– А дом Луиш говорит по-английски? Если нет, лорду Кромвелю придется стоять на коленях рядом с брачным ложем и переводить.

– Я не знаю португальского, так что придется им обойтись, – говорит он. – А леди Мария всегда забирает свой выигрыш?

– Всегда, – говорит Нэн. – И она такая азартная! Как-то в игре в шары поставила на кон свой завтрак.

Маленькая женщина говорит:

– Надеюсь, посол не привез ей засахаренные фрукты. У нее зубы болят. – Показывает свои. – А я так орехи могу разгрызать.

Великие люди входят под звук хихиканья. За новым послом, доном Диего де Мендосой, идет Шапюи, за Шапюи – его фламандский телохранитель. Дон Диего из тех, кому нужно много свободного места. Шапюи суетится, отступает в сторону, чтобы новый посол мог покрасоваться плюмажем и черным бархатом. Мендоса почтительно несет в руках письмо, перевязанное черной лентой. На письме – печать с двуглавым орлом.

– Лорд Кремюэль, – говорит посол, – я о вас наслышан.

– А у меня, – любезно отвечает он, – такое чувство, будто я с вами знаком. Вы ведь, наверное, родственник тому Мендосе, что был послом во времена кардинала.

– Имею честь.

– Кардинал его запер.

– Нарушение всех принятых законов дипломатии, – говорит Мендоса. В голосе такой холод, что мог бы выморозить виноградник. – Я не знал, что вы были тогда при дворе.

– Я и не был. Поскольку я был кардинальским слугой, я унаследовал его заботы.

– Но не его методы, – поспешно добавляет Шапюи.

Заметно, что Эсташ стремится к успеху этой встречи.

– У вас много общего, господа. Дон Диего бывал в Италии. В университетах Падуи и Болоньи.

– Вы там бывали, Кремюэль? – спрашивает Мендоса.

– Да, но не в университете.

– Дон Диего знает арабский, – сообщает Шапюи.

Он сразу навостряет уши:

– Много ли надо времени, чтобы его выучить?

– Да, – отвечает дон Диего. – Годы и годы.

Он спрашивает:

– Привезли ли вы миледи портрет дома Луиша?

– Только это. – Посол демонстрирует письмо.

– Я думал, возможно, у вас с собой его миниатюрный портрет, который вы носите у сердца.

Что-то у дона Диего с собой точно есть, о чем он и на миг не забывает, как невозможно забыть о каленом железе под рубашкой. Без сомнения, это второе письмо, возможно шифрованное.

– Разумеется, есть подарки. Их везут на муле, – говорит Мендоса.

– Потому что они большие, – добавляет Шапюи.

– Это хорошо. Леди Мария любит все дорогое. Потому-то отец и взял ее ко двору. Слишком накладно было содержать ее отдельно. Каждую неделю она снова просит денег.

– Она щедра при своих скудных средствах, – говорит Шапюи. – Творит дела милосердия.

– Полагаю, она живет, как пристало принцессе? – спрашивает дон Диего. – Вы же не ждете от нее иного?

– Обычно, – замечает Шапюи, – если вы именуете ее правильным титулом, лорд Кремюэль наступает вам на ногу. Ее называют просто именем, Мария. Но смотрите-ка, когда ее предлагают как невесту, мы называем ее принцессой, и внезапно… – он ухмыляется, – Кремюэль совершенно не против.

Открывается дверь, выходит капеллан Марии, беседуя с ее врачом, испанцем.

Капеллану он говорит:

– Добрый день, отец Болдуин. Как миледи?

С доктором здоровается на лучшем своем кастильском – утритесь, Мендоса.

– Я дам вам четверть часа, посол, затем, к сожалению, вынужден буду вас прервать.

Шапюи возмущен:

– Они не успеют даже помолиться вместе.

– О, они будут молиться? – Он улыбается.

Церемониймейстер Додд проводит Мендосу в комнату приемов.

– При ней есть ее фрейлины? – спрашивает Нэн Зуш, и обе дамы, обменявшись взглядами, проскальзывают вслед за послом.

Дверь закрывается.

Шапюи что-то бормочет себе под нос. Кажется: «Безнадежно».

– Что вы сказали, посол? – спрашивает он.

– Думаю, эти дамы, что сейчас ворвались к леди Марии, ваши приятельницы.

Мэри Маунтигл – дочь Брэндона от одного из его многочисленных прежних браков, и да, насчет приятельниц Шапюи не очень отклонился от истины. Нэн Зуш – в ту пору Нэн Гейнсфорд – сообщила ему сведения, пригодившиеся против Анны Болейн.

– Как королева? – любопытствует Шапюи. – Король, наверное, очень тревожится.

– Она не дает оснований для тревоги.

– И тем не менее. Учитывая его прошлые утраты. Говорят, Эдвард Сеймур уверен, что родится принц, и его всего распирает, словно дрожжевой хлеб. Конечно, если будет мальчик, братья Сеймуры возвысятся и могут потеснить вас.

Он не может представить Томаса Сеймура в должности хранителя малой королевской печати.

– Мне следует этого опасаться, да?

– Однако я уверен, они будут осторожны, памятуя, как вы поступили с братом другой королевы. Я бы на их месте сбежал в Вулфхолл и затаился, чтобы про меня забыли. – Шапюи хихикает. – Им надо податься в пастухи или что-нибудь в таком роде.

Он говорит:

– Дон Диего не слишком любезен. Мне казалось, это обязанность посла?

– Он брезглив, – признает Шапюи.

Он смеется. Молчание. Голоса из-за закрытой двери такие тихие, что ничего не разобрать. Шапюи говорит:

– Вы очень полагаетесь на мастера Зовите-меня.

– Да, он становится значительным.

– Он вскрывает ваши письма.

– Кто-то должен их вскрывать. В одиночку со всеми не справиться.

– Он был человеком Гардинера, – говорит Шапюи.

– Гардинер остается во Франции.

– А служат тому, кто ближе, – говорит Шапюи. – Понятно.

Он оглядывается через плечо:

– Хотите полслова? Умному достаточно.

Посол подходит ближе.

– Аск вас изобличил.

– Что?

– На допросе. И у нас есть ваши письма лорду Дарси. За три года.

– Протестую, – быстро говорит Шапюи.

– Вы утверждаете, что они поддельные?

– Я ничего не утверждаю. Я вообще о них не говорю.

– Я знаю, что происходит, Эсташ. Вы приходите ко мне, ужинаете, говорите мне, мир. Идете домой, зажигаете свечу и пишете своему государю, война. – Пауза. – Ваше счастье, что я добрее кардинала и не стану вас запирать. – Он указывает на закрытую дверь. – По-моему, десять минут прошло.

Сказано – сделано: он открывает дверь ногой, словно пьяный конюх. Грегори и посол входят следом за ним. Входя, они слышат вопль. Большой зеленый попугай раскачивается на жердочке. Когда они резко поворачиваются к птице, та разражается хохотом.

– Это подарок, – говорит Мария. – Приношу извинения.

– Он говорящий?

– Боюсь, что да.

Он отметил, что Мария не предложила дону Диего сесть. Посол выпячивает грудь:

– Милорд, выйдите, мы не закончили.

Попугай раскачивается и кричит – звук словно скрип несмазанного колеса.

Он говорит:

– Я пришел напомнить, что у вас срочные дела.

Испанец уже почти открыл рот, но тут Шапюи прочищает горло. Момент уходит.

Дон Диего говорит:

– Мадам, мы вынуждены расстаться до другого раза.

– Нет, не преклоняйте колени, – говорит Мария послу. – Поспешите, лорд – хранитель печати держит для вас дверь. – Она протягивает руку для поцелуя. – Благодарю вас за добрый совет.

Он уступает Грегори обязанность держать дверь и делает шаг в комнату. Посол выходит с недовольной миной, Шапюи, выскакивая следом, корчит смешную рожу. Он закрывает дверь. Попугай по-прежнему верещит.

– Не любит испанцев, – говорит он.

– Вы тоже, – отвечает Мария.

Он подходит к птице и видит, что та прикована к жердочке золотой цепочкой. Попугай переступает лапками и угрожающе вскидывает крылья.

– У меня в детстве была сорока. Я сам ее поймал.

Мария говорит:

– Не могу вообразить вас ребенком.

Он думает, я тоже не могу. Не могу себя вообразить.

– Я думал, научу ее говорить. Но она улетела при первой возможности.

Правда, прежде сказала: «Уолтер – подлец».

Он поворачивается к Марии:

– Так что тут было?

Ей не хочется рассказывать.

– Он спросил, была ли я искренна.

– Вообще? Или в чем-то конкретном?

– Вы прекрасно знаете. – Мария вспыхивает, будто кто-то поддувает ее мехами. Однако в следующий миг она покорно опускает глаза, сникает, голос вновь становится монотонным. – Он спросил, была ли я искренна, когда признала, что мой отец – глава церкви и они с моей матушкой не были по-настоящему женаты. Я сказала, да. Я сказала, что последовала совету моего дяди-императора, переданному мне послом Шапюи. Я сказала ему, что вы, Кромвель, действовали как мой друг. И если он не поверил, я не виновата.

Он говорит:

– А вы упомянули, что писали папе, взяли свои слова назад и просили об отпущении грехов?

Она испуганно поднимает глаза.

– Не важно, – говорит он. – Это еще один случай, когда я оставил ваш проступок без последствий. Я упоминаю о нем лишь в качестве предостережения.

Ее голос дрожит от испуга.

– Чего вы хотите?

– Хочу? Миледи, я хочу одного: чтобы вы обо мне молились.

– Я молюсь, – говорит Мария. – Но знаете, что я обнаружила? Власть короля огромна, однако у него нет власти узнать меня, только то, что я говорю и делаю.

Попугай склоняет голову набок, как будто прислушивается.

Он говорит:

– Прежнему Мендосе не позволяли оставаться наедине с госпожой вашей матушкой. Ради ее безопасности.

– Полагаю, скорее для безопасности страны.

– Все наши усилия только для этого. Без королевских законов мы были бы в лесу с дикими зверями. Или в океане с Левиафаном.

Он отходит чуть подальше. Зуш и Маунтигл скользят к стене; могли бы вплестись в шпалеры – вплелись бы. Попугай поворачивает голову и следит за ним взглядом.

– Полагаю, посол обещал вывезти вас отсюда.

Мария смотрит на свои ноги, как будто они куда-то собрались без ее ведома.

– Если не обещал, то пообещает. Он думает, мы насильно выдадим вас замуж во Францию.

– Я надеюсь, господин мой отец так со мной не поступит.

– У меня самого такого намерения нет. Я не могу дать гарантий, воля короля превыше всего, но вам лучше положиться на мои усилия, чем лезть в ночи по веревочной лестнице и пускаться по морю в решете.

Она отворачивается.

– Дайте мне письмо, – говорит он. – Письмо посла.

Она берет со стола пухлый пакет с лентой и протягивает ему. Печать сломана.

– Быть может, вы желаете его прочесть и затем передать королю?

– Другое письмо, – говорит он.

Мария колеблется, но лишь мгновение. Молча, не глядя ему в лицо, вынимает письмо из книги и протягивает. Оно без печати. Но прочитать его она не успела.

– Что у вас за книга?

Он переворачивает и смотрит. Это Травник. На фронтисписе дикарь и дикарка, оба покрытые густой шерстью, держат щит с инициалами печатника.

– У меня такой есть. Книга издана десять лет назад, ей не помешали бы поправки. – Он листает страницы, смотрит гравюры. – Но скоро у нас будет другое чтение. Архиепископ Кранмер отправляет мне новый перевод Писания.

– Еще один? – вяло спрашивает она. – Это, должно быть, третий за нынешний год.

– Кранмер говорит, он правильнее предыдущих, и уверен, что господин ваш отец разрешит его печатать.

– Я не против Писания. Не думайте так.

– Я велю прислать вам книгу из первого тиража. Вам стоит изучить заповеди. Чти отца. Поскольку мать скончалась.

Екатерина, прости ее Господи. Екатерина, которую Бог упокоил. Екатерина, которая не могла доносить детей до срока, однако выродила это жалкое существо, что сидит, опустив распухшее от зубной боли лицо, не поднимая на него тусклых глаз.

Он думает про ее испанскую бабку в сверкающей кирасе, зерцало участи неверных. Изабелла выезжает на поле; Андалузия трепещет.



В канун Троицына дня, после так долго откладываемого плавания, шотландский король сходит на родной берег. У молодой жены-француженки лицо такое, будто ее всю дорогу выворачивало наизнанку. Свидетели рассказали, что она упала на колени, нагребла в ладони литской земли и поцеловала.

В Тауэр заключили некоего Уильяма Даливела, последователя Мерлина и короля Якова. Он распространял пророчество, что шотландский король придет, изгонит Тюдоров и будет править двумя королевствами. Еще он утверждал, что видел ангела.

В прежние времена его бы сочли счастливцем, но в наши дни Даливела вздернули на дыбу.

Корнуольцы просят вернуть им святых, разжалованных по недавним постановлениям. Без праздников верующие оторваны от календаря, дрейфуют в океане одинаковых дней. Он думает, что просьбу можно удовлетворить: это древние, малопочитаемые святые, деревяшки с облупившейся краской и бесформенные каменные столбы, не досадившие королю ни словом, ни делом. Не то что всякие Бекеты, чьи гробницы распирает от рубинов, гранатов и карбункулов, словно их кровь пузырится из-под земли.



Июнь, второй сеанс.

– Король будет стоять на этом ковре, – постановляет Ганс.

Слуги раскатывают ковер перед их ногами – его башмаками кордовской кожи, изящными красными башмаками мастера Ризли, почтенной обувью лорда Одли и сэра Уильяма Фицуильяма. Ковер из числа кардинальских; он, лорд Кромвель, наклоняется развернуть угол.

– Что, все они? – спрашивает лорд-канцлер. – Вместе на этом ковре? Король, королева и его августейшие родители?

Ганс награждает его убийственным взглядом:

– Отца я помещу за ним. Августейшую матушку – за нынешней королевой.

Он спрашивает:

– Какими вы напишете старых короля и королеву? В каком возрасте?

– В вечности у них нет возраста.

– Полагаю, есть другие портреты, которыми вы сможете руководствоваться.

– Разве мы не создали вам галерею? – спрашивает Ганс. – Целую комнату утраченного.

Да, но это больше похоже на игру, думает он, игру в королей, их лица – подсказки. Никто не может сказать, что они выглядели так или не так. Слишком давно они жили и умерли.

Ганс начинает шагами размечать сцену. Отец здесь, ближе к центру, но на переднем плане Генрих. Между двумя родителями я помещу колонну, говорит мастер Гольбейн, либо мраморный постамент…

– Вроде алтаря? – предлагает лорд Одли.

– Он захочет, чтобы там были слова, Ганс. Восхваляющие его.

– Слова пусть придумает лорд Кромвель.

– Мастер Ризли, – говорит он, – запишете для памяти?

Однако Зовите-меня уже набрасывает варианты.

Входит король, и все поворачиваются в его сторону. Ему надо пройти через всю галерею, и его словно немного шатает, как будто пол под ногами мягкий.

Фиц что-то шепчет. Он на него шикает.

– А, Кромвель, – говорит Генрих. – Лорд-канцлер. До меня дошел слух, что Франциск умер.

– Боюсь, слух неверный, – говорит он.

Лицо у короля бледное, одутловатое. Он не решается спросить, мучает ли того нога. Генриху не понравится, что низшие, такие как Ганс, услышат вопрос, а тем более ответ.

– Сегодня тут света побольше, – говорит король. – Норфолк мне написал, что в Йоркшире каждое утро заморозки. А у нас розы цветут!

Зовите-меня говорит:

– Где Норфолк, там всегда заморозки.

Генрих улыбается:

– Зефиры его не овевают. А молодой Суррей, он пишет, страдает от упадка духа. Сам я всегда считал, что действия прогоняют меланхолию, и уж вроде бы Говардам есть чем себя занять…

– Герцогу лучше остаться в Йоркшире, – говорит Фицуильям. – Северяне принимают его лучше, чем кого-либо другого.

Томас Говард говорит, что еще одна зима его убьет. Однако до сентября ему придется потерпеть. Не хочет же он оказаться в Лондоне в разгар чумы? На прошлой неделе похоронили сто двадцать человек.

– А что слышно про Гарри Перси? – Король задумчиво чешет нос; он ждет, когда графский титул Перси вернется короне. – Пошлите молодого Сэдлера глянуть, как он там умирает.

Ризли всем видом беззвучно возмущается: не его, ваше величество, отправьте меня!

– Если только вы сами не хотите его навестить, милорд хранитель печати? Впрочем, граф боится вас с давних времен, не хочу обвинений, будто вы напугали его до смерти.

– Я не делал графу ничего дурного, – говорит он.

Перед глазами возникает картинка: Зовите-меня у смертного одра, снимает верхнее платье, засучивает рукава, берет подушку…

Король зовет:

– Ганс, где вы? Мы готовы. Сегодня надо закончить наброски, иначе вам придется за мной гоняться. Я не стану мешкать в Уайтхолле, когда могу быть на охоте…

Король говорит весело, будто старается подбодрить себя и художника. Ганс насвистывает сквозь зубы и перебирает листы. Собранные вместе, они покроют всю стену. Советники отступают, освобождая место. Фиц бормочет:

– Что с ним сегодня? Что-то случилось.

Он думает: это началось в прошлом октябре, просто накапливалось, так что мы заметили только сейчас. Мятежники подкосили Генриха, и он уже никогда не будет прежним. Король стоит один на турецком ковре, попирая ногами синие звезды. Говорит громко, словно хочет втянуть их в свои планы:

– Этим летом вы будете охотиться со мной, милорд Кромвель. – И вдруг начинает заваливаться.

Он успевает метнуться вперед и ухватить короля за плечи. Фиц в полушаге от него. «Стул королю!» – кричит Одли. Далекие взволнованные возгласы – как быстро разлетаются новости! – затем топот ног, вбегают слуги и придворные. «Прочь!» – Фиц размахивает руками и орет, словно на поле боя. Ризли аккуратно вдвигает табурет монарху под колени. Они бережно усаживают болящего. Тот сидит, раскрыв рот, лицо кривится, будто вот-вот заплачет. Они с Одли поддерживают короля с двух сторон. Лицо у Генриха блестит от пота. Он вынимает носовой платок. Они обступают короля, загораживая его от остальных.

– Вам больно, сэр? – спрашивает Одли. – Где болит?

– Дайте мне дышать, – говорит король.

Они пятятся. Генрих хватает его за рукав. Вытирает платком лицо.

– Милорд, это не первый раз, когда нас шатает. Нам в ноги попал гумор. Слабость. Нет, доктора знают не больше нашего. Но это обязательно пройдет.

Короля трясет от тихой ярости на себя.

– Отошлите всех. Скажите Гансу, пусть придет завтра. Скажите всем, это просто… нет, не говорите ничего. Пусть уйдут.

Он думает, король совсем плох. Выпрямляется, однако Генрих по-прежнему держит его за рукав.

– Кромвель, что, если это девочка?

У него падает сердце.

– Тогда следом родятся мальчики.

Король отпускает его рукав. Жалобно спрашивает:

– Где Фиц? Мне нужен Фиц, отошлите всех остальных прочь.

Он оборачивается. Никто не смеет подойти.

– Идемте, – говорит он.

Одли пристраивается рядом, Ризли наступает им на пятки. До самого конца галереи все молчат. Одли бросает взгляд через плечо:

– Надо сохранить это в тайне.

Мастер Ризли говорит:

– Конечно, милорд.

– Не удастся, – говорит он.

Художник отошел вместе с ними.

– Мастер Гольбейн? Дайте ваши рисунки. Лицо короля. Покажите мне.

Ганс свистит подмастерью, тот перебирает листы с королевским лицом, находит вариант, который художник готов показать. Он, Кромвель, прикладывает большой палец к королевскому лбу, словно совершает миропомазание:

– Поверните голову. К нам. Пусть он на нас смотрит.

– Боже Всемогущий, – говорит Ганс, – это будет жутко. Развернуть торс и все остальное?

Мрачное лицо и мощные плечи. Жирные бока, подложенный гульфик. Ноги точно столпы, удерживающие земной шар. Эти колени не подогнутся, эти стопы не уклонятся с верного пути.



В июле с севера приезжает лорд Латимер и бесконечно изводит всех жалобами на то, как пострадал от Паломников; он предпочел бы вовсе не видеть Йоркшира, но знает, что должен будет вернуться туда по королевским делам, однако в остальное время предпочтет жить в своем Першорском имении; и то же самое говорит его жена Кейт.

Лорд Латимер не может понять, отчего молодые люди прячут ухмылки. Что смешного в его жене Кейт?

Из Шотландии сообщают, что принцесса Мадлен умерла. Ее торжественный въезд в Эдинбург так и не состоялся. Знамена сворачивают, украшения улиц разбирают, серебряные трубы прячут в футляры.

Генрих говорит:

– Наверняка Яков снова будет сватать француженку, но вряд ли Франциск отдаст ему младшую дочь, везти в холодную Шотландию. Есть герцогиня Вандомская. Правда, Яков ее однажды отверг, так что ее родные, наверное, оскорбились.

– Умер герцог де Лонгвиль, – говорит он. – Говорят, его вдова очень красивая, замужем была всего три года, тем не менее у нее уже сын и еще один младенец под сердцем. Яков будет свататься к ней.

Однако неизвестно, думает он, удастся ли сватовство. Родня Марии де Гиз настолько высокомерна, что, возможно, и не знает, где эта Шотландия. Так или иначе, Яков будет какое-то время соблюдать траур. К принцессе Мадлен прилагался пенсион, тридцать тысяч франков в год. За покойницу их платить не будут.

Мадлен не дожила месяца до семнадцати лет. Надо отдать французам справедливость, они советовали Якову выбрать невесту покрепче.



Погожим вечером он гуляет с леди Отред по личному саду королевы. Бесс идет с ним под руку.

– Так когда свадьба? – спрашивает она.

– Как только пожелаете. Но, – он поворачивается и смотрит ей в лицо, – вы этого хотите?

– О да. – Она поднимает на него ласковый взор. – Понимаю, некоторые подумали бы…

– Конечно, брак будет не совсем равный, я обсуждал это с вашими братьями, ничего не утаивая.

– Что ж, меня тоже нельзя назвать неопытной девицей. Я вдова.

Он не совсем понимает, к чему она это говорит, но с какой стати ему понимать молодых женщин?

– Миледи, позвольте спросить… дело, быть может, слишком личное…

– Каким бы оно ни было, послушание велит мне вам ответить.

– В таком случае… я хотел бы знать, вы до сих пор оплакиваете мужа?

Она говорит:

– Я не жаловалась на Отреда. Он был добрым мужем, я сожалею о его кончине. Однако вы не сочтете меня бессердечной, если я скажу, что могла бы быть счастливой с непохожим на него человеком. – Леди Отред с жаром поднимает к нему лицо; он чувствует, что она изо всех сил старается ему угодить. – И я вполне готова проверить.

– Когда умерла моя жена, – говорит он, – я о ней тосковал безмерно. При том, какой была моя тогдашняя жизнь… вечные разъезды по стране, в Антверпен несколько раз за год, вечерами допоздна у кардинала, на обедах в гильдиях, на заседаниях в Грейз-инн… иногда я возвращался домой, а она говорила: «Я Лиззи Кромвель, вы не видали моего мужа?»

– Лиззи, – повторяет она. – Хорошо, что я теперь Бесс. Со всеми Элизабет так: как ни назови, мы отзываемся.

Он улыбается:

– Я вас не спутаю.

– Мы с Джейн догадывались, что вы очень любили свою жену, поскольку так и не женились снова. Джейн говорит, вы были дружны с Марией Болейн и она бы за вас пошла, если бы вы позвали.

– О, это была просто ее причуда, – говорит он. – Она хотела досадить родным. Позлить дядю Норфолка. И сочла, что я для этого гожусь. У Марии доброе сердце, и, говорят, она стала хорошей женой Стаффорду. Но мне она казалась… прости господи, потасканной.

Бесс встревожена:

– Но вы же не против вдовы?

– Моя первая жена была вдовой.

– Если бы вы женились на Марии Болейн, то породнились бы с королем.

– В некотором смысле.

– Теперь вы тоже с ним породнитесь. Просто большее время спустя.

Он думает, какая она заботливая, какая деликатная. Упомянула старый слух про Марию Болейн, но обошла молчанием более свежий про Марию – дочь короля.

Он останавливается, берет ее руки в свои. Вокруг благоухает сад.

– Давайте не будем говорить о покойниках. Я предпочел бы говорить о вас. Нам надо вас одеть. Заказать шелк и бархат. И, наверное, изумруды?

– Когда Джейн так внезапно возвысилась, я на время уступила ей мою шкатулку с драгоценностями. Теперь, когда я выхожу замуж, она их, наверное, вернет.

– Я поговорю с людьми в Антверпене. Можно действовать через королевского человека, Корнелиуса, но я знаю замечательных ювелиров, и вам будет приятнее носить свое, а не то, что носила ваша сестра.

Она опускает глаза:

– Джейн сказала, что вы умеете быть очень щедры.

– Позвольте мне вам угождать. У меня нет дочерей. Впрочем, это неправда. У меня есть дочь, вы о ней узнаете.

– Ваша антверпенская дочь.

– Но она не носит драгоценностей.

Бесс улыбается, потупившись; сейчас она робеет совсем как ее сестра.

– Милорд, вы можете угождать мне, а я буду угождать вам, однако я едва ли буду вам дочерью.

Он отвечает мягко:

– Я очень надеюсь, что мы с вами будем как отец и дочь.

– Ой, но… – Она кладет руку ему на локоть. – Это будет так? Я не знала. Конечно, как вам угодно, но вы еще не такой уж старик, и я надеялась родить вам детей.

– Мне?

Он потрясен, шокирован. Он, побывавший в Риме! Побывавший, честно говоря, везде.

– Бесс, – говорит он, – нам надо вернуться в дом.

– Зачем?

Эти Сеймуры, думает он, они словно герои древнегреческих легенд. На них падет проклятие. Мы знаем, что старый Джон Сеймур спал с невесткой, но не думает же Бесс, что во всех семьях так?

– Поздно, вы устали, и уже холодно, – говорит он. – И нам не следует оставаться наедине.

– Почему?

– Это может привести к… – Он проводит рукой по лицу. К чему это может привести? – К недоразумениям. Люди могут неправильно понять.

Она говорит:

– Времени всего девятый час, вечер теплый, а я полна сил, как молочница поутру.

– Идемте, – повторяет он.