Однажды один словацкий литератор где-то под Татрами попал в лапы медведя.
«Какая это экзотическая страна – Словакия!– говорили читатели.– Сказочная Словакия!»
Как только сделка будет завершена, Эвелин и Элмер действительно переедут из Теннесси в Пенсильванию, где Элмер устроится на работу инженером-электриком. Однако план Эвелин рушится. Тщательно скрываемая тайна происхождения Хелен становится все более явной. «Думаю, моя бабушка так отчаянно мечтала о ребенке, что хотела скрыть все, что имело к этому отношение», – говорит Сандра, дочь Хелен. Однако новоиспеченный отец придерживался другого мнения. Постепенно разногласия начинают разваливать их брак на части.
Пара устает от сокрытия фактов, и Элмер уходит. «Думаю, именно это разрушило их брак, – говорит Сандра. – Это был самый большой секрет в мире. Это была тема, не подлежащая обсуждению».
Однако общество «Чехословацкое единство», созданное для оказания помощи обучающимся в Праге словакам, влачило жалкое существование. Хотя мы в это же время твердили: «Словакам нужна интеллигенция». А словацкие интеллигенты в Праге при такой «моральной поддержке» чуть не умирали с голода.
Родители ничего не говорят Хелен об удочерении, вплоть до подросткового возраста. Они надеются сгладить новость, подарив дочери новенький «Кадиллак». Хелен чувствует себя обиженной и сбитой с толку. Она думает, что отец вычеркнул ее из своей жизни, и в отношениях с матерью тоже возникает напряженность.
Этот конфликт разрастается по мере взросления Хелен. Эвелин, которая в конце концов снова вышла замуж за очередного проповедника из евангельского хора, ждала благодарности за то, что удочерила девочку. «У меня возникло ощущение, что моя бабушка считала, что благодарность приемной дочери была недостаточной», – рассказывает Сандра.
Затем появился норвежский поэт и в открытом письме выступил в защиту словаков против потомков куманов и гуннов.
Как и у многих других приемных детей из ОДДТ, у Хелен не было ни братьев, ни сестер. «Она все время говорила о том, как сильно ей не нравилось быть единственным ребенком в семье», – вспоминает Сандра.
В Чехии всеобщий энтузиазм. Глаза светятся радостью. «Ну, этот показал венграм! Поэт из Норвегии! Представляете себе, из самой Норвегии!»
«Всю свою жизнь я была одинока», – говорила она.
Хелен четыре раза выходит замуж, у нее трое детей. Когда Сандра была еще совсем маленькой, Хелен получила диплом медсестры и с головой погрузилась в работу. Она занималась даже медицинским обслуживанием в женских тюрьмах. «Она работала. Работала, работала и еще раз работала», – говорит Сандра.
В этом «из самой Норвегии» лежит весь трагизм наших симпатий к народу, столь нам близкому. Выступление Бьерисона заслужило ту восторженную телеграмму, в которой чешское студенчество выразило свои симпатии норвежскому защитнику наших братьев.
Внутренняя боль матери передалась по наследству и Сандре, которая тоже всю жизнь пытается хоть как-то заслужить любовь своей семьи, но так и не может ее добиться. Иногда она живет некоторое время в доме своей бабушки Эвелин. Отношения между ними неплохие, хотя они и окрашены зависимостью от привязанности.
Благодаря этой телеграмме словаки по крайней мере опять поверят в искреннее отношение к ним чехов: после многих разочарований они вообще перестали верить в братскую любовь.
Умирая, Эвелин оставляет своей приемной дочери значительную сумму денег, однако Хелен жаждет вовсе не этого. Ей нужна правда. В 1992 году, когда Хелен исполнилось сорок, она поняла, что больше не может оставаться в неведении относительно своего происхождения. Она консультируется с адвокатом, чтобы узнать, как получить доступ к архивным записям, все еще закрытым в Теннесси. «Я знаю, что где-то там у меня есть мама, – говорит она. – И я хочу ее найти».
Один из наших депутатов парламента даже ездит в Пешт на совещания с их угнетателями, а это все-таки несколько странное проявление братской любви.
Ответ на отправленный запрос не удовлетворил Хелен. Она получила скудную информацию о своей матери и совсем ничего не смогла узнать о своем биологическом отце. «Поиск вашего отца не был инициирован, поскольку нет факта подтверждения его отцовства», – сообщает ей штат Теннесси. Хелен снова чувствует себя отвергнутой.
И, наконец, мы дошли до того, что, читая газеты, высказывали даже удивление тем, как давно венгерские власти не арестовывали ни одного словацкого патриота.
Гнев и боль захлестывают ее. Хелен пишет очередное письмо, требуя разъяснений. В ее свидетельстве о рождении указано, что родители были женаты, и ей нужно знать подробности. «Спустя столько времени кажется жестоким, что я не могу узнать информацию о собственной жизни, – возмущается она. – Не могли бы вы, пожалуйста, также рассказать, какие фактические зацепки, записи, адреса и т. д. вы использовали для поиска моей биологической матери… Если вы знаете какие-либо другие способы, с помощью которых я могу получить доступ к своим архивам, или подскажете, к кому я могу обратиться за помощью, я буду бесконечно благодарна». Ответа не последовало.
Тут пришла Чернова!
Когда несколько лет спустя архивы приюта официально открывают, Хелен пишет: «После пятидесяти двух лет ожидания я наконец могу потребовать по закону то, что принадлежало мне по праву рождения».
Осужденный на два года священник Андрей Глинка совершил по нашим городам турне с выступлениями. Ведь это в его родном местечке произошло массовое убийство. Он много говорил нам об угнетении словаков. Для большинства из нас все это были вещи незнакомые.
Официальный ответ из Департамента социальных служб штата Теннесси, сотрудники которого теперь должны разбираться в скандале, произошедшем десятилетия назад, прекрасно отражает, насколько напряженная атмосфера царит в этом ведомстве. Он ранит Хелен в самое сердце. «Запросы будут обрабатываться в том порядке, в котором они были получены. Мы предоставим вам информацию по мере возможности».
Охваченные энтузиазмом, под пение словацких песен мы выпрягли лошадей из его кареты и, провозглашая славу словакам, отвезли его в гостиницу.
Шесть месяцев спустя Хелен получает еще одно письмо, в котором говорится, что она должна заплатить сто пятьдесят долларов в качестве пошлины за факт установления права на получения услуги. То есть она должна еще раз доказать, что является усыновленным через ОДДТ ребенком, и заплатить за информацию. За каждую открываемую дополнительную запись в архиве взимается плата в размере пятидесяти долларов. И в качестве дополнительного оскорбления к уже полученному унижению за копию каждой страницы документов будет взиматься пошлина в размере двадцати пяти центов за лист.
Чего только не вызвала к жизни Чернова! Мне даже кажется, что мы перестали уже быть «глубинным народом», что нас может побудить к действию пролитая кровь. Она брызнула и на нас. Там были и женщины...
Хелен платит и снова ждет. Проходит месяц, потом еще два. Наконец она получает запечатанный архив. Приложенное к нему сообщение написано более сочувственным тоном:
Словацкая женщина! Частица истории несчастного народа. До этого убийства не очень-то много мы знали о словацкой женщине. Люди, побывавшие в Словакии, говорили, что словачки красивы. И на этой констатации наши симпатии кончались. Разумеется, были еще вышивки.
Когда кто-нибудь заговаривал о том, в каком жалком положении находится словацкая женщина, люди обычно отмахивались: ну, наверно, не так уж все плохо. Кто бы осмелился писать о словацких женщинах, что они духовно бедны!
Доступ к вашим записям об усыновлении может вызвать у вас много эмоций. Если вы хотите поговорить с другими людьми, которые испытали подобные чувства, вы можете узнать о Группах поддержки для усыновленных детей и членов их семей в вашем штате».
В Чернове были убиты и женщины! Словацкая женщина. Как она живет? Однажды я был в центре Оранской жупы, и мне знаком облик словацкой женщины. Натруженные работой руки, а в глазах безнадежность. Тяжкий труд на каменистом горном поле... Зимой приходится брать в долг, а весной нужно долг отрабатывать. И пашет женщина чужое поле. И только если выкроится немного времени, удастся вспахать и свое скудное полюшко.
На страницах добытых с таким трудом документов Хелен так и не разглядела свою отчаявшуюся незамужнюю мать. Вместо этого она чувствует новый прилив боли из-за того, что та не нашла способа, чтобы оставить ее. До самой своей смерти в возрасте шестидесяти пяти лет Хелен продолжает злиться на случившееся с ней. «Я действительно верю, что момент, когда ее отобрали у биологической матери, когда они перестали видеться с ней, запечатлелся в сознании и глубоко травмировал ее. Это оставило шрамы на всю жизнь, и она передала эту боль своим детям», – говорит Сандра.
Женщина шла за плугом, печальная, сгорбившаяся. А когда запела, это была тоскливая песня. Что ей дала жизнь? Нищету и горе. Мужа дома нет: ушел на заработки. Когда вернется, выплатит долг ростовщику и снова должен будет уйти. А однажды вовсе не вернется... И останется одно утешение – стаканчик водки. Человек пьет, чтобы забыться. Сначала помолится, потом пьет. Ростовщика он не проклинает, прощает ему. Да иначе и нельзя.
Среди бумаг Сандра обнаружила письмо Хелен к матери. «Теперь, после пятидесяти лет жизни, я наконец-то знаю, кто мои родители». Она знала их имена, но никогда не пыталась разыскать. И умерла, испытывая горечь из-за того, что они так легко отказались от нее.
Есть у нее десятилетний сын, ходит в школу и уже знает венгерский язык. Умеет даже петь «Jstem almeg a Magyar», то есть «Боже, храни венгра». Крепкий парень, из него вырастет настоящий венгр. А раз венгр, значит, пан. Спустится с родных гор в низину, к венграм, и забудет свою мать. Да простит ему бог! Там ему будет лучше!
История жизни Анны и Джозефа так и осталась неизвестной, теперь бремя их поиска легло на плечи третьего поколения. «Я начала думать, что мне действительно хотелось бы узнать о семье моей матери, – говорит Сандра. – Мне хотелось бы знать, в кого я пошла. Эта жажда привязанности не сравнима ни с чем. За столько лет, – замечает она, – я привыкла к тому, что у меня нет другой семьи, кроме моих сестер».
И дальше бредет сгорбленная женщина за плугом и думает, думает... Слезы выступают у нее на глазах. Это слезы словацкой женщины. В них -отчаяние и безнадежность.
Сандра продолжает поиски, которые когда-то прекратила ее мать. Она перерыла все подшивки газет и воспользовалась сервисом Ancestry.com
[2]. Она ищет зацепки и собирает обрывки информации. Сандра уверена, что Анна, ее биологическая бабушка, никогда не была замужем и умерла в возрасте шестидесяти лет. Она ищет всех, кто знал ее или тех, кто мог бы оказаться ее кровным родственником. «Я не собираюсь сдаваться, – говорит Сандра. – Я буду продолжать свои поиски и дальше».
А от гор эхо доносит новую песню. С панского поля идут девушки. Они работают в поместье главного жупана. Приказчик их обворовывает, а водку разбавляет водой. Одна из девушек сложила песню про вора-приказчика. Она настроена весело. Завтра уезжает в город, на службу к венграм. Ее завербовал на работу некий симпатичный пан, тот самый, который набирает для города служанок, раздает крестики, молитвенники и четки. Читать она не умеет. В счет будущего жалованья взяла четки. Завтра она покинет свои горы и, может быть, больше сюда уж не вернется.
Она делает это в память о своей матери. Больше всего ей хотелось бы сказать ей следующее: «О, мама, тебя любят. Тебя всегда любили».
Черно-белая жизнь
«Только бы не воротилась с позором,– говорят старики.– Помнишь, как Жофка? Ее потом отвезли куда-то в дома позора. Ну, да благославит тебя господь бог!»
Историю матери Сандры слушать нереально тяжело, от нее невозможно отмахнуться и забыть. Сердце буквально разрывается на части, когда понимаешь, что в старых, черно-белых машинописных документах заключена человеческая жизнь. Жизнь ребенка, которому придавали особую ценность из-за внешности, и отчаяние ее юной матери-одиночки.
И старый отец осеняет ее крестом. Что делать: нужно добывать деньги. Чтобы отец позволил дочери отправиться в город, симпатичный пан дал ему пять золотых. Для Оравы это целое состояние.
Я добавляю рассказ о Хелен к нашему растущему списку исследований. Моя папка с документами становится толще день ото дня. Каждый раз при виде очередного листка, под которым стоит безошибочно узнаваемая паучья подпись Танн, я вздрагиваю. Эти письма напечатаны на канцелярских бланках, украшенных детскими рисунками, но от них веет зловещим холодом. От этого сочетания у меня сводит живот.
Торговцы живым товаром объезжают Ораву, Трен-чин, Нитру, Турцу, Спиш, Гонт, Гемер и вербуют девушек. Торговля идет у них весьма успешно. А когда девчата возвращаются обратно, они привозят с собой болезни.
Горестная это картина – статистика болезней. А венгерское правительство молчит, ведь дело идет всего лишь о словаках! И если оно изо всей силы противится отъезду за границу венгерских девушек, то в северных, населенных словаками районах оно своим полным безразличием, по существу, поощряет эту торговлю живым товаром.
Доктор Благо указал однажды на это в сейме. Ответ ему был дан весьма определенный: нигде в Европе правовое положение женщин не находится на таком высоком уровне, как в Венгрии.
Некоторые мои корреспонденты утверждают, что коробки с бумагами были сожжены сразу после смерти Танн, поскольку соучастники преступлений избавлялись от любых улик. Другие намекают, что записи об усыновленных детях по-прежнему хранятся на чердаках домов в Теннесси. Люди не знают, что с этим делать, и уничтожить их не решаются. Возможно, однажды мир еще увидит все доказательства прежних злодеяний.
Во всяком случае, мы с Лизой надеемся на это. Слишком много семей все еще задаются вопросами, на которые могли бы ответить эти документы.
После событий в Чернове министр юстиции заявил в венгерском сейме, что нигде в Европе народы не пользуются такой свободой, как в Венгрии.
Каждый день я сажусь за изучение записей, которые мне прислали усыновленные дети, пытаясь разобрать выцветший шрифт, вглядываясь в паучью подпись Танн, представляя, что чувствовали родители – родные и приемные. Вот и сейчас я беру очередную папку и погружаюсь в новую историю.
А жандармы этого рыцарского народа стреляли в Чернове по словацким женщинам, И это – в центре Европы в двадцатом веке!
Я читаю, и у меня болит сердце.
«Умер Мачек, умер...»
Глава 4
(Очерк из Галиции)
Не было в округе Латувки другого такого страстного плясуна, как Мачек. Ах, как он отплясывал мазурку, и подскакивал, и притопывал, а кунтуш распахнут, а очи горят!
Как раз по нему была песня Мазурского края:
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте – он еще попляшет,
У Мазуры та натура –
Мертвый встанет, плясать станет...
Вот такая же «натура» была и у Мачека. Пусть он как угодно пьян, пусть сидит в корчме куль-кулем и только бормочет: «Святый боже, прости меня»,– но дайте ему услышать музыку, сыграйте ему, и он еще попляшет. Да как! И подскакивать начнет, и притопывать, и кунтуш распахнет, и очи вспыхнут... Но стоит перестать играть – и тогда...
Тогда достаточно тому же дядюшке Влодеку подойти да тихонько толкнуть его со словами: «Хорошо пляшешь, Мачек»,– и Мачек свалится наземь. Но попробуйте заиграть снова – ой-ой, опять пойдет плясать Мачек, пока звенит музыка.
Дальше в той песне поется:
Умер Мачек, умер, на столе, бедняжка,
Вы ему сыграйте – он еще попляшет...
И по этой причине многие латувчане думали, что если б и умер их сосед Мачек и уже лежал бы на столе, то стоило бы только сыграть ему, как он пустился бы в пляс.
Особенно настаивал на таком мнении дядюшка Влодек, однако, увы, не успел убедиться в своей правоте, поскольку сам вскоре умер: задавило его бревном, скатившимся с горы.
Впрочем, по утверждению другого латувчанина, музыка, под которую плясали крестьяне в Латувке в Смерши и в Богатуве, так грохочет, что способна пробудить и мертвого. На беду свою этим он оскорбил мнение большинства, и его скинули в ручей, из которого он кричал:
– Братцы, бывал я в Станиславове и во Львове бывал, слыхал оркестры, они так играли, как орган в праздник тела господня, и танцы играли, понятно?
Ему следовало все-таки уважать мнение большинства, а это мнение о латуаской музыке было высокое, потому-то латувская музыка казалась им самой лучшей.
Четверо самых почтенных граждан в Латувке с незапамятных времен играли по корчмам, и сыновья этих четырех самых почтенных граждан с почтением наследовали привилегию играть танцы, и их сыновья, в свою очередь, заняли их место, и музыка была все той же, громкой и бурной, и такой же прекрасной, как тогда, когда ее играли их отцы.
Она была особенно выразительной оттого, что когда притопывали танцоры, притопывали и музыканты, и казалось, сама музыка притопывает; и когда подскакивали танцоры, подскакивали и музыканты и когда танцоры дрались, то и музыканты вмешивались в свалку.
От такой музыки самые некрасивые девушки – из самой ли Латувки, или из Смерши, или из Богатува – казались красавицами, и самый плохой танцор огненно и красно отплясывал мазурку, и если кто оттаптывал соседу ноги своими высокими сапогами, то музыка была так хороша, что потерпевший забывал и о боли об отплате.
И нередко музыка выманивала всех из корчмы на майдан, потому что и музыканты наяривали все громче, все быстрее, и вот уже сами вскакивали и пускались в пляс, не переставая играть, и вываливались из дверей, и плясали на дворе, и со двора выскакивали, и плясали, и играли, пока недоплясывали до майдана, и там взвивалась пыль и разбрызгивалась грязь из луж, а напротив, из окон плебании, смотрел на них пан плебан, пока веселье не заражало и его, и он скрывался в своей библиотеке, где хранились святые книги, и там плясал и притопывал в одиночестве.
А тот, высокий впереди, подскакивавший выше всех и притопывавший громче всех,– это и был Мачек.
Все ходило колесом: майдан, деревья, избы под соломой; шпиль костела, казалось, тоже пустился в пляс, а уста Мачека без устали повторяли:
Ходит Мачех, ходит, под полою фляжка.
И он все плясал, и топал, и пел: «Ой дана-дана, ой дана-дана-дан!»
Но плясал Мачек один, потому что несколько лет назад вышел у него неприятный случай с одной девушкой.
Он взял ее плясать с собой и плясал с такой страстью, что не заметил, как девушка уже начала спотыкаться, а он тащил ее, и подкидывал, и не слышал криков: «Перестань, опомнись!» Он выбежал во двор, со двора на майдан, таща ее за собой, и все плясал и прыгал; наконец музыка смолкла, и он остановился.
Подсказки из урока естествознания
– Зося, что с тобой? – удивленно спросил он, потому что бедняжка выскользнула из его объятий и упала на землю, да и как могло быть иначе, если она сомлела?
С тех пор ни одна девушка не хотела плясать с ним, но он плясал и без них, плясал один, и страсть его все разгоралась.
В пору танцев он ходил по округе, водил с собой латувских музыкантов, платил им, заказывал танцы, пил с ними, и вот случилось, что в один прекрасный день отправился он в плебанию и имел с паном плебаном такой разговор.
«Мы ждали этого звонка много лет»
– Вельможный пан,– грустно сказал он, протягивая ксендзу три рейнские монеты,– отслужите, пожалуйста, за меня святую мессу.
– Почему, Мачек?
– Плохо дело, вельможный пан; покойный отец радел о хозяйстве, взял усадьбу за покойницей матушкой, а моя душа во власти дьявола.
– Как так, Мачек?
НОРА РУТ МИЛЛЕР – ДОЧЬ ПАСТОРА, школьная учительница из Огайо. Во время Второй мировой войны она переезжает в Мичиган и поступает работать на завод боеприпасов, чтобы помогать фронту.
– Отслужите за меня святую мессу, помолитесь за меня божьей матери, чтобы бросил я танцы, а то ведь разорился совсем, плачу музыкантам, хожу с ними, пью, и дьявол подстерегает душу Мачека.
Сказал тогда пан плебан:
– Танцы – грешное дело, хотя менее грешное, если плясать в меру, но если плясать, как ты пляшешь, то это смертный грех.
Такой поступок вполне соответствует ее убеждениям, однако с этого момента жизнь Норы сделала резкий поворот в направлении, которого она никак не планировала. В двадцать шесть лет Нора беременеет от директора завода.
– Если не брошу я этого, вельможный пан, то скоро продадут мою усадьбу, так что прошу я вас, помолитесь за меня, чертов я человек!
Хотя в Латувке трех золотых считалось мало за мессу, все же пан плебан горячо молился за душу Мачека в ближайшее воскресенье, Мачек был в костеле и повторял все молитвы за себя; органист заиграл на малом органе, и Мачек перестал молиться, потому что стал грешным образом думать, как бы можно сплясать под эту музыку.
Этот человек старше ее почти вдвое, и он не собирается жениться на ней. А Нора не хочет выходить за него замуж.
А как вышел из костела, вздохнул и сказал:
– Чертов я человек!
И пошел в Богатув, где с полудня плясали.
Она возвращается домой в Огайо и рассказывает обо всем своей матери и тете. Все трое соглашаются с тем, что отцу-проповеднику вовсе не обязательно знать, что произошло. Стигматизация внебрачных детей слишком сильна, осуждение со стороны общества может оказаться слишком суровым. Это как раз та часть реальности, которая обеспечивает топливом машину усыновления Джорджии Танн.
Через два дня он снова явился к ксендзу и сказал:
Нору отправляют в Мемфис, где она будет жить со своей тетей, матерью годовалого ребенка, пока не родится ее собственный малыш. История, которую они рассказывают всем, включая отца Норы, заключается в том, что она едет в Теннесси, чтобы помогать тете с младенцем.
– Вельможный пан, вот вам четыре рейнские монеты, отслужите святую мессу за Мачека, еврей уже хочет продать мою усадьбу.
В воскресенье он опять был в костеле, а после полудня пан плебан с удивлением увидел Мачека, пляшущего со всей музыкой на майдане.
Он плясал перед плебанией, и ксендз слышал его выкрики:
Последние пару месяцев своей беременности Нора живет в пансионате для незамужних матерей. 18 апреля 1944 года на свет появляется ее дочь. Нора не хочет отказываться от ребенка, но не знает, как оставить девочку у себя.
– Чертов я человек!
Потом Мачек запел во все горло:
В результате малышку отправляют в приемное отделение приюта Джорджии Танн в Мемфисе, а затем перевозят в Нашвилл и держат в местном отделении ОДДТ в течение нескольких недель. Согласно существующим правилам, младенца нельзя отдать на усыновление в том городе, где он родился. С другой стороны, в империи Танн давно научились игнорировать законы, так что дети, родившиеся в Мемфисе, чаще всего оставались там до встречи с приемными родителями. Причина, по которой новорожденного ребенка Норы отправили в Нашвилл, до сих пор неясна.
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет,
У Мазуры...
Живущие неподалеку супруги Нельсоны, с нетерпением ожидающие своей очереди на усыновление ребенка, получают долгожданное сообщение. Их будущая приемная дочь переведена в приют для сирот в Нашвилле. Домохозяйка Луиза и бухгалтер Дойл в восторге, но им не разрешают забрать девочку сразу. Вместо этого Луизе позволяют в течение шести недель навещать младенца.
– ...та натура,– подхватил плебан и пошел притопывать в своей библиотеке среди книг о святых отцах...
Через три недели почтенный Барем продал усадьбу Мачека и вручил ему пятнадцать золотых.
Диана родилась в Мемфисе, но была переведена в детский дом в Нашвилле. Ее приемная мать полтора месяца навещала ее, пока ей не разрешили забрать девочку домой.
С этими пятнадцатью золотыми Мачек отправился в Смершу и пил там двое суток, поджидая латувских музыкантов.
Он их дождался. Латувчане пришли и увидели Мачека.
– Гляди-ка,– сказали они,– проплясал все имение, а ничуть не изменился, сидит пьяный, молчит и ждет, когда мы заиграем.
Едва раздались первые оглушительные звуки, Мачек вскочил, хлопнул себя по голенищам, забил в ладоши и пустился плясать, как и прежде, когда еще были у него изба, поле, коровы и работник, который обворовывал его и поколачивал, когда Мачек пьяный возвращался домой.
Он плясал, плясал...
Подскакивал, притопывал, покрикивал властно:
– А ну поддай! Еще поддай! Еще раз, давай!
И, гляди, уже бросает музыкантам последние монеты.
Наконец малышка, которой дают новое имя – Линда Диана, – переезжает в свой новый дом.
Дом, где ее приемные родители хранят еще одну тайну.
Прыгает, скачет и, танцуя, подносит выпить музыкантам, кричит:
Диана
«МОИ РОДИТЕЛИ НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛИ МНЕ о том, что меня удочерили».
– Помните, соседи, жив еще Мачек!
Соседи? Не соседи они ему больше. Да не все ли равно...
Эти слова принадлежат Линде Диане Пейдж, 74-летней женщине, с которой мы общаемся.
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Диана, которая решила отказаться от имени Линда еще в старших классах школы, не сможет присутствовать на нашей встрече в Мемфисе, поэтому она делится своей историей по телефону. Диана – инженер на пенсии, я чувствую в ней интеллигентного, образованного собеседника, не скрывающего своей грусти.
Вы ему сыграйте, он еще попляшет...
«Думаю, моя биологическая мать никогда не видела меня, – говорит Диана. – Боялась, что, только взглянув на дочь, уже не сможет от нее отказаться… Она хотела оставить меня, но не собиралась выходить замуж за моего отца. Получается, что у нее просто не было другого выхода».
У Мазуры...
Книжный клуб при христианской церкви, которую посещает Диана в Нашвилле, выбрал книгу Лизы «Пока мы были не с вами» для предстоящего обсуждения. «Пара моих хороших подруг в этом книжном клубе знают всю мою историю», – говорит она. Тем не менее Диана не была уверена, что готова обсудить это со всей группой сразу.
«Я никогда не пыталась скрыть это от кого бы то ни было… Я не отрицаю своего прошлого, но и не выставляю его напоказ». Она колеблется. «Мои приемные родители дали мне хорошую жизнь. Я росла избалованным ребенком. Ходила на уроки танцев, носила самую красивую одежду и училась в Вандербильтском университете».
– Эй! Еще раз! – И скачет и поет Мачек: «Ой дана-дана, ой дана-дана-дан!»
Когда имя Дианы появилось в коротком списке усыновленных детей, переданным мне одним из организаторов встречи, я связалась с ней и рассказала о нашем желании задокументировать историю Общества детских домов Теннесси. Я обещала не настаивать, если она не захочет давать интервью. Диана связалась со мной лишь через несколько дней. Сначала она посоветовалась со своими дочерями. «Когда я получила ваше электронное письмо, я поговорила со всеми тремя, потому что знала, что это повлияет и на них», – объяснила она.
Реакция дочерей удивила Диану. Оказалось, что они хотят узнать как можно больше об этой истории. О том, что скрывается в том числе и за их прошлым.
Все пошло колесом. Смершанский корчмарь-христианин, музыканты, крестьяне, потолочные балки и стены, святые образки в углу, и белые двери, и цветные кунтуши – все слилось в какой-то неопределенный цвет.
ПО МЕРЕ ВЗРОСЛЕНИЯ ДИАНА ЗАДУМЫВАЕТСЯ ВСЕ СИЛЬНЕЕ. Она чувствует какое-то несоответствие в своей жизни, но никак не может понять, в чем именно оно заключается.
Мачек в плясе вышел из дверей, быстро, как в беге, в плясе прошел по деревне, и у последней избы все вдруг закружилось перед ним: плетни, тучи на небе, гусята на лугу, и Мачек свалился, в последний раз хлопнув себе по коленям...
В подростковом возрасте девушка решает, что на самом деле Луиза и Дойл приходятся ей бабушкой и дедушкой, поскольку они намного старше родителей ее сверстников. «Какое-то время я думала, что это так… Мне казалось, что я смотрю фильм, но вижу только то, что происходит в центральной части экрана. Но всегда за кадром оставалось что-то, чего я никак не могла разглядеть».
Сбежались крестьяне, прибежали музыканты, дети столпились вокруг.
– Мачек, ой, Мачек, вставай!
Свое главное открытие она делает в пятнадцать лет. Во время одного из уроков биологии в средней школе Нашвилла Диана вдруг понимает, что не может быть родной дочерью людей, с которыми у нее нет определенных общих генетических черт. Возраст родителей по-прежнему вызывает у нее множество вопросов. Отец и мать всегда уклоняются от разговоров на эту тему, но при этом водят знакомство в основном с бабушками и дедушками ее друзей. «Я была единственным ребенком в семье. И мои родители были гораздо старше других», – говорит она.
Стали поднимать – упал. Расстегнули кунтуш, Сердце не бьется, и сильная рука странно быстро молодеет.
Из-за нежелания матери говорить на определенные темы Диана начинает подозревать, что от нее что-то скрывают. «Были сомнения… в вещах, про которые моя мать не хотела со мной говорить». Излишнее любопытство девочки приводит к ссорам. «У меня был детский альбом, – вспоминает Диана. – Раньше я никогда не обращала на него особого внимания». Но теперь альбом вызывает ее живой интерес. «Я знала, что в нем хранилось мое свидетельство о рождении, поэтому решила на него взглянуть». На следующий день она задает матери прямой вопрос: «Ты когда-нибудь была в Мемфисе?»
«Нет, никогда».
В тот день не плясали больше в Смерши, отвезли на телеге домой, а Барем был так добр, позволил положить его на кровать в доме, который больше ему не принадлежал.
«Тогда почему в моем свидетельстве о рождении говорится, что я родилась в Мемфисе?»
Но мать только отмалчивается в ответ.
Умер Мачек, умер! Пришел цирюльник (доктор был далеко, в городе), с важным видом сказал:
Годы идут, здоровье приемной матери Дианы ухудшается, и это вызывает закономерные вопросы о семейной истории болезней. Сама Диана в это время уже замужем и имеет собственных дочерей, одна из которых тоже не слишком здорова. Диане нужны ответы. В детстве она была близка с четырьмя своими троюродными братьями и сестрами. Однажды она спрашивает свою тетю: «Меня удочерили?»
– Умер, начисто умер...
Та отвечает уклончиво: «Насколько мне известно, ты не приемный ребенок».
Отвезли его в покойницкую на латувском погосте, мимо которого бедный Мачек хаживал плясать в Богатув.
Но один из двоюродных братьев, которому уже за сорок, открывает ей всю правду: «Я всегда знал, что тебя удочерили, просто моя семья поклялась никому об этом не рассказывать».
Обрядили его, покрыли саваном и положили в дощатый гроб. И оставили на ночь.
Приемные тетя и дядя жили недалеко от приюта в Нашвилле, и их дети часто играли с ожидающими усыновления детьми. «Мои тетя и дядя знали об этом, – говорит Диана. – Моя старшая двоюродная сестра рассказала мне, что мама и бабушка несколько раз приезжали навестить меня в приюте и приносили одежду, которую мама сама шила для меня. А потом, когда мне исполнилось два месяца, меня отдали им насовсем».
После этого несчастного происшествия латувские музыканты не стали играть в Смерши, а в тот же день отправились в Богатув. Масленица на дворе – пусть же будет весело! Играли до позднего часа и ночью побрели домой.
Идут по дороге, разговаривают:
Ее приемный отец Дойл, который солгал о своем возрасте, чтобы облегчить процесс удочерения, умер к тому времени, когда Диана узнала правду. «Все говорили, что папа хотел мне рассказать об этом, – вспоминает Диана. – А маме я призналась, что очень бы хотела узнать обо всем раньше».
– Жалко Мачека – сколько раз платил нам! Эх, жаль парня.
Шли они, шли и подошли к погосту.
«Я не хотела, чтобы ты думала, что с тобой что-то не так и что кто-то бросил тебя», – объяснила ей мать. Во времена Танн так отвечали все любящие приемные родители, не желавшие, чтобы история с усыновлением всплыла на поверхность. Причин для сохранения тайны было предостаточно – от опасения за эмоциональное здоровье детей до страха, что, как только ребенок узнает правду, он предпочтет вернуться к биологической матери.
– Братцы,– сказал тут старший из них, Мартин.– Что-то грустно мне, давайте сыграем «с прискоком»?
А были они как раз возле покойницкой.
– Эх, что ж, сыграем!
Приемный отец Дианы, запечатленный на этой фотографии, хотел рассказать дочери правду, но ее мать всегда была против.
И в тихой, торжественной ночи зазвучала громкая музыка, и такая она была ярая да буйная, что и не слышали музыканты, как в покойницкой что-то затрещало, заскрипело...
Вдруг мелькнуло что-то перед ними; тут и бежать бы музыкантам, а они все играют, и волосы у них от ужаса дыбом подымаются.
Диана не любит секретов. В 1990-х годах она уже числится в списке ожидания тех, кто хочет получить доступ к архивам приюта Теннесси. «Когда Теннесси открыли архив, – говорит она, – я тут же направила им запрос. Дождалась своей очереди. Хотела получить документы как можно скорее. Что меня действительно интересовало, так это моя генетическая история».
По дороге к ним скачет Мачек в саване, хлопает себя по голым ногам, поет:
Среди прочих деталей она узнает, что ее биологическая мать, Нора, вышла замуж через пару лет после рождения Дианы, но не смогла больше иметь детей. К сожалению, она умерла задолго до того, как Диана начала ее разыскивать, но при этом сама всю жизнь искала свою дочь. Когда Диана говорит об этом, ее голос смягчается.
Умер Мачек, умер, на столе бедняжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет...
Чуть позже Диана знакомится со своей двоюродной бабушкой Зельдой, с которой ее мать жила, пока была беременна. «Теннесси предоставил мне информацию о моем рождении, и я просто залезла в интернет и нашла ее телефон. Потом я позвонила и спросила: «Прошу прощения за беспокойство, но нет ли у вас племянницы по имени Нора? Я думаю, она могла бы быть моей матерью».
Когда Мартин, старший из музыкантов, рассказывает об этом, он всякий раз божится, что Мачек потом вдруг упал и закричал: «Ой, плохо мне, братцы!» – а они все играли ему, но он так и не поднялся больше и умер уже по-настоящему.
Зельда, которой на тот момент было около восьмидесяти, тут же ответила: «Мы ждали этого звонка много лет».
История, правда, загадочная, но люди в тех краях лгут редко; во всяком случае, можно им поверить, что «умер Мачек, умер»– тот самый Мачек, который проплясал свое хозяйство в Латувке, где и произошел этот странный случай...
Диана описывает свой разговор с двоюродной бабушкой так: «Мы поговорили несколько минут – я понимала, что для нее это был шок». Женщины обменялись контактами, и Зельда отправила Диане фотографии ее биологической матери. «Они жили во Флориде, их дочь позвонила нам и позвала в гости. Мы с мужем просто сели в машину и поехали. Они оказались действительно хорошими людьми».
«DER VERFLUCHTE RUTHENE»
Они встретились в небольшом ресторане прямо на автомагистрали, а затем новые родственники пригласили Диану и ее мужа к себе домой.
Гусин Онуферко оказался на военной службе среди немцев и поляков. Вся рота насмехалась над этим малорослым мужиком, когда на брань унтеров и офицеров он отвечал тонким, жалостным голосом:
Вернувшись, Диана рассказала своим детям о поездке и о «семье, которая у них была». После чего у дочерей Дианы появилось желание заглянуть еще глубже. «Девочки захотели узнать больше о моем родном отце и о том, почему он не нравился моей матери. Сомневаюсь, что кто-нибудь из его родственников вообще знал о моем существовании», – признается она. Сама она пока еще не была готова открывать эту дверь.
– Пожалуйста, не бейте меня.
И все же подтверждение факта удочерения стало для Дианы ключом к разгадке многих тайн, в которых ей всегда хотелось разобраться. Так, например, одна из ее дочерей отличалась от других – всегда выбивалась из ритма, по словам Дианы. Ее характер с самого рождения ставил окружающих в тупик. «В кого она пошла? – спрашивали друг друга Диана и ее муж. – Откуда у нашей дочери такие гены?»
И потому, что у него был такой жалостный голос и печальный взгляд и он был русин, поляки называли его «пся крев», а немцы – «der verfluchte Ruthene».
Скорее всего, от Норы.
И в то время как остальные после занятий сидели в казарме и пили черный кофе, Онуферко на казарменное дворе еще долго падал на колени, вставал, снова бросался на землю, получая от капрала зуботычины и оплеухи.
«Очевидно, моя биологическая мать всегда поступала так, как считала нужным. И теперь дочь была рада узнать, от кого она унаследовала свой характер. Она пришла в полный восторг, когда выяснилось, откуда у нее появилась эта черта».
– Мы из него сделаем человека,– говорили унтера.
Чтобы замкнуть цепочку страданий, дочь Дианы назвала свою новорожденную девочку Норой. «Мне тоже понравилась эта идея», – говорит Диана.
Все они были бы рады познакомиться с Норой лично.
От их воспитательного рвения у Онуферко кровь текла из носу, он уразумел, что у него не лицо, а морда, он начал понимать польские и немецкие ругательства – например, что «der verfluchte Ruthene» означает «проклятый русин». Онуферко явно становился человеком. Он уже не говорил: «Пожалуйста, не бейте меня», ибо, став человеком, понял, что это не поможет, и только печальные его глаза спрашивали у фигур, нарисованных на стене казарменного двора – «Зачем все это, нарисованные фигуры?»
Впрочем, они и так смогли выстроить этот мостик между поколениями одной семьи – через передаваемые друг другу черты характера, стремление к независимости и схожие имена.
Безымянные
Именно об этих непонятных вещах он и думал когда на него надели кандалы и впихнули в вонючую дыру.
Во время своих интервью я часто спрашиваю людей о том, известно ли им, как они получили свои имена. Имена несут в себе силу, любовь и возможность заглянуть в прошлое.
Он сидел на нарах и думал: «Зачем разлучили меня с нашими полями, и лесами на равнинах, и прудами, где стаи аистов парят над водой – там, у нас, возле русской границы. Коней, и тех так не бьют, как бьет меня фельдфебель Гребер. И когда коровы на пл-хоте не трогают с места, я не ругаю их так, как ругает меня офицер Хонке. Почему все зовут меня не иначе как „собачьим сыном“? Неужто меня не такая же мать родила?»
Например, самое распространенное имя в моей семье – Росс. И оно дается не в честь какого-то знатного и зажиточного предка, а в честь наемного работника, трудившегося на ферме моих бабушки и дедушки в Арканзасе. Росс. Второе имя моего отца, моего старшего брата, его сына, двоюродного брата и его сына. Я даже дала это имя герою в одном из моих романов.
– Кто это там орет? – спросил офицер Хонке постового перед «губой».
Меня могли бы звать Грейс, но моя мать вышла замуж за человека по фамилии Пейс. К счастью, она вовремя поняла, что такая рифма вряд ли пойдет мне на пользу. Вместо этого мой семилетний брат назвал меня Джуди Энн[3]. Каждый раз звучание собственного имени как будто переносит меня в 1940–1950-е годы. По сей день я спрашиваю себя: разве можно позволять семилетнему ребенку присваивать имена новорожденным?
– Осмелюсь доложить, арестованный Онуферко!
Родители Лизы тоже долго спорили из-за ее имени. «Я почти стала Стейшей или Стейси, – говорит она. – Когда я об этом думаю, это вызывает в моей душе совершенно иные ощущения. Какой была бы моя жизнь с таким именем?»
– Ах, der verfluchte Ruthene, зайди и дай ему разок по «морде».
Когда офицер ушел, солдат отпер дверь и заглянул внутрь. Там в полутьме сидел Онуферко и глядел так печально, что солдат тут же закрыл дверь, сказав сочувственно:
Одна из самых печальных вещей, с которой ты сталкиваешься при знакомстве с усыновленными детьми, заключается в том, что каждому из них при рождении давали имя – иногда семейное, передававшееся из поколения в поколение. Но в момент усыновления это имя заменяли на другое. Один судья из Мемфиса настаивал на том, чтобы детям разрешали оставлять свои настоящие имена, но Джорджия Танн одержала в этой битве верх. Новые имена затрудняли отслеживание ребенка и как бы подтверждали тот факт, что у него нет прошлого.
– Не ори, брат, не то получишь у меня по морде.
Как трогательно, что внучка Дианы носит имя своей давно потерянной прабабушки Норы. Это имя хранит память о ней и отдает дань уважения.
Приутих Онуферко и негромким голосом стал жаловаться покрытым плесенью стенам:
– Зачем посадили меня под замок, когда я сказал, что болен? Голова у меня болит, и в животе режет. Был бы я дома, пошел бы к дедушке Кореву, он бы мне травки дал. Сварил бы я ее с водочкой, выпил, зарылся бы в сено, и перестала бы болеть моя головушка. Ох, дедушка Корее, зачем привезли меня на чужую сторонушку? Зачем надели этот синий мундир? Зачем больного заковали в кандалы? Зачем фельдфебель меня под ребра бил, когда от доктора вел?
Между тем до встречи остается всего три недели, и мне не терпится услышать истории, скрывающиеся за именами, которые я пока видела только в письмах, полученных по электронной почте. За каждым из них стоит что-то особенное.
А голова у меня так болит, а живот жжет как огнем!
Онуферко улегся на нары, глянул на дверь, и привиделись ему сказочные чудища, пришедшие с лесистых равнин его родного края. Только у одного была голова фельдфебеля Гребера, а у другого лицо офицера Хонке. А когда они поочередно глядели на Онуферко, у него то мороз, то огонь по телу проходили. Потом померещилось ему, что с потолка падают ружья со штыками, а на каждый штык насажена бедная его головушка. Из угла, где стояла параша, выбежал аист и молвил человечьим голосом:
– Онуферко, я тебе спою, как на Украине поют, в пяти часах езды от русской границы, а ты подтягивай!
И запел Онуферко с аистом в горячечном сне:
Глава 5
– Ой, налетел Максим-казак, запорожец лихой...
Все ответы в твоей ДНК
Страшным голосом пел Онуферко, словно призывая Максима, лихого казака-запорожца, сесть со своей ватагой на приземистых коней, налететь на эту проклятую казарму и увезти его обратно, к его лесам, полям и степям.
«Сначала я подумал, что это ошибка»
– Не ори, Онуферко, а то по морде получишь.
А Онуферко знай поет себе дальше. Прибегает фельдфебель Гребер:
МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА ПО ИМЕНИ ВЕРА МЭЙ с младенцем на руках заходит в аптеку маленького городка на западе Теннесси. Она говорит фармацевту, что не может позволить себя оставить ребенка, и спрашивает, не знает ли он кого-то, кто может им заинтересоваться. Мальчика зовут Джон Стивен.
– Нажрался, сукин сын!
Дороти и Билл Гибсоны из городка по соседству давно мечтают о ребенке. Каким-то образом (детали так навсегда и останутся в секрете) они связываются с отчаявшейся молодой женщиной. Возможно, Дороти и Билл сами в тот день находились в аптеке и услышали предложение несчастной матери. Или фармацевт, знакомый с их ситуацией, сообщил им об этом. Так или иначе, если они поторопятся, то смогут практически сразу стать родителями.
Подходит и бьет его по лицу, а Онуферко не встает и все поет свою песню.
Дороти и Билл забирают своего приемного сына и называют его Гленном. Датой его рождения считается 4 сентября 1934 года, хотя в момент передачи никто толком не знает его возраста.
Прибегает офицер Хонке, треплет его и ругает на чем свет стоит, Открывает Онуферко глаза, и что же он видит? Носится по избе нечистая сила, баба-яга, схватив за ухо, тащит его, Онуферко, на свой самострел, чтобы стрельнуть им прямо в печь, потому что любит баба-яга поджаристую человечину с золотистой, румяной корочкой – так рассказывал по вечерам дедушка Корев.
Десять лет спустя Вера Мэй, которая снова готовится стать матерью, совершает путешествие длиною в сотню километров, направляясь прямиком в Общество детских домов Теннесси для подготовки к родам. Очевидно, ее планы относительно второго ребенка отличаются от прежних: ясно, что в аптеку она его не отдаст.
– Дедушка Корев,– кричит Онуферко,– плюнь им в глаза да берись за топор, а то уносят они меня, а баба-яга ими командует.
Это офицер Хонке скомандовал отнести его в лазарет.
17 апреля 1944 года, через четыре дня после прибытия Веры Мэй в Мемфис, в больнице при католической церкви Святого Иосифа на свет появилась Тереза Селеста. Буквально сразу же новорожденную, в сопровождении сотрудника ОДДТ и с благословения Джорджии Танн, доставляют в семью, проживающую за пределами штата.
В лазарете военный лекарь сказал:
– Эта свинья симулировала до тех пор, пока не заработала тиф.
Новые родители, Сара и Карл Киплинг, живущие в Нью-Йорке, как и многие приемные родители, имеют свои выходы на ОДДТ. Мать Карла, воспитательница в детском саду в Алабаме, дружит с социальным работником приюта в Теннесси. Она и рассказывает им о Джорджии Танн, которая, как известно, готова обойти любые законы и правила усыновления… в обмен на соответствующее вознаграждение.
К вечеру появился полковой священник. Так как ожидалось, что Онуферко до утра не протянет, военный лекарь предложил заранее произнести последнее напутствие этому негодяю.
В письме к Танн Сара просит подобрать для них здорового ребенка крепкого телосложения. И признает существование потенциальной проблемы: «Несмотря на то что мы с мужем принадлежим к разным конфессиям, это никак не повлияло на наше семейное счастье. Мы готовы дать ребенку надлежащее религиозное воспитание в еврейских традициях, поскольку это является моей религией, и мой муж полностью согласен с этим. При этом религиозное происхождение ребенка нас совершенно не волнует».
– Пехотинец Онуферко,– сказал полковой священник,– нельзя тебе умирать, не примирившись с богом. Немало ты нагрешил здесь, на военной службе. Немецкого ты не знаешь, ружье всегда держал криво, а когда тебе командовали «Равнение направо!» ты пялил глаза налево. А когда нужно было глядеть налево, ты глядел направо. А при команде «links um» ты стоял на месте как бессмысленная скотина. Вдобавок ко всему ты еще пытался обманом попасть в лазарет. И бог покарал тебя. Ты уходишь на другую военную службу, куда строже здешней, где мы хотели сделать из тебя человека. Пехотинец Онуферко, каешься ли ты в своих грехах?
Грешник не отвечал, зато пришлось срочно менять ему белье, потому что тиф у него был не какой-нибудь, а брюшной. Только это и смягчило его вину, иначе его за милую душу упекли бы в крепость...
А через месяц Онуферко снова падал на колени, вставал, опять бросался на землю, получая от унтеров зуботычины и оплеухи. «Der verfluchte Ruthene» выздоровел, но негодяя все равно ждала крепость.
Через неделю после первой свежей капральской оплеухи пришла Онуферко телеграмма. Фельдфебель прочел телеграмму и говорит пехотинцу Онуферко:
«Мы бы очень хотели усыновить крепкую и здоровую новорожденную девочку».
– Так вот, сукин сын, у тебя померла мать. Конечно, ты захочешь поехать на похороны, сволочь. Гляди мне в глаза. Меня не проведешь. Значит, подашь рапорт, попросишь господина капитана, чтобы на пять дней отпустил тебя домой. Я-то знаю, у вас на поминках жрут от пуза, скотина ты некрещеная, меня не проведешь. Стало быть, привезешь с побывки уток и кур. Не то чтоб я от тебя как начальник требовал, ни в коем разе, это я тебе просто как друг говорю: коли не привезешь – будешь у меня сидеть на «губе», пока не почернеешь, понял, собачий сын?
ИЗ ПИСЬМА ПРИЕМНОЙ МАТЕРИ БЕСС К ДЖОРДЖИИ ТАНН, 11 ДЕКАБРЯ 1943
Приходит, значит, пехотинец Онуферко с рапортом
– Осмелюсь доложить, господин капитан, мать у меня померла, разрешите пять дней отпуска.
Такие мелочи не волнуют и сам приют. Там с радостью принимают тысячу долларов (четырнадцать тысяч в пересчете на современные деньги) в обмен на Терезу Селесту. Танн пишет Киплингам о «процедуре перевозки детей в другие штаты» и объясняет, что «ребенок будет передан в ваш дом на испытательный срок в один год, в течение которого вы можете вернуть его обратно, если сочтете не отвечающим вашим требованиям». Танн обманывает Сару и Карла, говоря, что биологическая мать младенца – молодая девушка, которая не может оставить ребенка. В реальности матери уже почти сорок, дома ее ждут четверо детей, и еще троих она уже передала на усыновление. Киплинги, как и другие приемные родители, ничего об этом не знают. Они на седьмом небе от счастья и души не чают в милой дочурке, которую называют Бесс Эллен.
Смотрит капитан на Онуферко, и что же он видит? Является это быдло с рапортом, а у самого одна пуговица на мундире потускнела, да еще и козыряет как увечный.
Однако вскоре им придется невольно стать персонажами весьма запутанного сюжета.
– Для начала замечу, пся крев, что пора уж на-учиться отдавать честь как следует. Во-вторых, получай восемь суток «einzelarrest» за нечищенные пуговицы на мундире.