Пол Кемп

Возвращение

Многочисленные коллеги и друзья заслужили мою признательность, но один из них в первую очередь — Фил Этанс. Спасибо, дружище.


Восемь лап, восемь. Они шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали.

Они завершили свою битву и свой пир завершили тоже, пожрав своих собратьев, становясь сильнее с каждым поглощенным лакомым куском. Раздувшиеся и обессилевшие, они стояли вокруг восьмиугольного камня, уставившись мириадами глаз в мириады глаз, топоча и шаркая восьмью своими лапами.

Они не могли больше есть; они не могли больше драться. Изнеможение удерживало их на месте, как и задумывала Ллос с самого начала. Из тысяч остались восемь — восемь самых сильных, восемь самых хитрых, восемь самых проворных, восемь самых жестоких. Один должен будет слиться с Йор\'таэ. Один обретет мантию божества, богини Хаоса.

Лишь один, которому все остальные станут служить… если этот Единственный даст им такую возможность и такой шанс. Если нет, значит, они, подобно тысячам их мертвых сородичей, будут съедены.

Пауки знали, что больше не могут повлиять на этот выбор. Соперничество было в прошлом, битва окончилась, и теперь лишь Та, Которая Была Хаосом, могла принять окончательное решение. Пауки не обманывали себя ложной самонадеянностью. Они не тешили себя мыслями, будто бы способны изменить то, что должно было свершиться. Братоубийственная война окончилась.

Восемью восемь лап нервно топотали по камням.

Там, за пределами кокона, этого святая святых, дроу были не столь смиренными. Они тешились своей гордыней, они ставили себя выше Ллос, считая, что достойны этой вершины или даже превзошли ее. Они смели полагать, будто постигли Ллос, постигли стоящий перед ними выбор, и они осмеливались плести заговоры и интриговать, чтобы лишить своих соперников их законного места.

Они были глупцами, и пауки знали это. Все их шаги были тщетными, судьба их была давно предрешена.

Эта интрига была начертана богиней Хаоса и была самой замысловатой и притягательной из всех. Потому что ни один из путей Ллос никогда не бывал прямым и ни один не вел к заранее ожидаемой цели.

В этом и была красота.

Пауки понимали это.

Время близилось.

Пауки знали это.

Восемью восемь лап шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали, их терпение сплеталось воедино, натягивалось и рвалось.

Восемь лап, восемь.

ГЛАВА 1

Интракис восседал в своем любимом кресле — на троне с высокой спинкой из костей, скрепленных между собой раствором из крови и перемолотой кожи. На поверхности огромной базальтовой столешницы лежали раскрытыми фолианты и свитки, орудия его ремесла. По сторонам неясно виднелись уходящие ввысь стены трехэтажной библиотеки Пристанища Мертвецов, его крепости.

Из стен на него смотрели глаза. Стены, перекрытия и своды Пристанища Мертвецов были сложены из тысяч и тысяч наполовину живых, магически сохраненных трупов, которыми можно было бы заполнить уйму городских кладбищ. Мертвые тела служили теми кирпичиками, из которых был сложен замок Интракиса. Он считал себя ремесленником, каменщиком, строящим из плоти, гнущим и ломающим стенающие тела, придавая им нужную ему замысловатую форму. В выборе материала он был неразборчив и укладывал в стены своего замка тела самые разные. Смертные, демоны, дьяволы и даже другие юголоты обрели свой дом в стенах Пристанища Мертвецов. Интракис был не более и не менее чем честный убийца. Любое существо, стоящее у него на пути наверх в иерархии ультролотов, населяющих Кровавую Расселину, оказывалось в одной из стен Пристанища, разлагающееся, полумертвое, но все же сохраняющее чувствительность настолько, чтобы ощущать боль, все же живое настолько, чтобы страдать и стенать.

Интракис улыбнулся. Пребывание среди мертвецов и книг всегда приводило в порядок его мысли. Библиотека была его убежищем. Едкое зловоние гниющей плоти и пикантный аромат выделанного пергамента прочищали и извилистые ходы его обонятельных каналов, и извилины его мозга.

И это было хорошо, ибо он жаждал ясности. Его изыскания приносили мало плодов, одни лишь дразнящие намеки на знание.

Ультролот узнал, лишь что нижние Уровни взволновались и что в центре всего этого была Ллос. Но он еще не определил, как лучше извлечь выгоду из этого хаоса.

Интракис поглаживал крапчатой длиннопалой рукой лысую голову и размышлял, как мог бы обернуть происходящее в свою пользу. Он долго ждал возможности выступить против Кекксона, ойнолота и главнокомандующего Кровавой Расселиной. Может быть, теперь, в пору порожденного Ллос хаоса, время пришло?

Он вглядывался в налитые кровью, исполненные боли глаза на стенах, но трупы не могли подсказать ему ответ, они лишь гримасничали безгубыми ртами, тихо стенали и корчились в агонии. Их страдания поднимали Интракису настроение.

За стенами Пристанища Мертвецов, слышимые даже сквозь толщу спрессованной плоти и окна из стекла и стали, завывали свирепые ветра Кровавой Расселины, выводя свою мучительную песнь, высокую, пронзительную, похожую на вопли той дюжины или около того смертных, с которых Интракис самолично заживо содрал кожу. Звук затих. Интракис поднял голову и ждал. Он знал, что сразу после него Уровень начнет содрогаться, эти толчки следовали за скорбной песней ветра с такой же неизбежностью, как при грозе гром следует за молнией.

Вот оно.

Возник неспешный рокот, сначала это была лишь легкая дрожь, но звук нарастал, переходя в крещендо, сотрясавшее крепость судорогами, от которых, словно вулканический пепел, с высокого свода библиотеки сыпались хлопья истлевшей кожи и высохших волос. Интракис полагал, что это сотрясается сама Кровавая Расселина, может быть даже все нижние Уровни. Он знал, что Ллос вырвала Дно Дьявольской Паутины из Абисса и необузданная, бессмысленная сила — материализованный хаос — разливалась по нижним Уровням и заставляла космос содрогаться.

Вселенная, Интракис знал это, рожала, и от этих космических родов Уровни ходили ходуном, перемещались, изменяя реальность. Кровавая Расселина, родной Уровень Интракиса, кряхтела под общим напором различных энергий. С того самого момента, как Ллос начала свою… деятельность, этот бесплодный скалистый Уровень страдал от бесчисленных извержений вулканов, туч вулканического пепла и рокочущих, подобно грому, горных обвалов, под которыми на первом Материальном Уровне могли бы быть погребены целые континенты. Среди гор и камней вдруг неожиданно возникали трещины, проглатывая целые лиги земли. Пенистый поток — Кровавая река, великая артерия, питающая тело Уровня, — волновался в своем просторном русле.

Учитывая все эти потрясения, Интракис в разы усилил магическую защиту, оберегавшую Пристанище Мертвецов от подобных угроз, и все же опасность заставляла его задуматься. Его крепость занимала карниз, высеченный на отвесном склоне крупнейшего вулкана Кровавой Расселины, Калааса, в остальном абсолютно ровном. Никуда не годится, если внезапный обвал или извержение вулкана швырнут дело всей жизни Интракиса вниз с этой кручи.

Ветер снаружи взревел снова — низкий вой, поднимающийся до невыносимо высоких нот, прежде чем начать умирать. За плачем ветра Интракис все же сумел уловить слово, произнесенное заговорщическим шепотом. Он не столько услышал, сколько почувствовал его, и это было то самое слово, которое он периодически слышал все эти дни.

Йор\'таэ.

Всякий раз, как порыв ветра, шипя, произносил этот свой секрет, трупы в стенах принимались стонать истлевшими губами и торчащие из стен разлагающиеся руки начинали дергаться, пытаясь зажать костяными ладонями сгнившие уши. Всякий раз, как звучало это ужасное слово, все Пристанище Мертвецов начинало шевелиться, будто полный пчел Абисса улей.

Разумеется, Интракис прекрасно понимал значение слова. Он был ультролот, один из самых могущественных в Кровавой Расселине, и хорошо знал более ста двадцати языков, включая высокий дроуский Фаэруна. Йор\'таэ означало Избранная Ллос, и Паучья Королева призывала Избранную к себе. Интракис никак не мог узнать зачем, и это приводило его в ярость.

Он выяснил, что Ллос претерпевает некие метаморфозы. Возможно, она трансформируется, а может быть, этот процесс уничтожит ее. Призывы к Йор\'таэ предвещали некие значимые события, и слово это было на слуху, на языке и в мыслях всех могущественных обитателей нижних Уровней: повелителей демонов Абисса, дьяволов Девяти Кругов, ультролотов Кровавой Расселины. Все старались занять такую позицию, которая позволила бы извлечь выгоду из происходящего, чем бы оно ни кончилось.

Сам того не желая, Интракис восхищался безрассудной смелостью Паучихи. Хоть он и не до конца понимал ее игру, зато знал, что Ллос рискнула многим ради успеха своей Избранной.

Подобная азартная игра не слишком удивляла его. По своей сути Ллос была тем же самым, что и любой демон, — порождением хаоса. Бессмысленный риск и бессмысленные убийства составляли ее сущность.

Вот почему демоны такие идиоты, решил Интракис. Даже богиня демонов. Мудрые идут лишь на хорошо просчитанный риск ради хорошо просчитанной награды. Это было кредо Интракиса, и оно служило ему верой и правдой.

Он побарабанил пальцами в кольцах по гладкому базальтовому столу, и от колец брызнули искры магической энергии. Ножки стола — человечьи ноги, приращенные к базальтовой столешнице, — немного передвинулись, подстраиваясь под него. Кости кресла сместились, чтобы ему было удобнее сидеть.

Интракис оглядел собранное в библиотеке сокровище, ожидая, не снизойдет ли на него знание. Иссохшие руки торчали из телесных стен, образуя полки, на которых ровными рядами располагалось несметное количество магических свитков, томов и рукописей — вместилища тайных знаний и заклинаний, на изучение которых не хватило бы и целой жизни. Фасеточные глаза Интракиса изучали их сразу в нескольких спектрах. От книг исходило свечение разного цвета и интенсивности, говорящее об их относительной магической силе и типе заключенной в них магии. Подобно мертвецам в стенах, книги не подсказали ультролоту готового ответа.

По Уровню прокатилась очередная волна дрожи, очередной вопль протрубил обещание или угрозу Йор\'таэ Ллос, очередной взволнованный шорох пробежал среди трупов в Пристанище Мертвецов.

Отвлекшись от мыслей, Интракис отодвинул кресло, поднялся из-за стола и подошел к самому большому из библиотечных окон, восьмиугольному, из цельного куска закаленного стекла шириной больше роста Интракиса, магически сращенного с костями и плотью вокруг. Стекло проросло сетью тонких, как ниточки, голубых и черных кровеносных сосудов — побочный результат этого сращения.

«Сосуды похожи на паутину», — подумал Интракис и едва не улыбнулся.

В великолепное окно раскрывался прекрасный вид на обожженное жаром красное небо, панораму склона Калааса и неровной долины на дне Кровавой Расселины далеко внизу. Интракис подошел к окну и выглянул наружу.

Хотя он и создал на склоне Калааса плато в пол-лиги шириной, но Пристанище Мертвецов воздвиг на самом его краю. Он выбрал это место над кручей, чтобы всегда иметь возможность посмотреть в окно и вспомнить о том, как долго ему придется падать, окажись он глупым, ленивым или слабым.

Ярослав Гашек

Снаружи непрекращающиеся ветра кружили сыплющийся с неба черный пепел в слепящих водоворотах. Артерии лавы, питаемые из вечно извергающихся вулканов Уровня, расчерчивали долину далеко внизу. Фумаролы испещряли черную поверхность, будто чумные нарывы, выпуская в красное небо дым и желтый газ. Змеящаяся красная вена Кровавой реки билась среди ущелий и каньонов.

Социальные различия

Тут и там копошащиеся личинки — такую форму принимали в Кровавой Расселине души смертных — извивались среди изломанного пейзажа или ползли вверх по склону Калааса. Личинки были похожи на белесых жирных червей длиной с руку Интракиса. Осклизлые червеобразные туловища оканчивались круглыми головами — единственным, что оставалось от смертного обличья у душ мертвецов. Их лица искажала мука, и Интракис находил это приятным.

Невзирая на пыльную бурю и содрогающуюся почву, команды огромных, похожих на насекомых меззолотов и несколько могучих, покрытых чешуей крылатых никалотов — все они служили тому или иному ультролоту — рыскали с длинными магическими пиками по горным склонам. Этими пиками они пронзали одну личинку за другой, собирая души подобно тому, как на первом Уровне рыбак бьет рыбу острогой. Нанизанные на пики личинки слабо извивались, исполненные боли и отчаяния.

Приказчик Никлес и управляющий экономией Пассер были большими приятелями. Каждый день они сидели в пивной «Тиск», где их считали такой неразлучной парочкой, что все проделки, которые происходили на селе, заранее приписывали приказчику Никлесу и управляющему Пассеру. Приказчик Никлес очень любил управляющего Пассера, но все-таки между ними пробегала иногда черная кошка. Часто лицо Никлеса принимало мрачное выражение, и он втайне возмущался.

Судя по головам ближайших к нему личинок, большинство душ, кажется, были человеческими, хотя в Кровавую Расселину попадали представители любых рас, все они были прокляты и обречены служить топливом в топках этого Уровня. Некоторые души будут трансформированы в низших юголотов, чтобы пополнить войско Интракиса или других ультролотов. Прочих пустят на продажу, в пищу или на магические компоненты для экспериментов.

Оба они сидели в пивной «Тиск», вместе пили, а потом выкидывали какую-нибудь из своих веселых шуток, обычно состоявших в том, что ночью они ловили сельского стражника и бросали его куда-нибудь в канаву. Но всегда после этого на селе говорили: «Вчера приказчик Никлес был пьян, как свинья, а господин управляющий был немного навеселе».

Покончив с созерцанием сбора душ, Интракис перевел взгляд левее и ниже. Там он мог различить едва видные сквозь марево пепла и жара вымпелы из кожи, реющие на вершине Обсидиановой Башни, крепости Бубониса, выстроенной на плато, ничем не отличающемся от того, на котором примостилось Пристанище Мертвецов. Бубонис, ультролот, стоящий сразу вслед за Интракисом в иерархии Кровавой Расселины, жаждал занять его место столь же сильно, как сам он желал занять место Кекксона. Бубонис, должно быть, тоже плетет интриги и составляет планы, как использовать хаос, чтобы продолжить восхождение по склону Калааса.

В действительности же выпивали оба они одинаково, и на мозги их выпитое действовало одинаково. Однако глас народа звучал твердо: «Приказчик Никлес был пьян, как свинья, а господин управляющий немного навеселе».

Весь цвет ультролотов Кровавой Расселины гнездился на Калаасе. Относительная высота, на которой крепость ультролота располагалась на склоне, свидетельствовала о статусе ее владельца в иерархии Уровня. Замок ойнолота Кекксона, Стальная Крепость, расположился выше всех, примостившись среди черно-красных туч на самом краю кальдеры Калааса. Пристанище Мертвецов находилось всего лиг на двадцать ниже Стальной Крепости и лишь на две-три лиги выше Обсидиановой Башни Бубониса.

Приказчик Никлес возмущался таким неравенством и раз даже решил воздержаться от пьянства. В то время как управляющий Пассер выпивал три кружки, Никлес пил всего одну, и к концу вечера управляющий выпил тридцать кружек, а Никлес только десять — и отказался участвовать в проделках.

Интракис знал, что придет день, когда ему придется ответить на вызов Бубониса, в то время как сам он должен будет бросить вызов Кекксону. В сотый раз за последние двенадцать часов он гадал, не настал ли уже этот миг. Его тешила мысль сбросить труп Кекксона в Бездонную Пропасть. Бездонная Пропасть тянулась до самого центра мироздания, и ее скалистые края были столь отвесными, столь гладкими, без сколько-нибудь заметных выступов или карнизов, что упавшее в нее падало вечно.

Никлес поддерживал господина управляющего, был тихим и задумчивым и вел себя необычайно прилично. Управляющий же кричал во все горло и обругал хозяина пивной пана Тиска. Тем не менее на другой день Никлес узнал, что Тиск на вопрос, как они вчера себя держали, ответил:

Внезапно библиотеку окутал мрак, тьма столь густая, что даже глаза Интракиса не могли ничего разглядеть, хотя он способен был видеть практически во всех возможных спектрах. Звуки сделались глуше; казалось, ветер рыдал теперь откуда-то издалека. Интракис мог слышать, как шевелятся в темноте стены. Сердце его забилось чаще.

«Ну да, знаете, приказчик Никлес был пьян, как свинья, а господин управляющий немного навеселе».

Никлес понимал, что причиной всему социальное неравенство и что он, Никлес, никак не может сравняться с господином управляющим. Он страстно желал, чтобы о нем хоть раз сказали:

Он понимал, что подвергся нападению. Но кто мог осмелиться? Бубонис?

«Да, приказчик был навеселе, а господин управляющий был пьян, как свинья».

Множество оборонительных заклинаний всплыло в мозгу Интракиса, и он торопливо зашептал слова, одновременно чертя в воздухе пальцами замысловатые фигуры. Несколько мгновений спустя он был защищен заклинаниями от любых ментальных, магических и физических нападений. Он незаметно вытянул из-под плаща металлический жезл, который по приказу изрыгал струю кислоты. Потом он левитировал к высокому потолку и прислушался.

Но желание его не исполнилось. На селе продолжали говорить по-старому: из почтительности к господину управляющему. Никлес пил очень мало, но, возвращаясь домой в экономию, он всегда слышал от управляющего обидную фразу:

Стены Пристанища Мертвецов влажно шелестели. Иссохшие руки тянулись с потолка, чтобы коснуться его одежды, словно ища поддержки. Их прикосновение на миг заставило Интракиса вздрогнуть. Он не слышал ничего, кроме собственного тихого дыхания.

— Ну, видишь, я опять сегодня навеселе.

Потом до него дошло, что кто-то или что-то сумел проникнуть сквозь возведенную вокруг Пристанища Мертвецов сложную защиту, не подняв при этом ни малейшей тревоги. Он не знал никого, не исключая и самого Кекксона, кто был бы способен на такое.

Приказчик Никлес понял, что его воздержание напрасно, что, сколько бы он ни пил, он всегда будет пьяным, как свинья, а господин управляющий немного навеселе. Хотя управляющий едва держался на ногах, а он шел возле него твердо и уверенно, но управляющий все же только «немного навеселе», а он, Никлес, «пьян, как свинья». .

Его охватила тревога. Он покрепче сжал жезл.

В один прекрасный день управляющий и Никлес оба напились, как говорится, до чертиков. Приказчик пил с полным сознанием, что ему нечего терять, а управляющий пил с обычным легкомыслием, сознавая свою непогрешимость и хорошую репутацию. Затем они пошли по селу и, не разобрав, схватили на улице какого-то человека в форме и бросили его в озеро. Это была одна из их обычных проделок, за которую управляющий каждый день подносил сельскому стражнику пиво и сигару. Утверждают, что никто не может избежать своей судьбы, и они тоже ее не избежали. Это оказался не сельский стражник, а четник (жандарм), совершавший обход своего участка, — четник, охраняемый 81-й статьей Уложения, грозящей наказанием всякому, кто поднимет руку на официальное лицо.

Во тьме вдруг появился некий сгусток, физически ощутимое присутствие силы. В ушах Интракиса зашумело; в голове его пульсировала кровь; даже трупы в стенах крепости завопили надтреснутыми голосами.

Вскоре обоих насильников вызвали в окружной суд в Ичин. Оба. объясняли свои поступки пьяным состоянием и свидетелями выставляли содержателя-пивной, старосту и еще трех крестьян села, которые видели, как они оба выпили по тридцати кружек пива.

Тьма, казалось, становилась все более осязаемой, она ласкала его, прикосновения ее были легче касаний трупов, они были более манящими, но и более пугающими тоже.

Первым допрашивали содержателя пивной пана Тиска.

В его библиотеке что-то было.

— Ну так, пан свидетель, — сказал председатель суда, — в каком состоянии Никлес уходил из вашего ресторана?

Против воли все три сердца Интракиса заколотились в груди.

— Могу сказать, господин судья, — ответил» Тиск, — что Никлес был пьян, как свинья.

С внезапной уверенностью он осознал, что эту темноту разделяет с ним некая божественная сила. Ничто иное не смогло бы с такой легкостью вторгнуться в его крепость. Ничто иное не смогло бы вселить в него такой ужас.

— Ну, а управляющий Пассер? Тиск почтительно посмотрел на управляющего и произнес:

Интракис знал, что его превзошли. Сражаться бессмысленно. Бог или, может быть, богиня снизошли к нему.

— Сударь, пан управляющий в этот раз были навеселе.

Он опустился на пол. Хотя подобное унижение было не по нему, он сумел натянуто поклониться тьме.

Все это было запротоколировано.

— Твоя почтительность неискренна, — раздался негромкий, вкрадчивый мужской голос, говорящий на высоком дроуском.

Затем пришла очередь остальных свидетелей, которые отвечали то же самое: «Приказчик был пьян, как свинья, а пан управляющий был навеселе».

При звуках этого голоса трупы вновь возбужденно зашелестели, очередной стон вырвался из их истлевших губ.

— Однако их почтение неподдельно, — продолжил посетитель.

Случай представлялся судьям весьма ясным, и они вынесли следующее решение: так как управляющий был только «навеселе», то его осудили на месяц, а «пьяную свинью Никлеса» отпустили на свободу, так как он находился в невменяемом состоянии и не отвечал за свои поступки. Приказчик Никлес после объявления приговора получил еще одно удовлетворение: управляющий, выслушав приговор, воскликнул: «Езус-Мария, паны, да ведь я тоже был пьян, как свинья!»

Но это признание уже не могло изменить судебный приговор.

Интракис не узнал его по голосу, но, судя по звукам ветра снаружи, судя по использованию высокого дроуского, ультролот мог догадываться о том, кто это был. Он тщательно подбирал следующие слова:

— Трудно оказывать надлежащее почтение, когда я не знаю, с кем говорю.

Смешок.

— Думаю, ты знаешь, кто я такой.

Мрак слегка рассеялся, достаточно, чтобы глаза Интракиса могли видеть сквозь него. Звуки тоже вернулись, и завывания ветра зазвучали вновь.

На базальтовом столе Интракиса восседал мужчина-дроу в маске, болтая в воздухе ногами, не достающими до пола. Тени попеременно светлели и сгущались вокруг гибкой фигуры дроу, окутывая то одну, то другую ее часть тьмой, чтобы в следующий миг снова сделать видимой. На поясе дроу висели короткий меч и кинжал, из-под безупречного плаща с высоким воротом выглядывал кожаный доспех. Худое лицо с мстительным выражением обрамляли длинные белые волосы с красными прядями. На тонких губах мужчины играла надменная улыбка, но она не отражалась в провалах его глаз, которые были видны даже под черной маской.

Интракис отметил магическую силу, исходящую от оружия и доспехов дроу, от самого его тела. Он узнал это воплощение, и это было именно то, что он подозревал.

— Вараун, — произнес он и был раздосадован тем, что не сумел скрыть благоговейного страха, прозвучавшего в голосе.

Он глядел на Варауна, Господина В Маске, — сына Ллос и ее врага. Сердца его стучали пуще прежнего, нога ослабели, хотя он сумел не показать этого. В мелькании теней вокруг дроу он сумел заметить, что у воплощения отсечена кисть. Из обрубка на стол капала кровь.

Интракис не собирался размышлять, каким образом бог мог получить такую рану. Равно как и гадать, с чего бы вдруг Варауну появляться в Пристанище Мертвецов. Интракис редко сталкивался с дроу, живыми или мертвыми, смертными или божественными. Души темных эльфов обычно не попадали в Кровавую Расселину.

Вараун соскочил со стола и втянул носом воздух. Его темные глаза сузились.