Я как дура осталась стоять на месте, одновременно довольная приглашением и обескураженная холодностью. Вот так и начались наши странные отношения. Мне казалось, я влюбилась. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было не совсем так, хотя, конечно, он мне понравился.

Мы встречались субботними вечерами, иногда еще раз среди недели, но редко.

Утром после свидания он так или иначе давал понять, что теперь ему надо побыть одному. Я знала, что он пишет книгу, однако мы никогда о ней не говорили. Да и в целом темы наших разговоров не затрагивали личных вопросов, только литература, политика, общество, и ни слова о личной жизни! Спустя много месяцев общения я не узнала о нем почти ничего нового, разве только о его анатомии. Он всегда уклонялся от ответов на слишком личные вопросы и сам не проявлял излишнего любопытства ко мне.

А потом…»

Ее взгляд помрачнел, и она опустила голову. Затем продолжила:

«А потом я забеременела…»

В моей голове молнией пронеслось: как ее мать. Словно прочитав мои мысли, она добавила:

«Да, как моя мать, но я не оставила эту беременность. Услышав от меня новость, он сказал, что это не входит в его планы и вообще он решил уехать в Лондон, чтобы работать корреспондентом в издании, “достойном так называться”. Я спросила, любил ли он меня, он ответил, что это были его первые длительные отношения с женщиной, а это можно расценивать как признак некой привязанности, которая тем не менее не вызывала у него желания создать семью.

Абсолютная холодность вызвала у меня отвращение к нему, к нашей любви и к ребенку в моем животе. При этом он не преминул прочитать мне лекцию, как я должна развивать карьеру, сказал, что мои статьи неинтересны, мои знания устаревают и т. п. В конце заверил, что готов помочь войти в мир “настоящей” журналистики, ни разу не обмолвившись при этом о моем положении.

Помню, как вышла из его дома и шла куда глаза глядят долго-долго. В глубине души я знала, что не хочу этого ребенка, и тем более ни при каких обстоятельствах не хочу пережить то, что пережила моя мать. Жизнь свернула куда-то не туда. Я перестала видеть смысл в происходивших событиях, в этой любви, рассыпавшейся в пыль при помощи нескольких слов.

Через несколько дней я нашла “создательницу ангелов”. Красивые слова для того, что не должно иметь никакого названия, правда? В то время других вариантов просто не было. Она извлекла из меня ребенка, а вместе с ним и огромный кусок моей жизни.

Он все же сдержал слово. Нашел мне место в ежедневном издании, где я должна была “делать выжимку” из текущих событий и публиковать несколько статей в месяц в качестве литературного критика. Он употребил именно это словосочетание, “делать выжимку”, – как же отвратительно прозвучало. Из меня он тоже “сделал выжимку”. К слову, он неоднократно предпринимал попытки снова начать встречаться по субботам, но я больше не могла разделить с ним моменты близости; более того, я вообще ничего не могла ни с кем разделить.

Когда он уволился и уехал в Лондон всего за несколько недель до моего собственного ухода из журнала, я даже не зашла с ним попрощаться. Просто прошла, не поворачивая головы, мимо его кабинета, в тот момент, когда оттуда раздался хлопок пробки от шампанского. Совсем как в тот рождественский вечер, когда он пригласил меня на ужин. И все же он впервые за всю историю наших отношений окликнул меня: вышел из кабинета и произнес мое имя. Представляю изумленные лица коллег, которые ни о чем даже не подозревали и вдруг оказались свидетелями этого жалкого окрика, предавшего огласке отношения определенного порядка.

Однако я не обернулась.

Приступив к новым обязанностям в ежедневном издании, я пообещала себе никогда больше не смешивать работу и чувства. А затем, так как моя зарплата увеличилась вдвое, переехала. Здесь, на острове, на улице Де-Пон, я нашла меблированную двухкомнатную квартиру. Это роскошное пространство должно было помочь мне забыть прошедшие несколько месяцев, и все же я с грустью вспоминаю, как переезжала. Я пыталась ощутить радость – место потрясающее, – но у меня не получалось.

Видите ли, мне кажется, тогда я находилась в состоянии, сильно похожем на то, которое вы переживаете сейчас. Вот почему я вас понимаю, так хорошо вас понимаю».

Я слушала долгий рассказ, не проронив ни слова, и казалось, отныне мы сильно сблизились. Пока она говорила, ее лицо становилось все более и более знакомым, последовательно отражая каждый возрастной этап, о котором шла речь. Тем не менее было не очень понятно, каким образом ее опыт отношений вылился в некие особые знания. Когда она замолчала, я подумала, закончила ли она рассказывать свою историю. Не хотелось смотреть на часы, это было бы неловко. А больше всего я надеялась на продолжение, каким бы оно ни было. В глубине души я чувствовала разочарование от услышанного до сих пор и надеялась, что продолжение истории его развеет.

Я не хотела показывать, что мне пора уходить. Понадобилось несколько секунд, чтобы принять решение оставаться на месте ровно столько, сколько она будет продолжать рассказ.

«Именно здесь все и началось», – произнесла она, слегка улыбнувшись.

И посмотрела на меня своими голубыми глазами, цвет которых сильно изменился. Они казались бледнее во время предшествующего повествования, которое, очевидно, утомило не только меня, но и ее саму.

«Да, – продолжила она, – до того дня я не знала, что такое настоящая жизнь, хотя каждый день вдыхала воздух. Что такое вселенная, хотя часто поднимала взгляд к звездам. Я исполняла музыкальные произведения, не зная, что такое музыка, писала и говорила, не зная слов. В тот день я родилась».

7

В тот день

А потом появился ты на заре моих скорбных дней

«Тот день начался как обычно, как и все до него. После переезда на остров я обзавелась привычкой приходить сюда по утрам и выпивать чашечку кофе перед работой. Заведение тогда выглядело более традиционно, чем теперь, но располагалось на том же месте, где и сейчас. Я всегда садилась за стойку вон на то место, на деревянный барный стул. Я уже говорила? Ну не суть… Новая работа мне нравилась, она позволяла использовать весь мой интеллектуальный потенциал. Я готовила краткие обзоры событий для более опытных журналистов, при том продолжая писать для редакции как литературный критик. В итоге литература заполнила мою жизнь, которая, несмотря на это, казалась пустой. Круг друзей, который я смогла собрать за прошедшие несколько лет, сузился до двух близких, с кем я время от времени общалась. Фактически мой нетрадиционный образ жизни отрезал меня от определенных кругов общества, особенно от самых консервативных.

Чтобы развеять одиночество, я решила купить фортепиано. Но, подойдя к кассе в магазине, вдруг вспомнила, что оно у меня есть. Я совсем забыла о подарке мужа, сделанном накануне свадьбы, единственном, который я согласилась оставить после его смерти, сказав родителям, что заберу позже. Однако долго не решалась позвонить им после стольких месяцев молчания. Очевидно, мой звонок причинит боль как им, так и мне.

Но все-таки я решилась позвонить, ведь не забрав единственное, что смогла принять от них на память, я оскорбляла их чувства. Спустя несколько дней после короткого телефонного разговора, в котором я прочувствовала всю глубину их страдания, лишь усилившегося со временем, фортепиано доставили. Сняв упаковку, я обнаружила внутри конверт с посланием, которое перечитала несколько раз, будучи не в силах поверить своим глазам.

“Это пианино в нашей гостиной так же бесполезно, каким было и ваше присутствие в жизни нашего сына”.

Эта фраза повергла меня в глубокое замешательство. Однако я понимала: со временем весь их гнев сконцентрировался на мне, единственном известном им человеке, разделившем жизнь с их сыном. Я стала той, на кого можно взвалить ответственность за произошедшее, за непредвиденные обстоятельства, не оставившие в их жизни ни следа, ничего, даже ребенка.

Так что у меня не осталось ничего, ничего и никого, кроме пианино цвета слоновой кости. Я не играла долгие годы, пальцы потеряли легкость, но, несмотря на это печальное открытие, было приятно снова услышать звук инструмента. И я прилежно начала вновь разучивать старые партитуры.

Через две или три недели жизни в новой квартире я поймала жизненный ритм, который мягко развеял меланхолию. Утром приходила в кафе, потом ехала на метро на работу. Вечером приходила домой с романом под мышкой, вроде как с домашним заданием. Ужинала, играла на фортепиано и, так как заснуть частенько не удавалось, читала до рассвета. Усталость помогала переживать монотонность дней.

В то самое утро все было как обычно: и угрюмое настроение, и дымящийся кофе, и привычный барный стул. В то самое утро решил появиться он.

Он вошел в кафе в странной шляпе на голове – что-то вроде старой бежевой панамы, скрывающей его вьющиеся темные волосы, – словно герой какого-то романа. И я, будто наблюдая собственную жизнь со стороны, даже не удивилась. Он прошел в зал уверенной, танцующей походкой, но лица я не видела. Только руки. Его сильные мужские загорелые руки на барной стойке, руки непревзойденной красоты, совершенные и рельефные. Руки, которые обхватывали чашку и искали мелочь в кармане, его спокойные руки. Эти руки говорили о многом, рассказывали свою историю, долгую историю его жизни, как мне показалось, богатой и хаотичной, как вены, которые рассыпались по ним в известном им одним порядке. Эти руки выдавали силу и слабость через белые и гладкие ладони. Измученные и спокойные одновременно, они начали рассказ о странствиях и привалах…

Эта картина вызвала во мне такую бурю эмоций, которую я не могу описать даже сейчас. Всю жизнь я пристально вглядывалась в руки окружающих меня мужчин, однако мысленным взором видела только эти пальцы и ладони и всегда разочаровывалась в тех, на которые смотрела. Я неосознанно искала взглядом именно эти руки, и теперь, когда они появились передо мной, настоящие, я почувствовала, что теряю связь с реальностью. Эти руки не могли существовать на самом деле. Сначала появился некий дискомфорт, и я не сразу связала его с этим открытием. Сознание парализовало, и это мешало мыслить логически. Я просто почувствовала, как силы покидают меня, секунды тянулись, словно часы, а кровь отхлынула от тела, как волна, набирающая силу, прежде чем обрушиться на берег.

Потом зазвучал его голос, уверенный и низкий, с оттенком иронии, что придавало ему элегантности. Меня словно пронзило разрядом тока, исходящего от его рук, силуэта и звука его голоса. Меня поразила огромная сила притяжения, и я изо всех сил попыталась удержать равновесие на уходящем из-под меня стуле.

До сих пор не понимаю, как удалось сделать вид, что я спокойно пью кофе, сидя за барной стойкой. Я еле-еле выполняла все необходимые манипуляции, при этом все же пытаясь украдкой взглянуть на него. Поскольку он на меня не смотрел и даже не видел, мой взгляд задержался на его темных кудрях. Он немного повернул голову, и наконец стала видна часть его профиля. Большего мне и не было нужно, его лицо казалось невероятно мужественным и женственным одновременно. Я опустила голову, испугавшись потерять равновесие еще сильнее, поскольку до меня дошло, что мое состояние связано именно с присутствием этого удивительного человека. Наконец-то я заметила, как пляшут мои пальцы по барной стойке, как стынет кофе в чашке. В тот момент было лишь одно желание: чтобы он ушел, чтобы внутреннее цунами успокоилось навсегда. И он наконец ушел. Когда проходил мимо меня, я закрыла глаза в попытке сбросить с себя наваждение.

Помню, как застыла на месте, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться, долго, целую вечность. Я просто боялась встать и упасть в обморок, потерять сознание. Не могла произнести ни слова. У меня пересохло во рту и очень хотелось пить. Постепенно, хотя я уже потеряла надежду на это, гулкие удары в груди стихли. Первой мыслью было, что чье-то присутствие никак не может вызвать такой сильный физический отклик. Наверное, банальное стечение обстоятельств – его приход и мое пошатнувшееся от усталости здоровье, – и нужно бы показаться врачу. Я расплатилась и вышла из кафе с чувством огромного облегчения, которое часто приходит на смену большим переживаниям.

Но постепенно оцепеневший разум восстановил пропущенные минуты. Вполне возможно, он был завсегдатаем кафе, он уверенно заказал кофе, за брошенным “как дела?” явно стояла какая-то общая с этим местом история, как до, так и после сего момента. Кем он был? Я ничего не видела вокруг, кроме темных кудрей, и пыталась вспомнить хоть что-нибудь еще. Шляпа, шляпа на голове, волосы спадают на плечи, руки ищут мелочь в кармане пальто песочного цвета, голос глубокий и чистый. А он сказал “до встречи”? Обязательно нужно вспомнить. Он сказал? Я шла по набережной, и только один вопрос без остановки звучал в моей голове: он сказал?

Пока я силилась собрать этот пазл из воспоминаний, воссоздать его образ, мое сердце снова забилось с бешеной скоростью. На меня навалилась жуткая усталость, которая сменилась каким-то трепетом и блаженной улыбкой. Я должна увидеть его снова, я пойду туда и увижу. Именно он вызвал цунами в моем сердце и теле, это не могло быть случайностью. Тогда что же это?

День прошел в бесконечных мучительных догадках. Я была не в состоянии ни работать, ни писать, а реагировать на запросы коллег оказалось вообще мучительно.

Я пыталась представить его лицо, которое так и не увидела, и глаза, взгляд которых даже на мгновение не пересекся с моим. Пыталась вспомнить его голос. Мне совершенно не хотелось его забыть. Именно поэтому решила уйти домой, чтобы снова погрузиться в тишину, на которую, как на белый экран, собиралась спроецировать и собрать все кадры сцены той встречи и попытаться понять ее смысл.

Понять, что пытается сделать наш разум, когда не может найти смысл происходящего, когда теряет его. Мы хотим понять, найти логику, смысл, чтобы положить конец душевным метаниям, тому, что от нас ускользает. Я долго и яростно пыталась понять. Просветление наступило, когда я перестала упорствовать в этом. Ибо понимание никогда не охватывает суть вещей, лишь мелкие детали.

Оказавшись дома, я всецело предалась брожению по чертогам памяти и провела так весь день. Затем меня осенила мысль, равная по своему значению величайшему научному открытию: если он вернется туда, возможно, это будет завтра. Эта идея поглотила меня целиком. Конечно, он придет туда именно завтра, да. Он же завсегдатай, а вдруг он бывает там каждый день? Сейчас же сентябрь: может, он был в отпуске и теперь возвращается к своим утренним привычкам? Может, он даже живет на острове? И эта вторая мысль с ошеломляющей очевидностью наложилась на предыдущую.

Вы же понимаете, ведь я не видела ни лица, ни глаз? Мне этого хотелось больше всего на свете. И поговорить с ним, узнать, кто он.

Нетерпение было столь велико, что я так и не смогла заснуть. Читала один роман за другим, не запоминая ни единой фразы. Попыталась немного поиграть на фортепиано, но вспомнила, что на дворе ночь. Бесконечно ворочалась в постели, пытаясь унять эту адскую взбудораженность. Завтра он точно придет, и я наконец-то узнаю, что это было. Дважды в одну воду не входят. В конце концов, он просто мужчина, как и любой другой. Мне определенно многое померещилось. Завтра все встанет на свои места.

Наступление нового дня пришло как избавление. Усталость помогла немного замедлиться, а то я была бы при полном параде уже к рассвету. Обычно я приходила в кафе в 8:30 утра. Сегодня же, утром нашего второго дня, я появилась на пороге на полчаса раньше.

И чем ближе подходила к кафе, тем яростнее билось мое сердце».

– Вы снова его увидели? – спросила я, еле дыша, как, наверное, и она тогда.

8

И другие дни

Надежда – всего лишь утес, за которым маячит обрыв

«Нет, ни в этот день, ни в другие. Но отпечаток, оставленный первой встречей, никуда не исчез. Я каждый день ждала его появления. Ждала на следующий день и через день. Тогда была пятница, поэтому я ждала наступления пятниц. Пятницы, как много пятниц… Если бы вы знали, какими долгими мне казались дни, как бесконечно тянулись недели. Я надеялась, я так надеялась, что мне все померещилось. Просто хотела увидеть его снова, хоть один разочек. Каждое утро вставала, собиралась и приходила в кафе с одной надеждой, что он там, что это наконец закончится, что я лицом к лицу столкнусь с обычным мужчиной, может, привлекательным, даже интригующим, но похожим на остальных.

Я заказывала кофе, потом второй и уходила. Работала, писала, смеялась вместе со всеми, однако все мысли были прикованы к острову. Я много раз пыталась себя образумить, злилась на себя, повторяла, что, как только увижу его, наваждение исчезнет, как кошмарный сон или видение.

И вот, несколько недель спустя, он наконец вернулся. Вошел в дверь, когда я сидела на своем барном стуле спиной к двери. Могу поклясться, да, поклясться: стоило ему переступить порог, как все началось снова. Кровь отлила от тела, голова пошла кругом. И я услышала звук приближающихся сзади шагов и его голос. Он сел в другом конце барной стойки, и я впервые увидела его лицо. В этот раз он был без шляпы. Темные кудри обрамляли львиные черты лица, челюсти словно тиски; глаза обводили все вокруг величественным взглядом, жесты были одновременно утонченными и экспрессивными. И снова весь мир этого острова перевернулся вверх дном. Стул подо мной буквально заходил ходуном, и чтобы сохранить хоть какое-то подобие равновесия, я заземлилась взглядом за край барной стойки, как за линию горизонта. А потом снова уставилась на него. Он не смотрел на меня, просто пил кофе, то наклоняя, то поднимая голову от чашки. Через некоторое время его взгляд, естественно, встретился с моим, по-другому быть просто не могло. Мне было жизненно необходимо увидеть его глаза – этот взгляд мог все изменить.

Меня вполне бы устроил взгляд глупый, недоверчивый, равнодушный или даже соблазняющий. Но этот видел меня насквозь, на меня смотрели два бездонных черных глаза. Мало того, взгляд был совершенно безоценочным и без какого-либо умысла. Он положил на стойку две монеты и ушел, снова.

Он пробыл в кафе всего пару минут, но долгожданное присутствие взбудоражило меня больше, чем я могла представить.

Вторая встреча развеяла всякие сомнения. Меня охватило почти такое же волнение, чуть менее интенсивное, и все же. Он, несомненно, был привлекателен – черты его лица излучали загадочную силу, только не был похож на мужчин, которые мне всегда нравились. К тому же на нем была несколько мешковатая, хотя и добротная одежда. Привлекательный, да, но не настолько, чтобы выбить меня из равновесия. И все же его присутствие вводило меня в совершенно необъяснимый транс, а отсутствие погружало в столь же непонятное замешательство. Ведь стоило ему уйти, как меня тут же начал мучить один-единственный вопрос: когда я снова его увижу? В очередной раз придется неделями ждать его появления?

И словно сама не своя, каждое утро я ждала. Каждую минуту с 8:30 до 9:00. Иногда дольше. Я ждала так долго, что начала опаздывать. Опаздывать на собственную жизнь».

Эта фраза повисла в воздухе. Возможно, она подумала, что я начну ее осуждать, однако я просто пыталась представить, как она сидит там, в нескольких сантиметрах от меня, на стуле, каждое утро. Пыталась представить себе ожидание, которое она старалась обуздать.

«Я знаю, о чем вы подумали: что моя жизнь была пустой, грустной, и это ожидание скрашивало ее. В некотором смысле вы правы.

Но, знаете, а какой у меня был выбор? Ведь это влечение было невероятно сильным. И это не просто любовь с первого взгляда, а что-то большее».

Большее… А что может быть больше? Я никогда не задавалась этим вопросом. У сотен встреченных мною людей всегда был один сценарий: более или менее сильная влюбленность, отношения, патологическая фиксация в случае отсутствия взаимности… Мне встречались люди, которые любили друг друга, и те, кто делал вид, что любит. Более того, у меня появилось искушение сказать, что я не вижу в этом ничего необычного, разве что некоторую спутанность мыслей, свойственную сердечным переживаниям.

«В общем, как я уже говорила, я ждала. Неделю, две, три, а он все не возвращался. Постепенно я даже начала получать удовольствие от самого ожидания, которое перестало быть таким напряженным. В итоге оно меня стало забавлять. Несколько месяцев подряд я пыталась убедить себя, что ошиблась, хотя лгать себе было трудно. Но думать, что у меня помутился разум, было гораздо удобнее, чем тонуть в непонятном страдании. Октябрь, ноябрь, декабрь… Наступила зима, а за ней и весна.

Я завела новые знакомства через работу в газете и снова начала вести светскую жизнь, выходить в люди. Книги постепенно утрачивали значимость, как и фортепиано. У меня появились две новые незамужние подруги, которые жили недалеко от моего дома, и мы, как подростки, шатались по столичным кафе или вечерами по джаз-клубам. Я провела домой телефон, и он постепенно начал звонить все чаще и чаще. Я была счастлива, что рядом есть женщины с похожей ситуацией в личной жизни, как у меня, и, хотя наши разговоры в основном вращались вокруг мужчин, в глубине души мы наслаждались свободой и вольной жизнью.

Кроме того, на Париж обрушился ветер свободы, шел 1968 год, и для меня как для журналистки каждый день становился более захватывающим, чем предыдущий.

И все же я каждое утро вспоминала о том, кого не было в моей жизни, хотя эта мысль больше не мешала мне жить. А потом, в марте, я встретила молодого человека, мы сидели на террасе, наслаждаясь бурной, но необычайно мягкой весной. Он был моложе и наделен замечательным чувством юмора и большим количеством друзей. Наше трио разрослось. В последующие месяцы я постепенно начала забывать о суровости прошлой жизни и связанных с ней страданиях. Обнаружила приятные свойства алкоголя, и что усталость от ночного образа жизни помогает существовать в постоянно расслабленном состоянии днем.

Эта легкость бытия продлилась до лета и планов отправиться всем вместе на Лазурный Берег в августе. Мой любовник обладал веселым нравом, мне было с ним хорошо. Мы много смеялись в любых обстоятельствах, что только усиливало романтическое влечение.

И вот одним июньским утром, когда я пила свой кофе, он вернулся. Сел недалеко от меня. И я снова была взбудоражена, потрясена и сильно этим удивлена, ведь окончательно себя убедила, что прошлые волнения – лишь плод моего воображения. Я опустила голову и захотела уйти. Но ноги меня не слушались. Тогда я собрала все оставшиеся силы и решила: нужно остаться, нужно с ним поговорить. У меня пересохло в горле, и казалось, я не могу выговорить ни звука. К счастью, один из посетителей забыл на стойке газету, поэтому я впилась глазами в страницу и сидела не шевелясь. А он не уходил. Сидел на месте, заказал второй кофе. Кафе опустело, люди разошлись, однако он все еще был там, и я тоже. Я по-прежнему не шевелилась, боялась сдвинуться с места, сердце разрывалось в груди, было трудно дышать.

И тогда он впервые со мной заговорил:

– Вы живете неподалеку?

Показалось, что мое “да” было едва слышно.

Все силы, все, что осталось, я вложила в следующие два слова:

– А вы?

– Да в каком-то смысле не всегда.

– И чем вы занимаетесь? – осмелела я.

– Я работаю на другом конце земного шара, с драгоценными камнями. Кстати, уезжаю завтра. Обычно остаюсь там на несколько месяцев. А вы?

– Я журналистка.

– Не люблю журналистов, – резко ответил он. Сделал паузу, а затем добавил: – Уже поздно, хорошего дня.

И исчез, выскочив из кафе, как кот.

Мне оставалось лишь сидеть, разочарованной и раненной нашим коротким диалогом. Я месяцами ждала этого разговора, а он оказался совсем не таким, как мне мечталось. Сидя на стуле, я пыталась собраться с силами и выйти из кафе. Идя по залитому солнцем мосту к метро, смахнула несколько слезинок. Как же все это глупо, и какая же я несчастная. Он просто грубиян, к тому же невоспитанный. Мне что, больше заняться нечем, кроме как сидеть и ждать его за барной стойкой? Погруженная в свои мысли, я забыла спуститься в метро и пошла пешком до станции “Опера́”, расположенной недалеко от работы. Я сильно опоздала, так что уже было все равно.

Шаги становились все тверже, и в итоге я решила, что пора перестать опаздывать из-за подобных глупостей. Винила себя за впустую потраченное время и с нарастающей силой злилась на женщину, в которую превратилась. На мою долю и так выпало немало бед, и теперь, когда я наконец-то научилась радоваться жизни, я не позволю морочить мне голову каким-то химерам, повторяла я как мантру. Вокруг полно других!

И потом, скоро отпуск, чудесная перспектива уехать с друзьями и любовником, с любовником, с которым мне бесконечно весело. К тому же я обнаруживала в нем все больше и больше положительных качеств, и природная жизнерадостность удивительным образом усиливала нежность, которую я к нему испытывала. Разница в возрасте в смешные пять лет мне не мешала, и, хотя он не блистал знаниями в науке или культуре, его доброта и открытость делали его замечательным партнером.

Я шла и шла, чеканя шаги по асфальту так же быстро, как скакали мысли в голове.

Внезапно меня пронзила сильная боль с левой стороны грудной клетки, как долгий прострел. Я упала на одно колено, затем на оба, пораженная этой неожиданной физической болью. Первая мысль, которая меня посетила, – это сердченый приступ, я скоро умру. А вторая… Вторая…»

Она произнесла эти слова на одном дыхании. Мне показалось, что ей стало больно так же, как и много лет назад: выражение лица слегка исказилось, веки опустились.

«Второй мыслью пришла необходимость увидеть его еще раз прежде, чем я покину эту землю. Что я не должна умереть сейчас, после одного короткого диалога, так и не узнав его по-настоящему».

9

В конечном счете

Как дыхание, как глоток воздуха,

Наконец приходишь ты

В кафе, ставшем свидетелем череды лет из ее рассказа, уже начали накрывать к обеду все столики, кроме нашего. Мы ничего не заказывали, лишь несколько стаканов воды. Но в образовавшемся вокруг нас коконе нас никто не беспокоил. В этот самый момент она преподносила мне всю свою жизнь как бесценный дар, и понятие возраста перестало для нее существовать. Я не могла оторвать взгляд от ее глаз. Мне начало казаться, что я знала ее всегда, это лицо стало мне абсолютно знакомым. Я не осмеливалась ни говорить, ни перебивать, ни торопить… Это было бы кощунством. Думаю, она поняла, поскольку продолжила рассказ, а черты лица смягчились.

«Лето пролетело в череде вечеринок и попоек. Я загорала, меняла легкие летние платьица и сбрасывала их, когда в том была необходимость. Любовник признался мне в чувствах, и я поддерживала эту игру. В глазах окружающих мы стали парой. Эта очень удобная роль беспокоила меня, но я не хотела рушить создавшуюся гармонию, которая нас объединяла. И достаточно веских причин для этого не было. Больше всего я не хотела продолжать рефлексировать и страдать и вложила в это все силы. Конечно, иногда мысли уносились вдаль к острову в центре Парижа, однако усилием воли я возвращала себя на землю, чтобы вырвать из груди острое лезвие отчаяния. Да, лето пролетело на побережье и в его окрестностях, а затем, в конце августа, пришло время вернуться домой и погрузиться в повседневность.

После многих летних ночей, проведенных вместе, любовник вернулся из поездки не в свою комнатушку под крышей, а сразу ко мне в квартиру, вместе со своим чемоданом.

– Может, мы с ним немного передохнем у тебя? – предложил он, как только открылась моя дверь. Я ничего не сказала. Ответа на этот вопрос не было, точнее, я просто не хотела его иметь.

На следующее утро, после абсолютно целомудренной ночи, я стремительно собралась и выскочила из дома, но его оклик остановил меня прямо на лестнице:

– Подожди, я с тобой. Пойдем выпьем кофейку?

От этих слов я замерла как вкопанная.

– Нет, не сегодня.

– Да брось, – продолжил он, – ты же говорила, что каждый день ходишь в кафешку в двух шагах отсюда. Ну же, пойдем!

Взял меня за руку и потащил за собой.

– Это та, что на углу набережной, да? – спросил он, идя впереди и не оставляя мне другого выбора, кроме как следовать за ним.

Оказавшись за барной стойкой, я попыталась расслабиться, но это оказалось невозможно. Я вернулась в место, которое влекло меня так же сильно, как и пуга́ло, и дрожала от одной мысли, что встречу его, а в компании с любовником мне этого совсем не хотелось.

Он все рассказывал о планах на день, о продажах светильников, которыми занимался, а я медленно потягивала кофе и рассматривала его. Пыталась сосредоточиться на пустой болтовне, дурацких шутках, над которыми он сам и смеялся, на его монологе, на который мне было плевать.

И чем больше я на него смотрела, тем дольше мой взгляд задерживался на плохо выглаженной рубашке, на выглядывающих из нее руках, маленьких тонких руках. Затем опустился вниз на потертые брюки и туфли. А потом стал подниматься по субтильному торсу и наконец остановился на лице, коротких темно-русых волосах, переносице, тоже тонкой, и очках, почти нелепо сидящих на ней.

Чашка кофе пустела, а мне вдруг стало совершенно понятно, что нас больше ничего не связывает, кроме возможности посмеяться и нескольких совместных ночей. И влечение к нему иссякло так же, как и желание понимать его юмор.

Официант, который, конечно же, знал меня, понимающе улыбнулся. Он впервые увидел меня там в сопровождении мужчины, и это фальшивое одобрение было невыносимо. Нужно уйти, и побыстрее. Поэтому, вопреки обыкновению, я не стала задерживаться, заплатила за оба кофе и выскочила за дверь. Он последовал за мной.

– Нелегко возвращаться в обычный режим, да? До вечера, сердце мое! – сказал он и попытался меня поцеловать.

Я сделала шаг назад и посмотрела на него: было не по себе произносить эти слова, однако мысль еще хоть об одном мгновении вместе стала невыносима.

– Нет, не сегодня, я бы хотела… Ну, в общем… Я хочу, чтобы ты ушел, ушел из моего дома.

Он уставился на меня в полном замешательстве, но, прежде чем успел что-то сказать, я продолжила, не оставив ему выбора. Момент и так был болезненным – продлевать его не хотелось. Насколько помню, я дала ему ключ, чтобы он забрал чемодан, попросила потом опустить его в почтовый ящик, сказала, что мне больше нечего добавить, и ушла. Перешла через мост, не оборачиваясь. И больше никогда его не видела.

Спустя некоторое время я внезапно осознала, что круг общения и наши бесполезные разговоры начали меня утомлять. Наступила осень, потом зима, я перестала выходить на улицу. Полностью погрузилась в работу. Получила повышение и новое поручение писать статьи на остросоциальные темы, в дополнение к литературной критике. Продолжила приходить сюда на утренний кофе, ждать его, не особо веря в успех и даже не зная зачем. Иногда представляла его на другом конце света, в джунглях или на пляже, а потом переключалась на что-то другое.

Прошли месяцы, начало нового года было особенно тоскливым. Обе подруги остались со мной, и мы иногда встречались вечерами, чаще всего у меня дома, на большее не хватало запала.

В первых числах марта 1969 года я вышла отсюда, выпив два кофе, и увидела на мосту его силуэт. Он был одет во все черное и, казалось, парил в утренней дымке. Пока я закуривала сигарету, чтобы сосредоточиться на чем-то одном, он оказался прямо передо мной.

– Здравствуйте, – обыденно произнес он.

Я ответила быстрым прохладным “здравствуйте” в надежде как можно быстрее сбежать. Уже подступали первые признаки головокружения: стула, чтобы сесть, рядом не было, а внезапно падать на тротуар не хотелось.

– Уже уходите? – продолжил он.

– Да, – ответила я, прикрыв от волнения глаза.

– Пешком?

– Даже не знаю, да, – прошелестела я на одном дыхании.

– Можно я вас провожу?

Я даже не нашла, что ответить. Просто смотрела невидящим глазами на него, будто человек явился из сновидений.

– Я думал о вас, – произнес он. – Я был на другом острове, но думал о вас.

Слова прозвучали глубоко и искренне. И низкий голос эхом прокатился по моей душе.

Я направилась в сторону моста, он последовал за мной. Я тоже много думала о нем. Он это знал. Я прочла это в его глазах. Да, звучит безумно, но это так.

Мы гуляли. Эмоциональная и физическая волна, накатившая на меня, не утихла, при этом больше не разбивала меня о землю, а бесконечно накрывала все существо. Он вкратце рассказал о драгоценных камнях, о работе за дальними морями. О театре и античных героях, в которых воплотились все основные черты человека. Описывал их одного за другим. Я комментировала или слушала, не проронив ни слова. Иногда нас на несколько минут обволакивала звенящая тишина. А потом он продолжал рассказ. Мы прошли по улице Риволи почти до площади Согласия, и там он пригласил меня на кофе.

Я впервые села рядом, потому что, несмотря на холодную погоду, мы решили остаться на террасе. От легкого соприкосновения с ним по телу пробежал короткий разряд тока. Но я к тому времени уже впала в такой транс, что едва это заметила. На столе появился кофе. Мы пили его в тишине.

– Что будете сегодня делать? – спросил он, слегка улыбнувшись.

– Писать то, чего вы никогда не прочтете, – ответила я тем же тоном.

– Опаздываете?

– Да, но это не так важно.

“Я уже опоздала почти на два года”, – подумалось мне.

– Вам пора идти, и мне, кстати, тоже.

Я встала. Повернулась к нему лицом и посмотрела на него. Расставание разрывало на куски. Мне было нужно, чтобы он что-то сказал, куда-нибудь пригласил или взял номер телефона. Однако прошло несколько секунд, а он так ничего и не сделал.

– До скорой встречи, – сказал он. Я с сожалением ответила тем же и пошла вдоль галереи из арок, но не удержалась и обернулась.

Взгляд его черных глаз был прикован ко мне. Я постаралась изобразить улыбку. Он не ответил: взгляд был таким серьезным, что по коже пробежал холодок.

Меня настолько взбудоражила эта встреча, что вечером этого же дня я заболела. Несмотря на жар, я могла думать лишь о времени, проведенном рядом с ним. Я не могла встать с постели целых три дня и жутко злилась, что не способна вернуться к утренним привычкам, воображала, что он ждет меня напрасно, и от этого становилось только хуже. Однако на четвертый день его в кафе не оказалось. И на следующей неделе тоже.

На третью неделю мое разочарование переросло в отчаяние. Только и оставалось, что день и ночь молиться, чтобы он появился, одновременно осознавая абсурдность молитвы. Он не хотел поддерживать связь. Он дал мне уйти.

Кроме того, с его стороны не было ни единого намека на соблазнение. Наше общение, показавшееся настолько прекрасным, явно было для него очередным банальным разговором с какой-то журналисткой. И эти размышления погружали меня в нескончаемую грусть. Выйдя из кафе в то пятничное утро, я ощутила, как тяжело для меня бремя этой боли.

Как бы я ни замедляла шаги на мосту, он никогда не пойдет мне навстречу».

10

Призыв

Есть те, кого узнаешь с первого взгляда, и те, кого учишься узнавать

«Это был дождливый субботний день, унылая апрельская суббота. Я легла спать чуть позже обычного, встала, сварила кофе, а потом еще и еще, – так и бродила все утро между гостиной и кухней. Днем у меня была назначена встреча с мужчиной, с которым пару месяцев назад меня познакомила одна из подруг. Он несколько раз приглашал меня на ужин, у нас даже случился первый поцелуй, скрепивший начало истории холодной стальной печатью. Я смиренно покорилась. Он меня хотел, и в тот момент этого было достаточно. Однако в тот дождливый день все изменилось, и я не понимала, зачем должна идти на это свидание.

Ближе к полудню с трудом оделась. С усилием натянула на себя синий свитер и тяжелое ожерелье. Но мне было все равно. Ведь самым тяжким грузом стало собственное сердце, которое всей массой давило на грудь при каждом вдохе. Пока собиралась, постоянно делала паузы и садилась, чтобы перевести дух от невыносимой усталости навалившегося на меня горя. И каждый раз размышляла о жизни, которая казалась такой долгой и бессмысленной. Вспоминала мужчин, которых никогда по-настоящему не любила, и добавила в их число того, кто ждал меня сейчас, как последний штрих серой краски на и без того мрачной картине.

В итоге вышла из дома, прекрасно зная, что встреча назначена на более позднее время. Если бы я пробыла в квартире еще хоть час, точно осталась бы там до завтра. На улице было холодно, я пошла пешком. На мне было серое кожаное пальто – первое, что попалось под руку, – никак не сочетавшееся со свитером. Да и сама я была в полном раздрае.

Ноги сами привели меня сюда. Посетители заканчивали обедать. Я никогда не приходила в это кафе по выходным. Заказала кофе в баре, надеясь, что он придет, не веря в это. Я стояла вон там и думала, что уже потеряла рассудок от абсурдности ожидания. В тот день я по-настоящему хотела только одного: увидеть его.

Это желание было таким глубоким и сильным, что хотелось кричать. Я простояла там ровно столько, чтобы допить чашку кофе. Чувствовала себя абсолютно нелепо, хоть и была единственной, кто знал истинную причину моего присутствия. Этого времени хватило, чтобы полностью осознать свое отчаяние, и я вышла на улицу.

По дороге к левому берегу Сены, где была назначена встреча, мое лицо начали заливать слезы. К ним присоединился дождь. Оба потока смешались на коже. А потом меня скрутило таким безудержным рыданием, что пришлось спрятаться в ближайшем подъезде. Разрываясь от боли, я рухнула на кафельный пол и заполнила все незнакомое пространство горем, усталостью и бессмысленностью предстоящей встречи. Почему так больно, почему моя жизнь так невыносима, чем я заслужила это наказание болью, идущей от всего, что сопровождало мое существование? И самое главное, почему я оказалась во власти бессмысленного ожидания, которое в глубине души казалось таким глупым? Я была раздавлена, и даже рыдания не приносили облегчения. Не знаю, как долго я пролежала, забившись в угол в том подъезде. Никто, кроме меня, в него не заходил.

Когда слез не осталось, появился гнев. Бледное подобие гнева, из-за которого грусть померкла, а улица стала еще сумрачней. Дождь прекратился.

Нужно было идти, нужно было дойти до свидания, нужно было заставить себя жить, несмотря ни на что. Погруженная в мысли, я плутала по улицам 5-го округа, затем 6-го и снова по кругу, уходя в совершенно противоположном направлении.

Было около 16 часов, когда я оказалась на бульваре Распай. Было около 16 часов, когда он снова появился передо мной, возник из ниоткуда, одетый в черное, опять. Он уставился на меня с удивлением, хотя явно меньшим, чем мое.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, перейдя на “ты” и сократив дистанцию между нами, чего раньше не происходило».

– И знаете, что я ответила? – спросила она меня с торжествующим видом. – «Я ждала тебя на острове, но тебя там не было, поэтому пошла тебя искать».

«Мой ответ его нисколько не удивил, и он предложил выпить кофе в ресторанчике за углом.

С той самой секунды время перестало существовать. Я была в шоке от его присутствия и ответа на мои мольбы. Мы сели друг напротив друга, он заказал два кофе. Его черные глаза смотрели на меня с беспокойством. И внезапно оно растворилось в улыбке его чувственных губ.

– Знаешь, меньше часа назад я был королем!

И рассказал, что, приезжая в Париж, посещал уроки актерского мастерства, “сам не знаю зачем”.

Он задал мне тысячу вопросов о моих статьях и об источниках вдохновения. Я расспрашивала его о камнях и поинтересовалась, каким камнем могла бы быть.

– Ты неограненный камень, – ответил он, но я тогда не смогла уловить глубокий смысл этих слов.

Его присутствие, как и отсутствие, всегда оборачивалось неописуемыми страданиями, однако момент, который мы переживали сейчас, казался вообще за гранью понимания. Наконец-то я там, где должна быть, и с тем, с кем должна. В каждом жесте и слове чувствовался аромат совершенства. Шторм утих, волны улеглись, хотя каждая клеточка моего существа продолжала тянуться к нему.

Я на мгновение вспомнила о встрече, назначенной недалеко оттуда, но отбросила эту мысль-паразита так же быстро, как она пришла в голову.

Он предложил мне заглянуть в его квартиру, “потому что она в двух шагах отсюда”. Я восприняла приглашение как подарок, награду, которую он мне преподнес, наверное, поскольку я о ней не просила. Меня будоражила возможность увидеть место, где он жил, спал и просыпался.

Я прошла следом всего несколько метров. Он остановился перед большим темно-красным крыльцом и, заходя внутрь, произнес: “Это здесь”.

Мы поднялись на лифте и остановились на третьем этаже напротив бордовой двустворчатой двери.

Она открылась, и мне показалось, что я уже была там раньше. Мне были знакомы просторная столовая-гостиная, старый диван, старинное кресло, широкий письменный стол, проигрыватель пластинок, книги на полу. Анфилада пустынных комнат, длинный коридор, ведущий в почти пустую кухню, и его спальня напротив. Я знала, где находится каждая вещь, комната, предмет мебели. Да, я инстинктивно понимала каждый сантиметр его квартиры. Когда время перестает течь как обычно, перед вами открывается совершенно другое измерение…

Я села на диван. На нем лежали карты Таро. Он сказал, что искал у старьевщиков другие, старинные, но не нашел. Купил те, что были.

– Ты умеешь гадать?

– Да, – ответила я, не задумываясь. Эти слова прозвучали из моих уст как само собой разумеющееся, хотя я ни разу не гадала о будущем и даже не держала в руках таких карт.

Я перетасовала колоду и выложила из нее десять карт рубашкой вниз.

Мне они показались знакомыми, как и история, которую рассказывали. Темноволосый мужчина и светловолосая женщина соединились, но впереди их ждало расставание и смерть, – вот что я увидела.

Оцепенев от видения, я стремительно сложила карты обратно в колоду.

– Что они говорят? – спросил он.

– Ничего такого, чего ты сам бы не знал, – ответила я.

Мы продолжали смотреть друг на друга, пристально, но от стеснения я часто опускала взгляд. В зрачках виднелось скорее изумление, чем желание. Казалось, каждое сказанное нами слово отягощалось смыслами и последствиями. Меня поражала красота произносимых им фраз и моих ответов.

Он рассказал мне о Греции, в которой я не бывала. Он утверждал обратное, однако я не понимала смысл его слов. Рассказал о своей прошлой жизни: на судах, на улицах и пришедшей в итоге удаче. Ему было 45 лет. Расспрашивал о моей жизни, об отце, которого, как он догадался, не было, о вдовстве.

А потом спросил, не хочу ли я есть. И чтобы продлить этот момент как можно дольше, я ответила утвердительно.

– Я совершенно не знаю Париж. Куда пойдем? – спросил он с детской непосредственностью.

– Не знаю… Есть один ресторан недалеко от площади Бастилии, мне не нравится слишком яркий свет, – ответила я.

– Запомню. Пойдем.

Поскольку старый лифт поднимался медленно, мы спустились по лестнице. Оказавшись на улице, он взмахом руки остановил такси, и мы сели в машину, смеясь. Даже не знаю почему.

Говорили и говорили. Обогащали друг друга словами и мыслями. Его ум и интеллект поражали меня. Но, что более странно, мне казалось, будто мой собственный разум тоже пробуждается с каждым его словом. Я обнаружила в себе талант оратора, склонность к философствованию, чего раньше не замечала. Меня изумляла уместность и глубина моих ответов, я никогда не чувствовала себя такой проницательной и сообразительной. Чем больше проходило часов, тем сильнее действовала магия. Какое невероятно счастье, когда тебя понимают с первого слова и ты понимаешь другого так легко и естественно. Все, от расположения камней на булыжной мостовой до теорий Паскаля, – все это понималось нами на инстинктивном уровне.

Мы добрались до ресторана. Ужинали, сидя рядом в полутьме.

Мимо прошел пожилой мужчина с охапкой белых роз. Он купил розу и подарил мне. Храню до сих пор.

– Я дам тебе свой номер телефона, – сказал он, доставая перьевую ручку.

Протянул мне маленькую бумажку. Я оторвала пустую половинку, записала на ней свой и отдала ему.

– Ты смотришь так, будто влюблена в меня, – произнес он.

– Как ты хочешь, чтобы я на тебя смотрела?

– Именно так.

Он наклонился и поцеловал меня. Его губы едва коснулись моих, буквально на мгновение. От этого невесомого, но такого яркого сближения у меня бешено закружилась голова. И мы встали».

Морщины на ее лице разгладились. Блеск лучезарных глаз говорил о том вечере больше, чем любые слова.

11

Поле возможностей

Душа потерянная,

Души половина,

Душа призванная…

«Мы шагали сквозь ночь, я больше не проронила ни слова. Он шел рядом. Я держала в руках белую розу как материальное доказательство его присутствия. Он сказал: “Убывающая луна – это хороший знак”. Я не ответила. У меня перехватывало дыхание при каждом шаге, а сердце учащенно билось с каждым его вдохом. Мы шли дальше, он шел за мной, ко мне. Мне было нужно одно: чтобы он не прекращал идти, дышать им, прикасаться к нему, чтобы он не оказался сном. Я боялась, что это видение рассеется от одного моего взгляда или слова… Поэтому шла молча. Он здесь, он рядом, наконец-то.

Я толкнула дверь подъезда, мы поднялись по лестнице. Открыла дверь квартиры. Он был там, позади меня. Вошел. Я не зажгла свет и в полной темноте почувствовала его руки на своем животе, его дыхание на своей шее.

Затем он снял свои “жокейские” ботинки, тяжелые черные ботинки. Наклонил кудрявую голову, посмотрел на меня и, не говоря ни слова, ушел в ванную. В душе зажурчала вода, и я представила, как его взгляд скользил по моим пузырькам и флаконам духов, пока он раздевался. Какое неожиданное счастье знать, что его глаза смотрят на то же, что и мои каждое утро. Я думала, как они задерживаются на этикетках, закрываются под струями теплой воды. И его тело, обнаженное, сейчас там, где мое собственное обнаженное тело стоит каждый день…

Я была так взбудоражена, что не могла пошевелиться. Потом пошла в свою комнату, включила прикроватный светильник и тоже разделась. Скользнула под одеяло, слушая журчание воды совсем рядом. Я подумала: неужели это правда, это происходит на самом деле, здесь и сейчас? Шум воды стих, и он вышел из душа с полотенцем на бедрах. Выключил свет. Мы погрузились в темноту.

Я почувствовала, как он подошел к кровати и лег рядом со мной. Обнял меня. И вот наконец, наконец-то я смогла запустить пальцы в его темные кудри, дышать им, дышать так глубоко, прикоснуться к ласкающим меня рукам, поцеловать его лицо, его глаза. Он провел рукой по моим светлым волосам, сплел свои пальцы с моими. Я чувствовала губами его губы, язык и снова его дыхание на моей шее. Его запах, такой знакомый, такой яркий. Его тело словно смычок, мое будто скрипка, и мы исполняли самую восхитительную на свете музыку. Снова и снова тонуть пальцами в его волосах. Дышать его телом, чувствовать прикосновения рук, искать их, находить, целовать, ощущать его губы на моей груди, бедрах. А потом наши тела превратились в бесполезные, слившееся воедино куски плоти. Из глубины души воспарило удовольствие, на смену которому пришло не поддающееся описанию наслаждение, ощущение неслыханной легкости. Мне казалось, я парю над простынями, а тело перестало существовать. Мы не занимались любовью, просто были сама любовь. Всю ночь напролет мы тонули в пьянящем дурмане друг друга. Мы не сомкнули глаз».

– Вы не поняли, правда?

От каждого слова у меня перехватывало дыхание. Я представляла ее моложе, стройнее, не видела ничего, кроме двух тел, их обнаженных тел, а она вдруг заговорила о чем-то совершенно другом.

– Эта ночь была самой прекрасной в моей жизни. Я подарила ему свою душу, выплеснула на него с кончиков пальцев всю накопившуюся во мне любовь. Той ночью он взял не мое тело, понимаете, а мою душу, хотя она и так давно принадлежала ему… Вы никогда не любили всей душой, правда?

У меня не нашлось, что ответить, и по сути, это было подтверждением ее слов. Я любила мужа, по крайней мере, мне так казалось. О чем и сказала.

– Вы так думаете? – Она улыбнулась. – Мы сейчас говорим не об этом. Занимаясь любовью, вы ищете удовольствия, так ведь? Физического? И если другой человек вам его дарит, вы начинаете испытывать к нему какие-то чувства, я не ошибаюсь?

Она не ошибалась.

– Искомое вами наслаждение не наполняет вас, потому что в нем не участвует душа, ей там нет места. В этом случае удовольствие не более чем приманка. Его никогда не будет достаточно. Можно сколько угодно менять любовников, но вы всегда будете чувствовать пустоту, эту звенящую пустоту и одиночество. Именно одиночество заставляет вас после любовных утех класть голову ему на плечо, чтобы убедить себя в несуществующих чувствах. И вы это понимаете, в глубине души, вы все понимаете, правда?

Я молчала, но да, понимала. Чем больше она говорила, тем понятнее становилось, что глубинная пустота моего существования, так явственно пожиравшая меня сейчас изнутри, на самом деле жила во мне всегда, припорошенная химерами, в существовании которых я силилась себя убедить. Она продолжила:

– Я говорю это не чтобы вас расстроить, поверьте, мне самой эта пустота хорошо знакома. Она существовала до него, и уж тем более после. Просто от всего сердца желаю вам однажды отдаться любви всей душой; это самый прекрасный танец, священный союз, в котором тела перестают существовать.

Я опустила взгляд. А дальше? Я хотела знать! Что было дальше?

«Мы заснули утром, всего на часок. Я проснулась раньше, вырванная из сна жутким предположением. Вдруг он уже ушел? Однако он спал рядом. Встала, приготовила себе кофе. Выпила чашку, потом другую и закурила. В моей голове просто не укладывались произошедшие события, чувства и порывы. Я сидела там, на кухне, совершенно потрясенная. Если бы не его ботинки в коридоре, я бы спросонья ни за что не поверила в его присутствие. Но они чернели совсем рядом со мной вещественным доказательством только что закончившейся ночи.

Я услышала, как он встал и надел брюки. Появился передо мной с голым торсом.

– Ты в порядке? – спросил он. И не дав ответить, добавил: – Я никуда не уйду.

Откуда он знал? Как смог угадать все мои чувства?

Я предложила кофе, он согласился, затем подошел и обнял меня.

По пути в гостиную пробежался по корешкам книг. К моему удивлению, он читал почти все. Мы обменялись мнениями об их содержании, и он попросил вкратце рассказать о тех, с которыми не был знаком. Этот разговор доставил мне много радости, ведь я и представить не могла, что смогу разделить с кем-то интерес к такому интимному занятию, как чтение.

Остановившись у пианино, он констатировал, что я музицирую. Он не успел это договорить, но одного беглого взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он тоже.

Потом предложил прогуляться по набережным.

Мы долго бродили по серым улицам этого воскресенья, заходя то в одно, то в другое кафе. Как же много мы говорили! Беседы были такими разнообразными, такими волшебными. Каждое слово тянуло за собой следующее, малейшая деталь прохожих, зданий, улиц погружала нас в бесконечную диалектику. Впервые в жизни я была не одна, рядом оказался человек, разделявший мой образ мыслей. Это чувство общности было настолько восхитительным, странным и новым, что пьянило.

Ярослав Гашек

Наступило время обеда. Мы зашли в маленький ресторанчик недалеко от Сен-Жермен-де-Пре. Стоило сесть за столик, как на нас навалилась тяжесть. Официанты кружились по маленькому залу, словно стрелки часов, а мы были осью их вращения. Он пристально посмотрел на меня.

– Ночью было так хорошо… – произнесла я с придыханием.

Страшная нога

– Да, – почти печально ответил он, – да. Что теперь будет?

– Мы можем встретиться снова… Или нет… – ответила я, убежденная, что за прошедшие несколько часов и так получила бесценный дар, не смея надеяться на большее.

– Поле возможностей действительно широко. – Пауза. – Но мы еще увидимся, правда?

– Да.

Первоклассник Балушка был добросовестный мальчик.

– Да, но когда? – спросил он.

– В следующую субботу? – ответила я и сама себе удивилась.

Еще за день до исповеди он каллиграфически зафиксировал все свои грехи на листке бумаги, вырванном из тетради соседа. Наутро после урока арифметики он дополнил этот реестр записью: «Списал задачу у соседа».

Однако я была взбудоражена и прекрасно понимала: этих нескольких дней без него будет недостаточно, чтобы справиться с переполнявшими эмоциями.

Ученик Балушка доверчиво относился к проповедям законоучителя о том, что обман учителей есть один из самых страшных грехов, близкий по своей низости к смертному.

Он кивнул, сказал, что позвонит, назначит место следующей встречи, и ему пора ехать на другой конец Парижа, чтобы играть джаз с группой единомышленников. Нам обоим пора идти.

Когда мы ждали такси на станции «Одеон», он обнял меня и поцеловал. Картинка в моих глазах так бешено закружилась, что все смешалось в них, словно краски, на которые плеснули растворителем. Серый цвет крыш смешался с черным – асфальта, синим – крыльев голубей, красным цветом машины, остановившейся на светофоре. Мне показалось, я вот-вот упаду в обморок, поэтому закрыла глаза, сердце бешено забилось.

— Ибо, — сказал ксендз на последнем уроке закона божьего, — за каждый грех полагается особая мука в аду. Один час пребывания там ужаснее, чем сто лет самых страшных мучений на земле. Посему покайтесь в своих грехах, дети мои, не списывайте друг с друга, не подсказывайте и не обманывайте учителей. И в судный день будете вместе с благословенными.

Когда снова их открыла, он как-то странно смотрел на меня.

Недавно учитель математики сказал ксендзу:

Мы сели в такси. Он хотел подвезти меня домой.

Мы больше не разговаривали. Грядущая разлука уже засасывала меня в омут невыносимых мучений. Машина остановилась, он обнял меня за шею и прильнул губами к моему уху. Голосом, более низким, чем обычно, шептал мне слова на незнакомом языке, звуки которого напомнили какой-то древний диалект. Казалось, он произносил их в определенном порядке, как заклинание. Я не могу вспомнить их точно, но эти несколько слов до сих пор звучат в моей голове.

— Прошу вас, коллега, на ближайшем уроке внушите первоклассникам не обманывать меня. Эти сорванцы так наловчились списывать друг у друга, что у всего класса то отличные работы, то совершенно одинаковые ошибки.

Я вышла из такси, наши взгляды встретились, и он исчез.

Я вернулась домой в 16 часов. Это были самые невероятные, самые немыслимые двадцать четыре часа моей жизни. На диване лежала его бежевая шляпа, которую он снял, когда вошел.

Ксендз добросовестно взялся за дело и разъяснил первоклассникам, что на страшном суде обман терпим не будет. На земле списывание карается плохими отметками и снижением балла за поведение, а на том свете муками без конца. Кто списывает, должен исповедаться и больше не грешить.

Я наклонилась и взяла ее в руки. Почувствовала его запах, вдыхая который наконец смогла выплеснуть все накопившиеся и сдерживаемые до сих пор эмоции.

Два часа кряду я плакала, держа в руках эту шляпу. Плакала от радости, что встретила того, кого всегда ждала и в чье существование даже не верила. Плакала от невероятной красоты, красоты того, как люди находят друг друга, соединяются и становятся единым целым. Плакала от жизненной мудрости, позволяющей распознать нечто уникальное и сокровенное. Плакала от переполняющей меня силы, силы чувств, жизни, судьбы.

Потому-то Балушка и записал в свой реестрик: «Списал задачу у соседа». В десять часов он зарегистрировал новый грех: «Я член тайного общества „Страшная нога“».

Однако слезы лились и от единственно важного вопроса, который нестерпимо мучил и вел к смерти. Вопроса, ответ на который можно искать всю оставшуюся жизнь:

А что дальше?»

Исповедываться, так уж во всем! Очистить хорошенько душу от грехов, получить прощение, а потом можно грешить снова. Участие в таинственной «Страшной ноге» выгодное дело.

12

«Страшная нога» была действительно жутким обществом. Маффия не может сравниться с ней. Грозные союзы китайских тай-пингов не годятся «Страшной ноге» в подметки, ибо «Страшная нога» — это союз школьников против учителей.

Встреча

Шум дождя и шагов

Все лучшие ученики в классе состояли членами «Страшной ноги». Это были любимцы учителей, им доверялась доставка тетрадей с письменными работами на дом к учителю. На уроках мальчики списывали и подсказывали друг другу, а когда несли тетради учителю, брали с собой карманную чернильницу и перо и, укрывшись в парадной, исправляли ошибки. «Страшная нога» простирала свою таинственную и грозную сеть над латынью, родным языком, историей, естествознанием и арифметикой. Ее участником был даже сын учителя латыни. В блокноте своего папаши он потихоньку подчищал минусы и плохие баллы около фамилий своих товарищей.

Их приход и уход

Бесконечный круговорот

На перемене участники тайного общества «Страшная нога» сошлись во дворе, и председатель Каганек, сын учителя латыни, оповестил всех, что после занятий они соберутся на валу, чтобы решить вопрос о сегодняшней исповеди.

«Следующей ночью я почти не спала, проснулась от такого же приступа страха, что и вчера. Казалось, мир вокруг не тот, что прежде, отныне я смотрела на него под кардинально другим углом. У меня развилась какая-то сверхчувствительность к предметам, свету, звукам и всему остальному. Все вокруг стало удивительным, и каждая деталь восхищала.

— Будем приносить клятву на коране, — предупредил Каганек.

Сердце буквально выпрыгивало из груди через равные промежутки времени. Я пошла в кафе, зная, что его там нет, но это единственный способ быть ближе к нему, и несмотря ни на что, я решила не отказывать себе в этой возможности. При этом было непросто связать долгие месяцы ожидания и последние несколько часов моей жизни. Сидя там на обычном месте, я силилась принять тот факт, что мой невероятный незнакомец больше таковым не является, мы были близки, и даже больше.

Ни в этот, ни в последующие дни я не могла нормально работать. Только о нем и думала, он заполнил собой всю меня. Даже простой диалог с окружающими давался невероятным усилием воли, поскольку каждое сказанное слово отвлекало меня от греющих душу мыслей. Все вокруг озарилось невиданным светом: мир, человечество, я среди людей, объединяющая нас всех любовь, вообще все, что звалось любовью на этой земле.

«Страшная нога» был союз магометанский.

Это лишь первая пробоина. Тонюсенькая, но даже через нее прорвался невероятно мощный поток… Сейчас объясню.

* * *

Беспокойство накрыло через два дня. В среду я начала ждать звонка. Бегом бежала домой с работы, на которой только и могла что буравить взглядом потолок или стену напротив, и садилась перед телефоном. Целый вечер среды прошел в ожидании звонка, но напрасно. На следующий день беспокойство переросло в тревогу. Настолько сильную, что мой остекленевший взгляд привлек внимание главного редактора, и он вызвал меня в кабинет. Пришлось врать о врачах и ужасных подозрениях на серьезное заболевание. Я звучала убедительно, ведь мои страдания действительно казались невыносимыми. Эта ложь дала мне небольшую передышку.

Я ушла из редакции пораньше и побрела домой. Очень надеялась, что встречу его по дороге, случайно или нет. Каждая минута оборачивалась тяжким грузом разочарования. Когда вечером зазвонил телефон, я лихорадочно схватила трубку, но услышала в ней голос подруги – она звонила поболтать. Сославшись на сильную мигрень, я поспешно прервала разговор, чтобы не занимать линию. Да и рассказать о том, что пережила, было невозможно: никаких слов не хватит описать эти безумные чувства.

После школы мальчики встретились в условленном месте. Каганек принес турецкий пиастр, стянув его дома из отцовской коллекции. Арабские буквы на пиастре должны были заменять коран.

Увязшие в болоте ожидания часы текли очень медленно. После бесконечных препираний с собой я решила позвонить сама. Много раз поднимала и вешала трубку, прежде чем набрать номер. Однако на другом конце провода сообщили, что номер абонента не обслуживается. Но я же так аккуратно набирала, что просто не могла ошибиться. Я знала его наизусть. Набрала еще раз. Автоматический голос повторил то же самое. Он сбежал. Эта новость меня добила окончательно. Заснула я лишь глубокой ночью, перебрав кучу сценариев, как его снова увидеть, как избежать встречи, как о нем забыть.

— Скажи свое слово, Сиди, — произнес Волгар. Он увлекался восточными романами.