он впадал в уныние и, плача, восклицал: «Я не такой, как нормальные люди!», Джозефина утешала его: «Да, ты не такой. И слава богу! Нормальные люди – недалекие и скучные».

Уиллу поставили двойной диагноз девять месяцев назад, и с тех пор мать перевела его на домашнее обучение. Имея за плечами университетское прошлое, она ничуть не уступала бывшим учителям Уилла. К тому же она переделала школьную программу специально под него. Во всем, что касалось математики, Джозефина была терпелива с сыном, которому требовалась вечность, чтобы постичь смысл квадратных корней. Но ее требования к освоению Уиллом словесности были безжалостными, и она ставила себе в заслугу качество его письма и удивительно развитые для его возраста навыки чтения.

Вайолет говорила Уиллу, что аутизм – это благословение. Она изучала буддизм и предполагала, что в прошлой жизни Уилл был человеком исключительных качеств – терпеливым, бескорыстным, праведным, – за что в этой жизни был вознагражден повышенной восприимчивостью. По словам Вайолет, Уилл глубже чувствовал и понимал вещи, недоступные другим людям, что уподобляло его повседневную жизнь нирване.



Джозефина не одобряла интереса дочери к восточной религии. Ей не нравились гулкие звуки тибетской поющей чаши, терпкие благовония, изображение геше́ в золотистой рамке на прикроватной тумбочке.

Херсты были католиками. Каждый раз, когда Вайолет, скрестив ноги, усаживалась перебирать бусины джапа-мала, Джозефина просила ее убрать «эти фальшивые четки». В августе Вайолет обрилась налысо отцовским электрическим триммером. Уилл вспоминал, как Дуглас бушевал в гостиной, сжимая в кулаке длинные каштановые пряди и крича: «Вайолет! Что все это значит?» Даже не потрудившись повернуть обритую голову в его сторону, не отрываясь от DVD c видеомедитацией, Вайолет уронила: «Значения – это иллюзии несовершенного разума, пап. Не пытайся втиснуть реальность в словесную форму».

Вайолет никому не позволяла втиснуть себя в чью-то реальность.

«Вайолет непредсказуема, – любила говорить Джозефина. – Только ты подумаешь, что понял, кто она, как она уже другая: словно лед превращается в воду».



Одна из трансформаций Вайолет и стала началом проблем. «Экстремальные изменения личности» дочери были одной из причин, по которой последние сорок минут Джозефина провела на телефоне, шепчась о «кризисном отделении», «принудительной госпитализации» и других вещах, значения которых Уилл не смог бы найти в своем «Словаре школьника».

«Вайолет больна», – объяснила она ему несколько недель назад, после того, как та вновь довела ее до слез. «Ты же знаешь, что у нас иногда болят части тела? – добавила Джозефина, вытирая глаза. – Например, желудок или горло. Ну а у Вайолет больна часть мозга, отвечающая за ее чувства».

Уилл полагал, что причиной болезни мозга Вайолет был отказ от еды. Не от всей еды. Но с недавних пор она не пила ничего кроме гранатового сока или молока, а ела лишь рис быстрого приготовления или мерзко пахнущие бобы мунг с сахаром.

Вайолет стремительно худела, и ее одежда уже начала походить на маскарадный костюм. В длинной майке, отцовской рубашке и штанах-аладдинах она напоминала одного из сорока разбойников Али-Бабы. Мать говорила, что Вайолет носила газовый платок на голове из-за того, что в школе смеялись над ее лысиной. Но когда Уилл спросил об этом саму сестру, она пояснила, что покрывает голову, потому что совершает саллекхану.

– Это из буддизма? – спросил Уилл.

– Нет. Это из джайнизма, – ответила Вайолет.



– Но она склонна к суициду! – говорила Джозефина в трубку. – Я навела справки, эта джайнистская штука – как она там называется – это ритуальное самоубийство через голодовку.

Джозефина, все еще в халате, ссутулилась на табуретке у кухонной стойки. В ее каштановых волосах уже не было бигуди, но она была слишком озабочена, чтобы пригладить их расческой. Завитки на голове торчали под немыслимыми углами. «Важно, какое впечатление ты производишь», – наставляла она Уилла, и сейчас ее растрепанный вид беспокоил его сильнее почти всего остального – что, учитывая обстоятельства, говорило о многом. Уилл вертелся у плиты, стараясь нащупать швы под хирургической повязкой на своем подбородке. Он не пытался делать вид, что не подслушивает.

– Вы словно просите меня выбрать между моими детьми, – ответила Джозефина загадочному собеседнику. – Я люблю свою дочь сильнее, чем могу выразить, но я в ужасе от нее. Она серьезно поранила моего сына. Угу. Да. Я боюсь за наши жизни.

Вумп-вумп-вумп. Только скрип шариковой ручки нарушал тишину, пока далекий собеседник что-то говорил Джозефине.

– Я знаю, что мы не единственные жертвы. Вайолет страдает от своего состояния больше, чем кто-либо. Угу. Я согласна. Мы пытались обеспечить ей необходимое лечение, но она впадает в ярость, едва об этом заходит речь. – Она замолчала и выслушала краткий ответ.

– Это… – голос Джозефины дрогнул. В записной книжке она нацарапала «5150, удерживать» и обвела запись звездочками. – Это разбивает мне сердце. Но если, как вы утверждаете, для нее это наилучший способ лечения, думаю, у меня нет особого выбора.

Из груди Уилла вырвался звук жалости и беспомощности. Он хотел защитить маму так же сильно, как она стремилась уберечь его. Прошлой ночью досталось именно Уиллу, но единственной, кому Вайолет желала смерти, была их мать.

Из всех вчерашних событий больше всего Уилла напугало то, как его сестра смотрела на мать через обеденный стол. Это было так типично для нее – злобный взгляд, виновато поникшая шея и прикрытые глаза. Кто-то мог бы ошибочно посчитать Вайолет кроткой и смиренной. Но Уилл знал правду: она считала себя доказательством того, что характер всегда возьмет верх над воспитанием. Ей не нужна была любящая забота матери, чтобы выжить.

Уилл пересек кухню и ободряюще обнял маму за пояс. Зажав телефонную трубку рукой, она прошептала:

– Не бойся, дорогой. Ты в безопасности. Я обещаю. Я больше никогда не позволю ей сделать тебе больно.

Вайолет Херст

В свою первую ночь в приемном покое психиатрической больницы Вайолет обнаружила себя свернувшейся клубочком на каталке в коридоре, пахнущем одновременно грязными волосами и дезинфицирующим средством. Ее мозг все еще горел, словно резко выключенный взревевший двигатель, но благодаря выпитому ранее жидкому активированному углю мысли стали чуть более ясными, а вселенная стала чуть меньше походить на одну большую голографическую временную петлю.

В каталке напротив Вайолет увидела приземистую женщину гавайской наружности. Та сидела очень прямо, ее глаза дико бегали по сторонам.

– Меня мучает вопрос, – сказала женщина, – Быть мной нормально?

Сперва Вайолет подумала, что пациентка обратилась не к ней: что она молилась вслух или вела откровенную беседу с голосом, который слышала лишь она. Вайолет упорно избегала смотреть на нее, устремив взгляд в одноразовые резиновые тапочки, выданные ей, когда она босая поступила в отделение.

Ровно неделю назад, в это же время, она записывалась по телефону на вступительный экзамен, писала доклад по английскому и думала, стоит ли пойти на вечеринку в честь Хэллоуина. Казалось, все это происходило в прошлой жизни. Меньше трех часов назад произошла ее реинкарнация в душевнобольную. Она прошла через три запертые на замок двери и металлоискатель. Она помочилась в несколько стаканчиков и сдала кровь из обеих рук. С нее сняли одежду и вручили пижаму, которая не желала оставаться застегнутой на талии.

Гавайская пациентка продолжала свою жуткую мантру. «Почему я не могу быть собой? Почему меня нельзя любить?»

– Она с тобой говорит, ты в курсе? – прозвучало с койки справа, где растянулся на животе молодой пуэрториканец. Между его локтями лежал раскрытый таблоид из супермаркета. Судя по всему, парень методично рвал страницы и составлял из клочков по-франкенштейнски гротескные комбинации, приставляя подбородку Джона Траволты губы Анджелины Джоли и нос Саймона Коуэлла.

– Со мной? – глупо спросила Вайолет. Не считая постоянного потока медсестер и санитаров, в холле находились лишь они трое.

– Она говорит, что она интуит, – заявил парень.

– Оу. – Вайолет не хотелось признаваться, что она не знает, что это значит.

– Оаху, видишь ее? У нее дар. Она становится одержима людьми вокруг нее. Она чувствует то, что чувствуем мы, прикинь? Типа как в «Похитителях тел».

Внезапно женщина перестала размахивать руками и повернулась, чтобы посмотреть прямо на Вайолет. Она обвиняюще, с нажимом спросила:

– Кто управляет тобой?



Вайолет снова вспомнила Оаху получасом позже, когда медсестра, оформляя ее, спросила:

– Вы слышите голоса или видите что-то, что не видят и не слышат другие люди?

Пока психолог задавала вопросы, выплевывая их со скоростью пулеметной очереди, Вайолет судорожно рыдала, вытаскивая салфетку за салфеткой из коробки, балансирующей на ее обтянутых пижамой коленях.

– Вы страдали психическими заболеваниями? Знаете свой клинический диагноз? – спросила психолог.

– Нет. Тоже нет.

– Вы принимаете какие-нибудь препараты – легальные, нелегальные?

– Нет. – Она помолчала. – Ну, сегодня после школы я съела несколько семян, которые дал мне друг. Семена цветов. «Утренняя слава»?

На форуме, который Вайолет изучила вместе с Имоджин Филд, своей лучшей подругой, говорилось, что эти семена содержат психотропные вещества и являются дешевой, легальной версией ЛСД. В качестве эффектов на сайте описывали эйфорию, радужные фракталы и то, что один пользователь назвал «всепоглощающим ощущением приятной оттраханности». Но то, что начиналось как веселый день с друзьями, превратилось в катастрофический наркотический трип, когда она вернулась домой к ужину. Она не могла отделаться от ощущения, что ее мозг страдает каннибализмом. Странная мысль, конечно, что именно такое чувство было у Вайолет: что ее мозг поглотил две трети самого себя.

– Сколько семян вы съели? Что вы чувствовали после?

– Наверно, пять… И воду, в которой они лежали. В основном меня тошнило. Бедра сводило судорогой. Потом я вроде чувствовала головокружение, невесомость, психоделику. Но за мной пришла семья. – Вайолет почувствовала, что к глазам снова подступили слезы. – Или меня накрыло перед ними?

После школы они отправились домой к Имоджин, где ее брат Финч и его лучший друг Джаспер показали им банку с водой, лимонным соком и измельченными в кофемолке Филдов семенами небесно-голубой ипомеи. Мистер и миссис Филд не застали этого, поскольку встречались с новым онкологом в своей квартире-студии на Манхэттене.

Финч заверил всех, что семена были органическими.

Опасаясь, что от такого коктейля их начнет тошнить, Имоджин предложила добавить имбиря.

Джаспер усомнился, что концентрация была достаточной, так что для украшения они положили в каждый стакан по 4–5 семян.

Вкус не был отвратительным. Вайолет он напомнил витграсс, сок ростков пшеницы. Джаспер настаивал, что он скорее походил на очень слабый горячий шоколад. Поначалу это не сработало.



– Что произошло, когда вы потеряли контроль над собой перед семьей? – спросила медсестра.

– Я смотрела на маму, и она была другим человеком. Но в то же время она будто всегда была другим человеком. Словно в конце каждого дня, когда вокруг никого нет, она снимает с себя костюм из плоти. Я знаю, что это все просто кислота, которая искажает реальность, но образ был такой. – Вайолет потерла глаза. Глазницы болели.

– А как ваша семья ладит в целом?

– Никак.

– Давайте вернемся к тому, что случилось сегодня вечером. Я знаю, у вас шок, но это важно. Как вам кажется, вы можете рассказать мне больше о нападении?

От слова «нападение» внутри у Вайолет все перевернулось: ее словно ударили в живот, она словно вдруг осиротела. Она испытывала смертельный ужас перед матерью. Она чувствовала вину по отношению к Уиллу. Она боялась, что сказала им что-то, чего уже нельзя взять назад, или совершила преступление, которое наденет на нее оранжевый тюремный комбинезон. Сама попытка вспомнить, что же произошло, ощущалась угрозой ее физической безопасности.

– У вас были попытки суицида? – спросила психолог.

– Наверно. Технически. – Вайолет все же попыталась объяснить, что джайнистский пост до полного истощения не был настоящим самоубийством. – Это мирный способ отказаться от своего тела. Акт не отчаяния, а надежды. Ты не отказываешься от жизни, а переходишь на ее следующую ступень.

Для Вайолет это звучало логично, но психолог смотрела на нее с сомнением.

– Как вы думаете, вы страдаете расстройством пищевого поведения?

— Ничем не могу тебе помочь, малыш. Я мало что в этом смыслю, извини.

– Да нет. Это скорее детокс, который зашел слишком далеко. Мне хотелось чувствовать себя чистой, как будто из меня высосали весь яд.

Саллекхана практикуется постепенно. Сначала ты постишься один день в неделю. Затем через день. Потом по очереди отказываешься от продуктов: сперва от фруктов, затем от овощей, риса и, наконец, от соков. После этого ты пьешь только воду. Следующий шаг – пить воду через день. Наконец, ты отказываешься и от воды, стирая плохую карму и чертовски надеясь, что не переродишься в очередной кошмар.

— Ты нам уже и так помог, спасибо! — с улыбкой ответил Нино, доставая из пачки сигарету.

Вайолет опустила взгляд на свои руки. С недавних пор они стали нервно подрагивать. За месяц голодовки руки стали холодными, а ногти начали синеть. Вайолет стала прятать их под толстым слоем мерцающего темно-синего лака оттенка «Ночное небо».

Внутри бетонной коробки больницы невозможно было понять, ночь сейчас или уже утро.

Тони передал жесткий диск с бывшего компьютера Маньена специалисту по имени Дамьен, с которым работал три года назад в компании «InformExtra» и который занимался восстановлением компьютерных данных. Тони ждал час, пока Дамьен колдовал над «сердцем» компьютера. Надев комбинезон, маску и ботинки, он закрылся в стерильной комнате, откуда вышел с хорошей новостью: некоторые удаленные файлы удалось спасти. Дамьен отдал Тони диск с записанными на нем файлами, а также десять процентов от стоимости жесткого диска, тем не менее добыча этих двух несчастных файлов обошлась Тони в триста восемьдесят евро. Но он знал, насколько это важно для Нино, и отдал деньги без колебаний.

– Сколько времени? – спросила Вайолет.

Было уже шесть вечера, и он задавался вопросом, не лучше ли было потратить их на выходные в Джербе. Оба файла, добытые Дамьеном, представляли собой сплошную неразбериху. Единственным ценным было то, что оба они оказались помечены кодом 4РП14. Дальше шли сплошные таблицы с цифрами и графиками, сложными для понимания непосвященных людей. Нино ничего не говорил, но, похоже, начинал отчаиваться. Час назад он отправил оба файла Сириль, но так и не получил ответ.

– Десять вечера. Я повторю свой вопрос. Вы напали на брата с ножом?

– Я не помню. Все это спрашивают. Когда они уже перестанут? Я же говорю, я не знаю.

Из первого документа Нино понял, что речь идет о протоколах клинических исследований. Он уже видел подобные документы, но никогда не пытался разобраться в них. Его всегда интересовала только последняя страница, где было написано, какие дозы какого препарата и с каким интервалом следует вводить пациенту. Все остальное его не касалось. Впрочем, в тот единственный раз, когда он попытался во всем разобраться, один из врачей заявил: «Это не твое дело». И он отказался от этой затеи.

– Как вы думаете, вам нужно стационарное лечение?

Он еще раз перечитал таблицу, заполненную цифрами, дозами и микрограммами, данными, выраженными в минутах (время всасывания? латентности?), процентах (чего?) и формулах молекул. Все его познания в химии сводились к годам учебы в колледже. Кроме того, он не блистал в этой области. Он снова вздохнул. А чего он, собственно, ждал? Что тут большими буквами будет написано: «Я вводил пациентам опасные дозы препарата, что имело серьезные последствия», а ниже подпись начальника отделения и печать Сент-Фелисите? Что это будет неопровержимое доказательство, которое позволит отправить этого негодяя в тюрьму?

Ее руки затряслись. Все чувства словно вытекли сквозь них, и их место занял старый детский страх – клаустрофобия.

Только в фильмах преступники могли оставлять за собой настолько серьезные улики. В жизни же медики быстро удаляли следы своих ошибок, за которые, за редким исключением, никто никогда не расплачивался.

– Пожалуйста, не заставляйте меня оставаться здесь, – прошептала Вайолет.

Нино выпустил очередную порцию дыма. Не говоря ни слова, Тони встал и открыл окно. Потом вернулся и сел рядом с ним.

– Я знаю, тебе страшно. Люди поступают сюда, и сама мысль о больнице их пугает. Но ты проходишь через трудности, а тех, кто работает здесь, учили иметь дело с трудностями. Жизнь – это путь. Сейчас огни погасли, но они зажгутся вновь. Ну а теперь, думаю, нам стоит отправить тебя в постель и дать тебе таблетку, которая поможет уснуть.

— Почему для тебя так важно помочь Сириль?

– Я боюсь идти домой, – призналась Вайолет. – Но я не хочу оставаться здесь.

Нино снова затянулся и ответил:

– Я знаю, дорогая. Но судя по тому, что рассказали твои родители, ты сказала и сделала вещи, которые делают тебя угрозой для себя самой и для окружающих. Поэтому нам нужно подержать тебя здесь.

— Я по-настоящему любил ее… десять лет назад. Мы доверяли друг другу. Думаю, что именно на такой девушке я бы женился… если бы не встретил тебя.

Казалось, стены кабинета сжались. Вайолет бросила беспомощный взгляд на настенный пейзажный календарь, висящий над плечом медсестры. На октябрьской фотографии были древние леса секвойи – вид, способный заставить человека почувствовать свою уязвимость и одиночество.

Нино подмигнул Тони, который улыбнулся ему в ответ. Затем оба снова уставились на таблицы.

– Сколько?

– Ближайшие семьдесят два часа.

– Есть одна вещь, о которой я не сказала.

Нино решил заняться химическими формулами. В конце концов, буквы «С», «N», «О» и «Н» соответствовали атомам углерода, азота, кислорода и водорода. Это казалось ему менее сложным, чем все остальное.

Психолог скрестила руки на груди и на секунду прикрыла глаза. Вайолет шумно выдохнула.

— Что может означать эта химическая формула? — спросил он, открывая учебник по химии, взятый в библиотеке.

– Прошлой ночью я видела свою сестру.

Тони сел за свой ноутбук, и его пальцы забегали по клавиатуре, копируя формулу.

Уильям Херст

— Есть! — воскликнул он в восторге оттого, что хоть чем-то смог помочь Нино. Он ввел формулу в Гугл. — Это (2R)-1-(изопропиламин)-4-(1-нафтилокси)пропан-3-ол.

— Что? — спросил Нино.

Обычно они не занимались по субботам, но из-за подготовки к стандартизированному экзамену штата Нью-Йорк по математике они сильно отставали. По закону, чтобы сдать экзамен, студентам с ограниченными возможностями достаточно набрать 55 баллов из 100 возможных. Но и для Уилла, и для его мамы было крайне важно, чтобы он набрал хотя бы 75. Именно этот уровень указывал на «готовность к колледжу», а желаемым эндшпилем для Джозефины был вариант, при котором Уилл досрочно заканчивает школу и в четырехлетней перспективе оказывается в Колумбийском университете.

Тони повернул ноутбук к нему.

— (2R)-1-(изопропиламин)-4-(1-нафтилокси)пропан-3-ол.

– Сегодня нам не нужно заниматься слишком усердно, – сказала Джозефина. – Но немного обществознания поможет нам отойти от прошлой ночи. После этого мне придется съездить в больницу к Вайолет и подписать несколько бумаг. Договорились?

Нино скривился.

Уилл кивнул. Он поправил искусственную бороду, прикрывающую гематому на подбородке. Черную бандану сестры он повязал вокруг шеи наподобие галстука.

— Вряд ли это нам поможет!

С тех пор, как прошлой осенью в начальной школе Стоун-Ридж разгорелся конфликт, Уилл в самом деле начал воспринимать их обеденный стол с угловым диваном как свою новую школу.

Тони скопировал название целиком и запустил новый поиск.

Конечно, без изменений не обошлось. В прошлом остались знакомые символы и запахи обучения: карандашные стружки, гниловатый запах ланч-бокса, стук и скрип мела о доску.

— Ого!

— Что?

Естественно, у Уилла до сих пор ныло несколько «фантомных конечностей»: перемены, книжные ярмарки, игра «угадай, кто ты» с карточками на лбу, которую устраивали учителя, когда им было лень заменять коллегу. Когда он признался, что скучал по устанавливаемым на неделю дежурствам – например, стирать с доски или помогать с раздаточными материалами, – мама поручила ему следить за увлажненностью ее орхидей. Когда он услышал, что его бывшие одноклассники ходили на экскурсию смотреть «Отелло» в кинотеатр Розендейла, Джозефина, по ее словам, «устроила экскурсию получше». Она отвезла сына в Метрополитен-музей, чтобы он посмотрел на настоящее искусство, и по случаю даже купила ему новый блейзер с медными пуговицами.

— А если я скажу «мезератрол», так будет лучше?

Когда Уилл понял, что больше никогда не сможет поучаствовать в школьном спектакле, его маме пришла в голову идея организовать моноспектакль по стихотворению «Аннабель-Ли» Эдгара По. Он декламировал его в строгой гостиной Херстов для публики, состоявшей из потягивающих минеральную воду Perrier дам, главным образом подруг Джозефины, и отцовских партнеров по гольфу из загородного клуба. Стих закрался в его долговременную память, и даже спустя месяц Уилл замечал, что напевает себе под нос:

Половины такого блаженства узнатьСерафимы в раю не могли, —Оттого и случилось (как ведомо всемВ королевстве приморской земли), —Ветер ночью повеял холодный из тучИ убил мою Аннабель-Ли.[1]

– А где чай? – спросил Уилл у мамы.


37


Обычно обществознание начиналось с игры «Чаепитие в Белом доме». Они оба переодевались в известных исторических личностей и от лица своих персонажей разговаривали о том, как они росли, как умерли и что сделало их знаменитыми. Игру обычно сопровождал холодный чай в тяжелом хрустальном кувшине.

– Сегодня без чая, – раздраженно ответила Джозефина. – Просто изображаем.



– Хорошо. – Уилл встал из-за стола, пытаясь выглядеть на шесть футов и четыре дюйма ростом. – Я вырос в крошечном бревенчатом доме в Кентукки… – Он замолчал. Уилл спросил у матери, почему она не в костюме: сегодня она должна была быть Флорес Найтингейл[2].

Анувату Бунконгу, секретарю отдела Группы волонтеров по вопросам развития детей в Бангкоке, было не больше тридцати пяти лет. Он отличался моложавым видом, приятной улыбкой и решительностью. В этот день на нем, как обычно, была белая футболка с логотипом ГВ, черные брюки и сандалии. Активно выступая против правительства Танскин, он не отступал ни на шаг, когда речь заходила о защите прав обездоленных. Начав с противокоррупционной деятельности, он вот уже два года был в Группе волонтеров.

Казалось, Джозефина его даже не услышала. Ее взгляд застыл на запотевшем окне.

— Профессор Аром предупреждал меня пару дней назад, что, возможно, нас навестит его французская коллега. Я польщен.



Сириль поклонилась. Значит, это было до того, как вмешался Бенуа. Как хорошо, что сегодня этот мужчина не разговаривал с Аромом!

Уилл настоял на том, чтобы сбегать в спальню родителей за кружевной салфеткой, чтобы мама надела ее на голову. Он потянул на себя дверь и увидел отца, сидевшего на кровати в одном полотенце и прижимавшего к уху телефон. Его умоляющий голос так не походил на деловой тон, которым он как-то убеждал Уилла присоединиться к бойскаутам, что казался незнакомым.

— Я также польщена. Профессор рассказывал мне о работе с некоторыми из ваших воспитанников.

Они прошли по длинному светлому коридору в комнату с огромными окнами и видом на сад.

– Я совершил ошибку, – говорил Дуглас. – Мне необходимо тебя увидеть. Я сейчас в таком состоянии, что просто не вижу света. Ты слышишь? Я не вижу никакого, мать его, света.

— В Азии более миллиона детей используют в сексуальных целях. В барах, на улицах, в отелях… — пояснил он посетительнице. — Первый отдел Группы волонтеров был создан на севере страны, в Чиангмай.

Где-то ближе к концу мольбы отца дверная ручка с грохотом ударилась о дверцу шкафа. Дуглас вздрогнул от этого звука. На нем не было привычных очков с безободковой оправой, а глаза опухли от слез.

— Какие принципы вашей работы?

– Прости, пап, – сказал Уилл, стянув салфетку с маминой шкатулки из красного дерева, в которой она хранила украшения, и мягко закрывая за собой дверь.

— На местах работают воспитатели. Они информируют подростков, чтобы уменьшить риск их попадания в сети педофилов. Мы также много работаем с родителями, если они есть, пытаясь объяснить им все опасности, которым подвергаются дети.

– Ты знала, что папа говорит по телефону? – спросил он у матери, вернувшись на кухню.

Сириль кивнула.

– И что?

— Я очень рад встрече с коллегой профессора Арома! Нам так нужны поддержка и желание помочь.

– И это была довольно забавная беседа.

Сириль улыбнулась.

Скрещенные руки и нахмуренный лоб Джозефины заставили Уилла насторожиться.

— Эта структура существует давно?

– Что значит забавная?

— С две тысячи первого года. Помимо проведения различных предупреждающих кампаний и работы с родителями, мы создали приемные пункты наподобие этого. В данном случае мы находимся рядом с храмами и туристическими кварталами, где дети могут работать и подрабатывать. Мы предоставляем им временный приют, рассказываем о токсикомании и ВИЧ-инфекциях, раздаем презервативы и даем советы касательно гигиены… Мы также имеем возможность приютить у себя нескольких детей-сирот или детей, чьи родители находятся за решеткой.

Уилл порылся в памяти в поисках подходящего слова. Нужно было что-то точное, но деликатное, чтобы не задеть маминых чувств. Слова много значили для его матери, поэтому они много значили и для Уилла. Он тратил много времени на изучение словаря. Он заполнил целую тетрадку длинными и необычными существительными, которые могли впечатлить ее («честолюбец» – карьерист, «апологет» – защитник какого-нибудь взгляда, мнения, теории).

Ануват Бунконг провел Сириль в просторный застекленный зал. Около десятка детей в возрасте от десяти до пятнадцати лет усердно трудились над созданием глиняной посуды. Через приоткрытую двустворчатую дверь в глубине комнаты видна была другая группа детей, они раскрашивали шелковые платки.

– Забавная не в смысле смешная, а скорее странная, – сказал он. – Может быть, ему позвонила Вайолет?

— Мы разработали новую программу, — пояснил Ануват, — в ней уже принимают участие около двухсот детей. Она дает им возможность заниматься полезной деятельностью, выражать эмоции, связанные с тем, что они пережили, и настроиться на мирное будущее, в котором они смогут достичь счастья. Дети занимаются не только гончарным ремеслом, как вы сами видите, но также изготовлением украшений, музыкой, спортом, театральной деятельностью, фотографией, садоводством и английским языком.

– Ох, Уилл. Ты все еще очень беспокоишься о Вайолет, правда? Я же сказала тебе: там, где она сейчас, она никому не сможет причинить вреда. И ей довольно долго не позволят никому звонить. А теперь давай вернемся к чаепитию в Белом доме. Итак, вы начали рассказывать о себе, господин Линкольн.

— А что происходит с плодами их работы? — задала вопрос Сириль.

Войдя в образ, Уилл сразу перешел к части, которая понравилась бы его матери больше всего: «Когда мне было девять, моя мать выпила испорченного молока, и ее так рвало, что она умерла. Я всегда говорил людям, что всем, чем я стал, всем, чем я надеюсь стать, я обязан моему ангелу, моей матери».

— Мы их продаем, и дети получают девяносто процентов их стоимости. Мы рассчитываем, что они не отправятся на улицу в поисках денег, предпочитая развивать свой творческий потенциал, а не выставлять себя на продажу.

Взгляд Джозефины стал влажным и грустным. Она слабо улыбнулась и дотронулась до шины, которую прошлой ночью Уиллу наложили в больнице. Затем она склонилась к сыну и поцеловала повязку на его подбородке. И странным образом швы сразу стали болеть меньше.

Сириль взглянула на мальчика с бритой головой и босыми ногами, одетого в брезентовые штаны и жилет, склонившегося над рядом глиняных горшков. Тонкими пальцами, испачканными глиной, он придавал им удлиненную форму. Сириль нахмурилась, представив, что, должно быть, пережил этот мальчуган. Она провела рукой по волосам и откашлялась.



— Спасибо за объяснения.

Уилл решил опустить несколько деталей во время того чаепития. Он не стал рассказывать Джозефине о Саре, старшей сестре Эби Линкольна, которая растила его после смерти их матери. Также он пропустил часть о Томасе, младшем брате Эби, который умер в младенчестве. Никто не хочет говорить о мертвых детях. А его мама определенно не хотела говорить о старших сестрах.

Они вышли из помещения и через несколько шагов столкнулись с эффектной блондинкой, одетой в шорты и футболку с логотипом ГВ. Ее волосы были собраны на затылке в хвост.

Ануват представил ей посетительницу:

Стыд и защитная реакция подобно запаху скунса повисали в воздухе вокруг Джозефины всякий раз, когда кто-то вспоминал о ее старшей дочери, Роуз. Большинство людей в городе не стали бы касаться этой темы даже десятифутовым шестом, зная, какую боль это причиняет Херстам. И все же время от времени в церкви Святого Петра кто-нибудь из благонамеренных пожилых дам с начинающейся деменцией осведомлялся, не Роуз ли исполняет главную роль в последней постановке Ольстерского театра на Бродвее. Джозефина вежливо и уклончиво отвечала что-то вроде «увы» и спешила похвалить игру актрисы, которая на самом деле участвовала в спектакле. Но Уилл знал, что она мечтала, чтобы весь Стоун-Ридж придерживался негласного правила не упоминать о Роуз и забыл ее хотя бы вполовину так же быстро, как она забыла их всех.

— Сириль Блейк, врач, подруга профессора Арома, который направил ее к нам для осмотра центра.

Чуть больше года назад Роуз сбежала со своим парнем и отреклась от Херстов. «Просто оставьте ее в покое, – сказала Вайолет, когда Джозефина пересказала семье отвратительные подробности их последнего телефонного разговора. – Вы все так говорите о Роуз, будто она намного младше, чем есть на самом деле. Ей двадцать. Когда ты взрослый, это называется не “сбежать из дома”, а “съехать от родителей”».

Женщина протянула руку:

— Наташа Хецфелд, — представилась она на французском языке с сильным немецким акцентом. — Я приехала из Цюриха и являюсь руководителем ГВ в Таиланде.

В силу то ли эгоизма, то ли трусости (а может быть, и того и другого вместе), Роуз даже не сказала Херстам, что уезжает. Родители Уилла заявили в полицию о ее пропаже спустя двадцать четыре часа после того, как она не вернулась в обычное время с утренних занятий в Университете штата Нью-Йорк в Нью-Палтц. Лишь спустя неделю она удосужилась позвонить матери, и вплоть до этого момента Херсты с болью отсчитывали каждый час ее отсутствия, вместе с которыми таяла надежда, что полиция отыщет Роуз живой. Джозефина организовала волонтеров для поисков у залива. Дуглас создал в «Фейсбуке» группу «Пропала Роуз Херст». Уилл помогал матери расклеивать по всему городу листовки с ангельским личиком Роуз под умоляющим вопросом: «Вы видели эту девушку?».

Сириль поздоровалась.

Подробности гласили:

— Санук Аром говорил, что вы сможете рассказать мне о детской амнезии. Я сама занимаюсь подобными случаями во Франции, и мне бы очень хотелось посмотреть, что делают здесь.

Волосы: каштановые

Наташа Хецфелд быстро взглянула на Анувата, и Сириль почувствовала, что атмосфера стала натянутой.

Глаза: серо-голубые

— Мы не можем ничего вам рассказать. Это конфиденциальные медицинские дела.

Была одета в джинсы, персиковый свитер и белый пуховик с меховым капюшоном. Другие опознавательные приметы: крупная родинка под правым глазом, небольшое родимое пятно под левым ухом.

— Я врач, — настаивала Сириль. — Санук Аром говорил мне, что эти дети, возможно, токсикоманы. Если это действительно так…

Дуглас считал, что матери следовало подать другую фотографию в Национальный центр пропавших без вести и эксплуатируемых детей.

Женщина перебила ее:

– Почему? – спросила Джозефина.

— Мне очень жаль, но у нас нет времени. Нам пора на совещание.

– На этой Роуз улыбается, – ответил Уилл. – Никто ее в жизни не узнает.

Ануват заговорщически взглянул на посетительницу и повел ее к выходу. Он ничего больше не говорил, но Сириль показалось, что он колеблется. Эта дама из Швейцарии, которую прислали из ЮНЕСКО управлять центром, мало что знала о ситуации в стране и, вопреки здравому смыслу, пыталась навязать свои строгие правила. Плохой ход. Ануват улыбался Наташе Хецфелд, но, похоже, она нравилась ему все меньше и меньше.



— Я хотела бы сделать взнос для ассоциации, — сказала Сириль.

Но в те дни Роуз, где бы ни была, вероятно, ухмылялась. Это на лице их матери застыло хмурое выражение, и, как Уилл ни старался, ему не удавалось его стереть.

Ануват как будто ждал сигнала. Горячо поблагодарив, он быстро провел ее в свой небольшой кабинет — крошечную комнатушку с бамбуковыми балками, окно которой выходило на речку. Сириль села на пластиковый стул, Ануват направился к своему рабочему месту — доске с подставкой. Сириль достала из сумки несколько купюр по тысяче бат и протянула их ему вместе с визиткой. Секретарь взял деньги, еще раз поблагодарив ее, открыл ящик и положил в него купюры. Он не смотрел на нее, о чем-то размышляя. Потом неожиданно прервал молчание:

В те дни наиболее подходящим словом было «моноцветник». Это означало, что у Херстов остался всего один цветок. Больше не было розы. Осталась только фиалка[3].

— Профессор Аром объяснял вам, при каких обстоятельствах были найдены эти дети? — спросил он, обеспокоенно поглядывая на дверь.

Сейчас, за чаем, Джозефина с ее прямым пробором и кружевной повязкой на голове была даже слишком убедительна в роли Флоренс Найтингейл. С усталыми опущенными глазами она читала слова, которые якобы доказывали ее возможное биполярное расстройство. Это было открытое письмо к Богу, в котором она спрашивала, почему не может быть счастливой, несмотря на свой труд. «Почему я не могу быть довольной жизнью, которая удовлетворяет так многих людей, – хрипела Джозефина. – Почему я умираю от голода, отчаяния, болезней?»[4].

— Приблизительно, — уклончиво ответила Сириль.

Настоящим ответом, который Уилл не осмелился бы произнести, была Роуз. До того, как она сбежала, Дуглас не работал сверхурочно. Уилла не травили в школе. Вайолет и близко не была такой мстительной и чокнутой.

Ануват встал, закрыл дверь и вернулся на свое место. На стене за его спиной висела подробная карта страны. Он указал пальцем на Тайский залив.

Своим уходом Роуз словно пробила дыру в семье Херст, и каждый день сквозь нее утекало все больше. Пропасть между тем, чем Херсты когда-то были, и тем, чем они стали, ширилась с каждым днем. Уилл знал, что самую сильную боль эта разница причиняла Джозефине. Роуз превратила идеальную семью их матери в идеальную катастрофу, и Уилл не мог отделаться от чувства, что на этом она не остановится.

— Мы нашли их здесь. Около города Сураттхани. Первого ребенка нашли тринадцать месяцев назад. Следующих — восемь и два месяца назад. Последнюю маленькую девочку — два дня назад. Все четверо были на берегу залива, приблизительно в одном и том же месте. Их как будто высадили с парохода.

Вайолет Херст

Сириль нахмурилась.

Медсестра отвезла Вайолет на кресле-коляске в угрюмую палату с решетками на окнах, металлическими шкафчиками и соседкой по комнате, спящей на спине столь неподвижно, что ее койка становилась похожей на стол для вскрытия.

— На берегу залива?

— Да. Все четверо страдали амнезией. Они не могли сказать, как оказались там или что с ними произошло. Их отправили в отдел ГВ в Сураттхани — единственный на юге страны.

Едва Вайолет проглотила розовую таблетку снотворного и положила голову на подушку, как луч фонарика осветил ее лицо, все еще мокрое от слез. «Проверка», – раздалось в дверях, где стоял силуэт санитара. Когда это повторилось через 15 минут, Вайолет осенило, что персонал больницы следил, чтобы никто не совершил самоубийство: она читала о таком в «Прерванной жизни».

— Боже мой…

Ануват повернулся к своему компьютеру — старющей машине, вентилятор которой гудел, будто работавший с перебоями двигатель. Он подвигал мышкой, и монитор засветился.

— Как я уже говорил, последнюю девочку нашли… два дня назад. В том же месте и состоянии, что и троих предыдущих детей.

Впервые у Вайолет закрались подозрения, что, может быть, она действительно сумасшедшая, а не просто безумно голодная и накачанная наркотиком. Может быть, семена ипомеи разбудили что-то вроде скрытой шизофрении. Ведь в ЛСД самое страшное то, что некоторые люди (и, может быть, Вайолет была в их числе), выпав из реальности, так в нее до конца и не возвращаются. Может быть, она поэтому ничего не помнила о том, что сделала Уиллу? У нее уже бывали трудности с тем, чтобы вспомнить вдохновляющие части наркотического трипа, но никогда воспоминания не утекали сквозь пальцы полностью. ЛСД не стирает события из памяти людей. Может быть, это следствие шизофрении или какого-нибудь другого психического расстройства.

Он щелкнул по файлу с фотографией. На мониторе появилось изображение девочки. Длинные волосы, разделенные пробором, обрамляли ее улыбающееся лицо какого-то неестественного цвета.

— Вот. Это фото нам прислали вчера из отдела Сураттхани. Она говорит, что ее зовут Док Май, что она родилась в районе Пхуке и… это все.

Вайолет понимала, конечно, что, возможно, Роуз ей просто померещилась. Ее сестра вполне могла оказаться лишь игрой света или одурманенного, возможно, больного рассудка Вайолет. Еще до «утренней славы» ее организм долго не получал достаточного питания и отдыха. Чем тоньше она становилась, тем больнее ей было сидеть или лежать, поэтому большинство ночей она проводила в подвижной медитации, меряя шагами комнату, пытаясь вызвать в себе хоть немного прощения для Роуз. Лишенная сна, Вайолет страдала типичными нарушениями. Цвета казались ярче. Она чувствовала, что все меньше контролирует злые мысли, то и дело возвращавшиеся к сбежавшей Херст.

Сириль придвинулась ближе, чтобы рассмотреть лицо девочки. Она с трудом верила тому, что слышала.

В последние месяцы перед тем, как Роуз покинула место событий, Вайолет внимательно наблюдала за ней. Она наблюдала, как сестра сказала «нет» наркотикам, свиданиям, умению говорить «нет», и думала: «Что, если я буду делать все наоборот? Ведь какой смысл быть хорошей, если Роуз в итоге все равно несчастна?» Хотя сестры Херст никогда не были близки, мать сделала их жизнь одинаково трудной. Вайолет полагала, что Роуз сбежала потому, что это было единственным решением давно назревшей проблемы. Заключалась она в том, что Джозефина ясно дала понять, что ни один мужчина, женщина или ребенок не должен стать для Роуз важнее их семьи. Поэтому она редко с кем-то встречалась. Поэтому она была замкнутой. Поэтому Роуз сбежала с таинственным незнакомцем по имени Дэмиен – нарочно не придумаешь. Как сын Дьявола из фильма «Омен».

— И часто вы находите детей в таком состоянии?

Но никто не посмеет вмешиваться в дела Вайолет и помогать ей обустраивать самостоятельную жизнь. Каждый день она продиралась сквозь контроль домочадцев, словно прорубая мачете тропу в джунглях, которая каждую ночь зарастала вновь, становясь с каждым разом все тернистее и непроходимей. Вот о чем она думала на кухне, размахивая кухонным ножом матери.

— Каждый день на улицах находят детей, предоставленных самим себе. Иногда они пребывают под таким сильным воздействием наркотиков или настолько пострадали от жестокого обращения, что действуют совершенно неадекватно и не могут даже назвать своего имени. Но в данном случае, судя по анализам, нет ни намека на наркотики или насилие.

Нож. О ноже Вайолет могла многое вспомнить. Она помнила, как блестело лезвие в ее затуманенном наркотиком взгляде. Она помнила чувство, с которым взмахивала им вверх и опускала вниз, стуча о разделочную доску. Она даже помнила, какой сильной себя почувствовала, наставив его кончик на Джозефину. Но она не могла вспомнить, чтобы упражнялась во владении ножом на Уилле. Что же она, черт возьми, натворила? Вспорола его ладонь, как куриную грудку? Схватила и отрезала большой палец? Зачем?

Ануват взглянул на дверь и поспешно щелкнул мышкой по другому документу.

— У вас есть какие-то предположения относительно того, как дети оказались в этом месте?

Вайолет неподвижно лежала, пытаясь нашарить в голове причину, по которой могла причинить боль своему брату. Он встал между ними, закрывая мать? Он сказал что-то в ее защиту, что вывело Вайолет из себя? Она не могла отрицать, что могла поранить Уилла – чудно́го, маленького, безропотного человечка, – потому что завидовала тому, как легко доставалась ему любовь их матери.

Он покачал головой.

Чем больше Вайолет размышляла на эту тему, тем сильнее ее голова шла кругом.

— Все, что мы знаем, — это то, что эта территория находится под контролем Лиги Кох Самуй.



Сириль вопросительно приподняла брови.

Ее самым отчетливым воспоминанием до сих пор оставалось предчувствие – момент, когда она поняла, насколько опасным будет этот наркотический трип.

— О чем идет речь?

Они сидели, потягивая коктейль цвета водорослей в гостиной Филдов, сводчатым потолком и обстановкой напоминавшей восточный замок. Дом Филдов всегда вызывал у Вайолет приятное чувство опьянения, едва она переступала порог. Свет витражных ламп изломанными радугами отражался на кожаных пуфиках. Потолки были выкрашены в цвет морской волны и шафрана. В воздухе пахло кедром. Джозефина называла Филдов «хиппи с платиновой кредиткой». Берил и Рольф встретились, когда оба были зачислены в Бард-колледж, но узнав, что они ждут двойню, Рольф сбрил свои длинные свисающие усы и променял быстро расцветающую карьеру в искусстве на финансы.

— Это одна из банд Тайского залива. Занимается перевозкой наркотиков, оружия, а также детей для проституции и порнографии… Наш кошмар.

— Вы предупредили полицию?

Вайолет все еще порой трепетала перед звездным блеском своих пресыщенных экзотичных друзей. Окрашенные в радужные цвета волосы Имоджин напоминали неаполитанское печенье. Густая белокурая челка Финча падала на его очки в роговой оправе. Джаспер носил охотничью енотовую шапку и футболку с цитатой Бэнкси, андерграундного художника стрит-арта: «Большинство родителей готовы дать детям что угодно, кроме возможности быть собой». Как они не понимали, что слишком круты для Вайолет, – оставалось за гранью ее понимания.

— Нет. У нас нет доказательств. Кроме того, полиция Юга немногое делает против перевозок… если вы понимаете, что я хочу сказать.

Прошел целый час, а эффекта все не было. Финч сидел перед макбуком, смотря сюрреалистичные короткометражки чешского художника Яна Шванкмайера.

Ануват смущенно улыбнулся. Да, Сириль все понимала.

– На хрен эту ботанику, – сказал Джаспер. – От этих семян никакого толку.

— Их лечил профессор Аром?

– Может, нам стоило поголодать, прежде чем есть их, – ответил Финч, и Вайолет слегка задрожала от предвкушения. Она-то голодала – тайно, не раскрывая причин своим друзьям.

— Он начал с некоторых из них. Но об этом он вам сам расскажет.

Что-то случилось, пока Вайолет ломала голову над словом сорок по вертикали («теленок, отнятый от матери»), а парни хихикали над «Мясной любовью» Шванкмайера. На экране два куска говядины рычали и бросались друг на друга на посыпанной мукой разделочной доске.

Сириль задумалась. Ануват щелкнул еще по одному документу.

– Ха! – вскричал Финч. – Сейчас он будет ее жарить!

— Трое первых детей были найдены с пустыми руками. У Док Май кое-что было. В кармане. Я хотел бы показать вам видео, поскольку вы врач. Я получил этот файл сегодня утром и отправил профессору Арому, чтобы узнать его мнение.