– Я видела, как он гуляет под ручку с какой-то женщиной, – сказала я.

– Это просто его жена, – сказала сестра. – Их брак на грани краха.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Просто знаю. Кроме того, кто станет прогуливаться под ручку с женой, если брак не на грани краха. Это знак, очень явный знак.

– Зачем же тогда ходить под ручку? – спросила я.

– Не спрашивай меня, так принято, это от отчаяния. Инициируется более слабым партнером, – сказала сестра, – мы это изучали на естествознании. Животные инстинкты.

Тут подошли мама с Крошкой Джеком, и мы принялись смотреть, как последние собаки преодолевают туннель из парусины. Эта чертова Ворсянка снова выиграла, чем вызвала у меня немалое раздражение. Потом собаки и их хозяева потянулись с ринга, за ними последовал мистер Олифант, и сестра его перехватила.

– Мистер Олифант, – закричала она, – позвольте представить мою маму.

И он отклонился от курса.

– Здравствуйте, миссис Вогел, очень рад с вами познакомиться, – сказал мистер Олифант и нежно пожал ее руку.

Волны мягких волос падали на обнаженные плечи мамы, она была такой красивой. Ее большие сонные зеленые глаза выглядели такими необычными. Она с большим отрывом была самой красивой женщиной на выставке, а одурманенность таблетками и расплывчатые узоры на платье, двигавшиеся словно пушистые облачка на летнем небе, только усиливали впечатление.

– Это судья на конкурсе собак, мистер Олифант, – громко и отчетливо произнесла сестра. – Он предложил свою помощь в поисках идеального пони для Лиззи.

– Боже, какой добрый судья, – сказала мама.

Мистер Олифант засмеялся, словно она пошутила, но я не поняла, в чем заключалась шутка.

Итак, мистер Олифант пожал мамину руку, и в целом мама произвела на него несколько гипнотический эффект, мне даже показалось – хотя их встреча продлилась совсем недолго, – что он в нее влюбился, но потом женщина, под ручку с которой я его видела, подошла к нам переваливающейся походкой и потребовала его назад. Я поняла, что имеет в виду сестра. Похоже, их брак и в самом деле на грани краха.

Эта женщина разогнала волшебную атмосферу, навеянную маминой красотой и ее сонной чувственностью, словно плеснули чистящим средством на грязную лестницу.

– Фил, – сказала она, – тебя ждут в палатке жюри.

– Правда? – грустно сказал Фил Олифант.



Мы с сестрой пошли к морским свинкам и хомячкам, а Джек – в палатку, где продавались пироги со свининой, там, по слухам, имелись пироги с секретом, у которых под корочкой прятался слой из чатни, – Джек вычитал об этом в листовке. Вскоре миссис Фринк из магазина «Охота» объявила, что требуется помощь, чтобы поднять пианино на сцену, вот-вот должен был начаться конкурс талантов.

Все повалили к сцене, чтобы занять хорошие места. Шезлонги быстро разобрали, сестра расстелила коврик, мы устроились на нем, Дебби втиснулась между нами. Мама и Крошка Джек с другого края сцены не видели, как мы им машем, и наблюдали за происходящим из-за стола на козлах, на котором громоздились кучи подержанной одежды. Крошка Джек обкусывал тесто с верхушки своего пирога.

Начался конкурс, и две девочки исполнили танец «Гусиный пруд», якобы в стиле «Лебединого озера». Смотреть было очень скучно, так что танец и в самом деле был в стиле «Лебединого озера», зрители ерзали. Потом мальчик быстро-быстро спел «Синие замшевые туфли», что было чуть получше балета. После этого девочка прочитала стихотворение о реке, впадающей в море, которое[15] она сама написала. Вне всякого сомнения, этот номер был худшим из трех.

Потом очень маленькая девочка станцевала чечетку и заплакала, что я не стала засчитывать, а еще две девочки исполнили приличный гимнастический номер: ходили колесом и садились на шпагат. Публике нравилось, но в финале одна из девочек не смогла сесть на шпагат, и это выглядело неловко, и никто не захлопал. Но в целом это, возможно, был лучший номер. Из показанных.

Последней по порядку, но не по значению на сцену вышла Миранда Лонглейди. Увидев ее, мы с сестрой пришли в возбуждение. Она улыбалась улыбкой эстрадной артистки (безумной, но профессиональной), на ней было желтое платье и цилиндр. Она не спешила начинать, дожидаясь нужной атмосферы. Как будто солнце выглянуло – отчасти потому, что Мелоди, однояйцевый близнец Миранды, светила на нее ярким фонариком, а отчасти потому, что солнце и в самом деле выглянуло.

Миранда поприветствовала публику и вытащила из коробочки Буфо, маминого лягушонка. Сначала Буфо стеснялся и прятался у Миранды под мышкой. Вокруг его шеи она повязала желтую ленточку под цвет платью и вокруг шляпы тоже повязала ленточку. Я ее ненавидела.

Она начала: «Дамы и господа, позвольте представить вам лягушонка Фредди».

Я поглядела на маму через стол на козлах. Она смотрела во все глаза, приоткрыв рот. Мне было не по себе и неловко за Буфо, точно он был моим ребенком, или братом, или кем-то еще, и мне было стыдно, что мама его видит. Она не в том состоянии, чтобы наблюдать позор лягушки из своего детства, которую я отдала, не спросив ее.

Лягушонок Фредди вскоре набрался уверенности в себе и раскланялся. Потом они вдвоем исполнили смешной до истерики номер под аккомпанемент миссис Фринк (она также аккомпанировала девочкам с «Гусиным прудом» и гимнасткам). Закончили они коротким смешным разговором, полным флирта. Миранда здорово навострилась манипулировать лягушонком, и когда номер закончился, публика смеялась, и хлопала, и кричала «браво!».

Миссис Грэм-Голдинг вышла на сцену, тоже смеясь и хлопая. Ей пришлось опереться на стул и отдышаться, чтобы прийти в себя.

– О боже мой. Вот это да, – сказала она, задыхаясь, – это было здорово, правда, дамы и господа? Спасибо вам, Миранда и Фредди.

Миранда сделала реверанс, а Фредди помахал лапкой. И все снова захлопали.

Мы с мамой посмотрели друг на друга – долго, широко раскрыв глаза. Потом миссис Грэм-Голдинг появилась на сцене со второй судьей, миссис Фринк из магазина «Охота», и они объявили победителя конкурса. Конечно, это была Миранда, и ее с Буфо вызвали на сцену, чтобы вручить небольшой приз и пакетик с ирисками военного времени.

Я не знала, что и думать. Сестра явно считала, что это хороший результат. Меня переполняли глубокая обида, и гнев, и ревность, и желание (не опять, а снова) ударить Миранду по лицу.

Я огляделась по сторонам и увидела, что мама отошла от стола и увлекла миссис Грэм-Голдинг в сторону так же, как сестра увлекла в сторону мистера Олифанта, – решительно и немного резко. Я вскочила с коврика, но когда подобралась достаточно близко, чтобы услышать разговор, он уже заканчивался.

– Понятно, что же, очень жаль, ситуация непростая, – говорила миссис Грэм-Голдинг, – давайте посмотрим, что можно сделать.

Вскоре после этого судья снова появилась на сцене. Она извинилась перед публикой и попросила еще минуточку внимания.

– Перед тем как начнутся танцы, я хотела бы объявить, что лягушонок Фредди, который выиграл в конкурсе талантов вместе с Мирандой, выступал с любезного разрешения мисс Лиззи Вогел, и жюри решило вручить Лиззи ириски.

Раздались жидкие аплодисменты, и я поднялась на сцену и взяла бумажный кулечек из рук улыбающейся судьи.

Миранда стояла рядом со сценой.

– Ну и придурки эти Вогелы. Сначала всучили мне эту дурацкую лягушку, правда же, Мел, – сказала она, повернувшись к Мелоди, – а теперь хотят урвать моей славы для этой мелкой идиотки Лиззи.

Мелоди энергично кивала, пока Миранда не шлепнула ее по макушке. И когда я слезла со сцены, Миранда швырнула мне Буфо:

– Забирай свою лягушатину.

Никогда я не чувствовала себя такой счастливой. Дело было не в справедливости, не в ирисках и даже не в возвращении лягушонка. А в том, что мама заступилась за меня, за нас. В ее взгляде, обращенном на меня через козлы с подержанной одеждой и истоптанную лужайку. И в том, что мы обе думали одно и то же.

Позже я сказала маме:

– Правда же, у нее подлая душонка?

Мама сама могла выразиться в этом духе, потому что воспитывалась в 1950-е годы.

Мама кивнула. Но мне этого было недостаточно.

– Я ее ненавижу, а ты, мама? – спросила я.

– Нет. Я ее не ненавижу, – сказала мама. – Но у нее подлая душонка.

16

Вынуждена признать, что пока мы ждали, что из мистера Олифанта выйдет что-нибудь путное, у нас возникли разногласия относительно контроля над Списком мужчин. Я всегда знала, что сестра тут главная, но считала само собой разумеющимся, что мы должны согласовывать включение в Список новых кандидатов.

Мистер Несбит, немолодой мужчина с окладистой бородой, похоже, раньше жил в одном из домиков, составивших наш коттедж. Он часто сидел на лавочке почти напротив, сосал мятные леденцы, что-то кричал про Суэцкий канал и предлагал детям постучать по его деревянной ноге.

Однажды, заглянув в Список, я с удивлением обнаружила там мистера Несбита, пусть и с вопросительным знаком. Я прекрасно знала, что мужчин в деревне дефицит, а маму нужно подбодрить после чудовищной попытки воссоединиться с родственниками, но я на 100 % выступала против мистера Несбита. Идея включить мистера Несбита в Список была столь смехотворной, что ее не стоило даже обсуждать, но его имя уже было вписано синей ручкой, так что обсуждать пришлось.

– Почему ты добавила мистера Несбита? – спросила я, надеясь, что это совсем другой мистер Несбит, доктор из соседней деревни или кто-то в этом роде.

– А почему нет? – отозвалась сестра.

– Ты имеешь в виду, что это тот самый мистер Несбит, – сказала я, – но он же фактически бродяга.

– Он ветеран войны, Лиззи, – сказала сестра.

– Он не в своем уме, – сказала я.

– Он многое пережил, – сказала сестра.

– Мама ни за что не привыкнет к деревянной ноге, – сказала я.

– Черт возьми, придется ей привыкнуть, – очень сердито сказала сестра.

– Это будет кошмар, – сказала я.

– Мы решили никого не исключать, – напомнила сестра.

– Я исключаю мистера Несбита, – сказала я.

– Ну а я говорю, дай ему шанс, – сказала сестра.

– Нет, – сказала я, – он по складу характера не приспособлен встать у руля.

И пусть я была недоброй, зато разумной, ведь мы не могли включить в Список человека, который имеет привычку покрикивать «слезь и подои ее» каждый раз, когда мы проезжали мимо него на пони. И главное, о каком сотрудничестве с сестрой может идти речь, если она действует в одностороннем порядке? Не то чтобы в то время я использовала подобную формулировку. Ясное дело.

– А как бы тебе понравилось, если бы я добавила кого-нибудь без спроса? – спросила я.

– Можешь добавлять кого хочешь, – сказала она.

Так я и поступила. Я добавила в Список в равной степени нежелательного мужчину – я знала, что сестра точно не хочет, чтобы он встал у руля. Он находился на одной ступени с мистером Несбитом.

Мистер Терри, мясник, был одним из тех жизнерадостных, вовлеченных в жизнь деревни типов, которые собирают деньги для комитета по рождественским украшениям и жертвуют мясо и премиальные сосиски на Летнюю садовую вечеринку.

– Ты добавила в Список мистера Терри, – сказала сестра.

– Да, я знаю, он симпатичный. Рыжий. Мама любит рыжих, – сказала я.

– Он мясник, Лиззи, – сказала сестра.

– А это плохо? – спросила я.

– Я вегетарианка, – сказала сестра.

– Ты не можешь исключить его только потому, что ты вегетарианка, – сказала я. – Он рыжий.

– Мама вегетарианка, – сказала сестра, хватаясь за соломинку.

– Нет, она не вегетарианка, – сказала я.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Я видела, как она на Новый год ела куриную ножку, – ответила я.

– Она напилась и забыла, что вегетарианка, – сказала сестра.

В конце концов мы договорились удалить и мистера Терри, и мистера Несбита.

На самом деле я бы тоже не хотела видеть мистера Терри в качестве человека у руля. Мама очень брезгливая, а он вечно ходит в кровавых фартуках, но лучше уж мясник, чем мистер Несбит, который выкрикивал бы лозунги и ставил деревянную ногу у двери ванной.



Таблетки, которые мама получала от доктора Кауфмана и доктора Джилби с Девоншир-плейс, ей помогали, но правда заключалась в том, что в основе своей мама оставалась несчастна и не было в ее жизни взрослых, с которыми можно было бы поболтать или заняться сексом. Я предложила ей подружиться с миссис С. Бородой, что жила напротив, и болтать с ней. Но мама не захотела, возможно, потому, что миссис С. Бороду волновали совсем не те вещи. Например, ее волновало одностороннее движение в деревне и то, как повлияет на пруд с утками увеличение разрешенной скорости.

Сестра предложила купить нового жеребенка и «обучить» его, но мама сказала, что пони с нее достаточно. Я думаю, ее отвратил от этой идеи Робби, наш шетлендский мерин, обладатель тьмы мелких хворей и одного большого недостатка.

Таблетки нас явно подвели, никаких очевидных перемен они не вызвали, разве что со стиркой стало совсем плохо, потому большая часть нашей одежды была безнадежно испорчена. Поэтому я отважилась сама отправиться к доктору Кауфману. Я подумала, что мы уже достаточно взрослые, чтобы обратиться за надлежащей консультацией и перестать барахтаться, как слепые котята, и договорилась о приеме, как следовало, по телефону. И когда девушка из приемной попросила меня кратко описать мое заболевание, я сказала: «Это личное», и девушка сказала: «Я сделаю соответствующую пометку». Тогда я сказала: «Я не больна, но меня кое-что беспокоит». И девушка сказала: «Все понятно, дорогая». Почти как Дик Эмери.

Я сразу поняла, что доктору Кауфману стало неловко, когда я одна вошла в его кабинет, потому что он кинулся к двери и позвал свою жену. Она примчалась незамедлительно и предложила мне две маленькие круглые конфетки, которые мне показались странными: конфетки были похожи на таблетки, а она как-никак была докторовой женой. Я отказалась – на случай, если это все-таки таблетки. Доктор и миссис Кауфман явно знали, как обстоят дела в нашем доме, и смотрели на меня, сдвинув брови.

Я объяснила, что мама одинока, потому что у нее нет никакой моральной поддержки, и спросила его и его жену, что нам делать, чтобы улучшить ситуацию, я старалась смотреть на них обоих по очереди, потому что мама учила нас во время разговора всегда смотреть на всех собеседников, а не только на мужчину, как обычно поступают люди.

Доктор Кауфман спросил, почему я именно сейчас обратилась к нему за советом. Я объяснила, что мы с сестрой немного беспокоимся, что нас передадут на попечение государства. Он сказал, что на самом деле все не так плохо. Нам не следует беспокоиться об абстрактных вещах, надо стараться помогать маме с повседневными делами.

– Это с какими? – спросила я.

– Следить за тем, чтобы семья каждый день полноценно питалась, – сказал он.

Похоже, он считал, что именно это, полноценная еда, ключ ко всему.

Доктор и миссис Кауфман были исключительно милыми, старались помочь, и после разговора с ними я почувствовала себя намного лучше и поняла, что мама – не единственный взрослый человек, который принимает таблетки от одиночества. И что даже семьи, у которых есть рулевой, не избавлены от проблем. От облегчения я едва не заплакала.

Я ни слова не сказала о дополнительных таблетках, тех, что мы доставляли от доктора Джилби с Девоншир-плейс. На мгновение я испытала искушение, зная, как рассердится доктор Кауфман, и не на маму, которая прибегает к лекарству под давлением обстоятельств, а на доктора Джилби, дипломированного врача, отягощенного огромной ответственностью.

Я представила, как доктор Кауфман садится с нами на поезд до Лондона и выясняет отношения с доктором Джилби. Как он, демонстрируя свой гнев, смахивает с подноса стаканы с апельсиновым соком и печеньки и клеймит доктора Джилби позорником – худшее, что можно сказать о человеке, если исключить сквернословие. Я не могла себе представить доктора Кауфмана сквернословящим.



Покинула доктора я куда менее обеспокоенной, сообщила о его рекомендациях сестре, и мы решили заделаться кулинарными маньяками. Я ведь давным-давно выдвинула эту идею (если вы не забыли) и почувствовала свое моральное превосходство.

– Я тебе уже несколько месяцев назад сказала, что мама слишком худая, – напомнила я сестре, – а ты только хотела покупать новых жеребят.

Сестра обиделась и напомнила мне, что ей понадобилось несколько месяцев, чтобы заставить меня хоть на йоту забеспокоиться о нашей бедной брошенной маме и ее душевном состоянии.

Мы заключили перемирие, решили, что кто старое помянет, тому и глаз вон, и сразу же выбрали несколько кулинарных книг, из которых можно было почерпнуть интересные идеи. Остановились на «Моей первой кулинарной книге» Урсулы Седжвик, потому что в ней были очень красивые иллюстрации яиц, пирогов и простых блюд, а дружелюбные кошечка и собачка очень понятно и подробно объясняли, как готовить. Рецепты выглядели вполне доступными, в отличие от рецептов в других книгах – те как будто были написаны на иностранном языке и к тому же проиллюстрированы фотографиями, которые не шли ни в какое сравнение с веселыми иллюстрациями Урсулы Седжвик.

Мы приготовили «быстрый киш лорен», фактически пирог с яйцами и беконом, только с добавлением тертого чеддера и молотого перца. Труднее всего пришлось с песочным тестом, но благодаря советам из «Моей первой кулинарной книги» получилось оно отменным.

За чаем, пожирая быстрый киш лорен, мама вспомнила былые дни своей кулинарной славы. Слава эта была прочно связана с историей маминого брака и его краха. Для нас это была новость.

Мама сказала, что в начале отношений они с папой были парой модных иконоборцев: один день ели в вегетарианском ресторане на Карнаби-стрит, прихватив с собой двух малышек (сестру и меня), а на следующий внезапно решали оставить нас с Джоан, доброй няней, и поужинать в «Савое», где папины родители всегда держали за собой номер. Они заказывали прямо в номер омлеты с водкой, но даже не трудились их съесть, а в последнюю минуту бежали в театр, где покупали мороженое. В те дни они были свободны от условностей, и маме это нравилось. Однако в середине 1960-х годов папу внезапно призвали в Лестер, где он унаследовал семейный бизнес. Вполне логично, ему было уже лет тридцать пять, и пора было начинать работать.

Впечатляющим образом папа быстро стал человеком, которым он и должен был стать, а вот маме пришлось нелегко. С ней что-то было не так. Она сказала, что все дело в том, что она была очень молода, всего 20 с небольшим, и она никогда не стремилась обрести серьезность и стать правильной, ей это было не нужно, но я подозреваю, что, скорее, ей просто не понравился человек, в которого превратился папа, – настоящий, правильный, образованный папа. Она же влюбилась в другую версию папы – в человека, которого на самом деле не было, в определенную фазу его развития. И это несколько обескуражило ее.

Страшно подумать, что можно случайно выйти замуж за человека, который просто проходит определенную стадию развития.

Мама делала все, что могла, поддерживая его как жена, и в известной степени у нее это получалось: благодаря своим кулинарным умениям она неплохо принимала гостей. С основами кулинарии мама познакомилась в пансионе, где девочек учили всему необходимому, чтобы из них вышли приличные жены для преуспевающих мужчин (со знанием латыни и математики). А потом она оттачивала свои навыки дома вместе с Гвен, изобретательной кухаркой, которая интересовалась итальянской и французской кухней, а в те времена это была редкость. За пределами Италии и Франции.

Ужины, которые мама устраивала в те годы – между иконоборчеством и разводом, до того, как они с папой друг друга разлюбили, – были столь же приятны для глаза, сколь и для вкуса, и это очень ценили многочисленные партнеры по бизнесу, которых папе приходилось принимать, особенно американцы, ведь в вопросах еды они намного опередили британцев.

Часто это бывали тематические ужины, этому ее научила Гвен, изобретательная кухарка. Сделай еду интересной с виду, говорила она, и твой муж (или гость) решит, что ты интересная личность. И это напомнило мне о любимом совете нашего учителя физкультуры: у вас один гол в запасе, если все участницы команды соберут волосы в хвост средней высоты, а не явятся с разными прическами.

Мама следила за тем, чтобы все блюда, которые она подавала, очаровывали гостей. Например, нарезанные соломкой разноцветные овощи, приготовленные на пару и эффектно разложенные в форме радуги с жаренным на гриле мясом, назывались «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Я мысленно представила эту картину.

Я могла представить и другие блюда, например «Тропический аквариум» – заливное, в котором застыли крошечные фигурки в виде рыбок и водоросли из шпината. И пирог в виде картины в рамке, на расстоянии походивший на произведение Сезанна: абрикосовое желе в тесте, имитирующем резную деревянную раму. На создание последнего блюда маму вдохновил Джузеппе Арчимбольдо: тарелка с фруктами и орехами изображала раздувшееся лицо старика с щеками-яблоками, пятнистой желтой грушей сорта «Конференц» вместо носа пьяницы и глазами – полуприкрытыми бразильскими орехами.

Мамины сбивчивые рассказы звучали ужасно интересно, но, что важнее, это была прекрасная подводка к нашему предложению заделаться кулинарными маньяками, и, как только мама замолчала, мы стали умолять ее что-нибудь приготовить для нас, чем ее растрогали.

– Приготовь нам что-нибудь, – взмолились мы.

– Нет, не могу, – сказала мама с притворной скромностью. – По части готовки я растеряла уверенность в себе.

– Мы тебя очень просим!

– Не просите, – сказала мама.

– Это же только для нас, мама, неважно, как получится, мы же даже не взрослые, – сказала хитрая сестра, – и никто не узнает.



Пару дней спустя все эти разговоры и мольбы привели к ризотто.

Мама готовила ингредиенты и оборудование, сестра пошла чистить своего пони и учить его считать до трех, отбивая копытом, Крошка Джек читал, как римляне убивали другие народы и самих себя, а меня оставили контролировать производство ризотто, что меня раздражало.

Готовка сама по себе меня не интересовала, и в особенности мне не хотелось наблюдать, как кто-то другой готовит особый рис. Кроме того, я очень не любила оставаться наедине с мамой или папой (и до сих пор не люблю) и не знала, что говорить. Нужно ли мне подбадривать маму, задавать ей вопросы – или не обращать на нее внимания? Ведь у меня не было никакого опыта приготовления пищи или наблюдения за приготовлением пищи, кроме быстрого киша лорен.

Но должна сказать, что было забавно видеть маму у плиты, всю такую в фартуке и с низко завязанным хвостом. Казалось, она и в самом деле находится в своей стихии, что само по себе было странно, ибо никогда прежде я не видела ее в своей стихии, разве что в шезлонге.

Она заранее выложила на стол всю утварь и специальный рис, вроде для начала неплохо, но кулинарной книги не было, рецепт хранился у нее в голове, и это ничего хорошего не предвещало.

Мама разогрела на сковороде оливковое и сливочное масло, положила туда гору нарезанного лука и оставила его готовиться, а сама сварила кофе. Затем она высыпала рис в лук. Все шло хорошо, и вскоре по кухне разлился успокаивающий аромат пассерованного лука, а вместе с ним чувство довольства жизнью.

Должно быть, маме стало скучно, потому что она вдруг отошла от плиты и начала писать в тетрадке, которая лежала на кухонном столе, и пить кофе большими глотками. Кухня была просторной. Стол и плита находились в ее противоположных концах. Я заглянула в тетрадку, надеясь увидеть рецепт, но то, что я увидела, походило на начало пьесы.

АДЕЛЬ. Я думала, ты просишь солонку.
РОДЕРИК (раздраженно). Я попросил нарезать овощи соломкой.
АДЕЛЬ. Ты же знаешь, после произошедшего я боюсь овощерезки.
РОДЕРИК. Но с ней ты добьешься равномерной толщины нарезки.


Заметив это, я поняла, что мне следует спасать рис и лук, которые уже тихонько постанывали в сковородке и умоляли помешать их. Но я этого не сделала (не помешала). Я знала, даже в том юном возрасте, что какой бы отчаянной ни была ситуация, не следует мешать то, что жарится в чужой сковородке. И что люди, которые так поступают, возмутительно вмешиваются не в свое дело и нисколько не уважают человека, которому сковородка принадлежит. Гвен научила маму этому правилу много лет назад, а потом, когда моя сестра бездумно помешала на сковородке тертую картошку, которая должна была зажариться одним куском, мама объяснила правило нам.

Рис и лук меня слегка тревожили, было похоже, что они уже подгорают. От лука и масла почти ничего не осталось, и весь огонь пришелся на рис. Дело приняло скверный оборот, и со сковородки доносился новый звук, предсмертное шипение, и успокаивающий аромат пассерованного лука сменил тревожный запах раскаленного металла.

Я решила, что должна заговорить о своих опасениях, и хотя я знала, что мое вмешательство окажет на кулинарный проект негативное влияние (а мама меня возненавидит), я должна была попытаться спасти ризотто. Думаю, в этом и заключается дилемма тревожного человека. Заговори, и тебя все будут презирать, или живи среди пустоши разорения.

– А рис может гореть? – спросила я.

– В общем, нет, – ответила мама, не отрывая глаз от блокнота.

Я с трудом продолжила ужасно высоким голосом:

– А ты уверена?

– В чем? – спросила мама, на этот раз раздраженно подняв голову.

– В том, что рис не может сгореть, – сказала я, и мама вскочила и пересекла заполненную дымом кухню.

– Почему ты не сказала мне, что рис горит? – спросила мама.

– Я сказала, – ответила я.

– Боже, – сказала мама и швырнула сковороду в раковину. Кухня наполнилась шипением и дымом, как будто паровоз Стефенсона сошел с рельсов и врезался в стену. Тут появились остальные и спросили, что произошло, а сестра обвиняюще посмотрела на меня.

– Ты что, не мешала рис? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Я же не тупая.

Так ризотто пришел конец. Но, к счастью, это не совсем отвратило маму от готовки, и вскоре она вытащила огромный и довольно грязный глиняный горшок (подарок миссис Вандербас, которой больше не нужен был горшок такого размера) и приготовила в нем замороженные куриные крылышки. Получился суп из косточек, похожих на пальцы, и мягкой морковки, но он оказался вкусным, и дом наполнился успокаивающим ароматом не сгоревшей еды, а значит, предприятие можно было считать успешным.

И так она некоторое время готовила блюда, не требующие особых усилий, в основном тушила что-нибудь в глиняном горшке, а иногда запекала фрукты с коричневым сахаром и подавала их с заварным кремом, и мне очень хотелось, чтобы доктор Кауфман как-нибудь заглянул в окно, увидел сцены производства еды и отметил, как разумно я подошла к его совету. С грустью вынуждена признать, что мама сама почти ничего не ела, только пробовала, пока готовила, – кружочек моркови, ложечку того, ложечку сего. Но главное, она покупала и готовила еду, а это было очень хорошо для кампании по непопаданию в сиротский дом, то есть если кто-нибудь шпионил, собирая данные, а, по словам сестры, такое бывало, хотя, насколько нам известно, не в нашем случае.

17

Все это время Чарли Бэйтс не появлялся, нам с сестрой полагалось бы вздохнуть с облегчением, но через какое-то время мы осознали, что нам его не хватает. Чарли бы нам не помешал. Мы скучали по нему и по той маме, какой она становилась в его компании.

Повторялось то, что произошло, когда мы лишились отца, в котором вроде бы не было ничего хорошего – зануда и тиран по части манер за столом, – но его отсутствие постепенно выросло в настоящую катастрофу. Как будто вы с раздражением потянули за ниточку и случайно распустили всю манжету, а потом рукав, а потом весь свитер. Вскоре мы уже остро ощущали его отсутствие, но рядом с ним нам было неловко. Проблема заключалась в том, что мы больше его не знали. С каждым новым днем мы росли и менялись, и каждый раз, когда мы его видели, казалось, что он все более и более уютно устраивается в своей новой жизни. Он даже завел новую собаку.

Сестра сказала, что дело не в том, что с мужчиной хорошо, а в том, что без мужчины плохо. И что мужчины в любом случае вызывают раздражение, но лучше с ними, чем без них. И именно это – убежденность в том, что лучше плохонький, да свой, – объясняло всех неприятных, брюзжащих отцов в креслах гостиных и в автомобилях, которые имели приоритетное право на чтение газеты, прежде прочих домочадцев. Просто женщины и дети считали, что лучше иметь мужчин, чем не иметь, даже со всеми их дурными привычками и неприятным запахом изо рта, и это составляло основу повторяющейся модели поведения, которую и мы отчаянно пытались повторить.

Между тем мистер Фил Олифант не подавал никаких признаков, что он вот-вот явится с новостями о подходящем пони для меня. Но поскольку больше никаких мужских фигур на горизонте не появилось, а мы еще не чувствовали в себе готовность опустить планку и обратиться к механику на пенсии или садовнику, то решили, что надо восстановить отношения между Чарли и мамой.

Я знаю, что это нелогично, и мне стыдно, но, боюсь, такова жизнь.

Из прочитанного сестра сделала вывод, что любовь Чарли к маме «впала в спячку» и нужно только ее разбудить. Такое обычно случалось в отношениях давно женатых пар, когда один из партнеров запускал себя физически или умственно. Любовь, судя по всему, нельзя было разбудить, заботливо раздвинув шторы и принеся чашку чая в постель, любовь требовалось хорошенько встряхнуть – в переносном смысле вытащить из-под нее простыню и дать пинка под зад.

Сестра обмозговала ситуацию и придумала следующий план по пробуждению любви Чарли. Одна из нас (я) должна пойти в «Пиглет Инн» и как бы случайно сказать Чарли, что мама вступила в связь с другим. Новость эту нужно выпалить внезапно, дабы вызвать в Чарли дикую ревность и сожаления.

В значении выражения «вступила в связь» я уверена не была и на всякий случай уточнила.

– Просто упомяни в разговоре, что она встречается с мистером Ломаксом, – сказала сестра.

– С мистером Ломаксом, ты серьезно?

– С кем же еще, как не с мистером Ломаксом.

– Только не он опять, – сказала я.

– Ну почему бы и нет, это же очевидный выбор, – сказала сестра.

– Только не этот краб, – сказал Крошка Джек, который, как и все, кому скучно живется, прекрасно помнил события стародавнего прошлого. – Он мне не нравится.

– Ей же на самом деле не нужно с ним встречаться, Чарли просто должен подумать, будто мама с ним встречается. И кто-то просто должен упомянуть об этом в его присутствии. – И сестра воздела руки, как американцы. Этот жест означает «Соберитесь, ребята». – Нам просто надо как бы случайно проговориться, что у нее с кем-то роман. Тут сгодится любой… но Ломакс, наверное, лучше всех.

Уступая возражениям Джека, мы обсудили прочие кандидатуры в фальшивые любовники, но только укрепились во мнении, что для пробуждения любви Чарли мистер Ломакс лучше всех – уважаемый специалист, либерал, обладатель сертификата по установке газового оборудования; кроме того, он, по слухам, в случае необходимости способен высидеть до конца пьесу Шекспира, а Чарли – нет (однажды он сказал маме, что лучше вонзит себе булавку в глаз, чем пойдет смотреть «Гамлета» в «Хеймаркете»).

По плану мне нужно было пойти в «Пиглет Инн» и купить два пирога. И случайно столкнуться с Чарли. Я несколько раз порепетировала и в следующую субботу на велосипеде поехала в «Пиглет Инн». Чарли был на месте, что меня почему-то удивило; опершись на барную стойку, он читал газету о скачках. Я подергала его за локоть, он посмотрел на меня и кивнул.

– Что ты здесь делаешь? – проворчал он.

– Я пришла за двумя пирогами, – ответила я.

– Ну а я пришел напиться.

– Зачем? – спросила я.

– Я себе все время задаю этот вопрос, – сказал он.

– Постарайтесь пить поменьше, – сказала я.

Потом бармен спросил Чарли, что он будет, и Чарли сказал, чтобы он лучше сначала обслужил меня, прежде чем моя антиалкогольная кампания разорит «Пиглет».

– Два пирога со стейком с собой, – сказала я, и бармен ушел за пирогами, предоставив мне шанс выпалить ложь.

Но, несмотря на множество успешных репетиций, когда наступил нужный момент, я растерялась, подавленная вонью пропитанного пивом коврового покрытия и взглядами, – мне чудилось, будто все в зале уставились на меня, а в подобной обстановке сложно непринужденно выдать новость. Проболтаться легко, когда такого намерения у тебя нет, но когда оно есть, то так и кажется, что момент неподходящий, а потом получается, что идеальный момент прошел, а если ты все-таки не сдаешься и пробалтываешься, выглядит это так, словно ты это сделала на 100 % специально (как оно и есть).

Кроме того, можно случайно обронить что-то в разговоре, только если вы и в самом деле разговариваете, а с Чарли это никогда не получалось, потому что он разговаривать не любил.

Словом, не вышло у меня обронить новости про маму. Я заплатила за два пирога и сказала Чарли:

– Тогда пока.

И он посмотрел на меня своими сине-красными глазами и сказал:

– Бон аппетито.

Что было странно, учитывая, как он ненавидел Италию.

Выезжая с парковки «Пиглета» на велосипеде, я заметила мистера Ломакса, заходящего в бар. Я немного подождала, а затем вернулась и подобралась к окну со стороны дороги. Мистер Ломакс подошел к барной стойке. А потом они с Чарли сели вместе за круглый столик со своими пинтами и чем-то похожим на пироги.

Мне это показалось странным, потому что раньше, когда я заговаривала с Чарли о мистере Ломаксе, он говорил, что слышал о нем, но они не представлены друг другу.

Я поехала домой, и хотя ничего ужасного не произошло, меня беспокоила мысль, что мистер Ломакс мог зайти в тот момент, когда я как бы случайно рассказывала бы о его связи с мамой. И что Чарли мог бы, как раз сейчас, передавать эту ложь мистеру Ломаксу. Подступила паника, точно я по своей вине едва не попала в аварию. Дома я не могла заставить себя рассказать ни того, что я не сболтнула ложь о мистере Ломаксе, ни того, что Чарли и мистер Ломакс вместе пили пиво, как старые друзья, и, возможно, даже заедали его пирогом.

– Он там был? – наседала на меня сестра.

– Да, у барной стойки, – ответила я.

– Ну и что он сказал? – спросила она.

– Я просто сболтнула, что мистер Ломакс ухаживает за мамой, – соврала я.

– Ухаживает? – сказала сестра.

– Да.

– Ты так и сказала, «ухаживает»? – настаивала она.

– Нет, думаю, я сказала, что она встречается с мистером Ломаксом, – соврала я.

– Хорошо, «встречаться» звучит современнее и сексуальнее, – сказала сестра. – А что Чарли? – спросила она возбужденно.

– Он пришел в ярость, – соврала я, – и скосил глаза, как будто представлял их вместе.

А потом по какой-то причине сестра решила посвятить маму в происходящее.

– Лиззи сказала Чарли, что ты встречаешься с мистером Ломаксом, – сказала она.

– А зачем ты ему это сказала? – спросила мама.

– Чтобы он приревновал, – сказала я.

– Чтобы пробудить его любовь, – сказала сестра.

– О? – спросила мама. – И что он на это сказал?

– Он заревновал и пришел в ярость, – не совсем уверенно опять соврала я.

Мы с Джеком сели подкрепиться пирогами, и я задвинула свою тревогу поглубже. Но потом, около пяти часов вечера, к нам зашла миссис С. Борода и рассказала нечто такое, отчего моя тревога снова вышла на первый план. Взорвался фургон мистера Ломакса. Когда фургон, припаркованный на месте мистера Терри за магазином, вдруг без явной причины взорвался и загорелся, мистера Ломакса в нем не было, он переставлял батарею в квартире мистера Терри над мясной лавкой.

Сестра схватила меня за руки.

– Что? – спросила я.

– О боже! Чарли пытался убить мистера Ломакса, – сказала она, – из-за того, что ты ему рассказала.

– Не может быть. Вероятно, это случайное совпадение.

– Случайных совпадений не бывает, – сказала она. – Совпадение – это когда два события совпадают.

– Вот именно. События совпадают, но не связаны.

– Какие два события? – спросила мама.

– Лиззи рассказала Чарли, что ты встречаешься с Ломаксом, и фургон Ломакса разлетелся на мелкие кусочки, – сказала сестра.

– Вовсе не на мелкие кусочки, он вполне целый, – возразил Крошка Джек, уже сбегавший посмотреть.

– Похоже на невербальное сообщение, – сказала мама – кажется, ужасно довольная.

– Наверное, так, – сказала я. – А может, просто совпадение.

Я оглядела свою семейку: все улыбались, все радовались тому, что Чарли пытался покалечить, а то и убить мистера Ломакса – или хотя бы взорвать его фургон, – и тогда я поняла, что я среди них единственная нормальная.

И вот когда я прикидывала степени безумия, представленные в моей семье, на пороге возникли близняшки Лонглейди. Прежде они не заходили к нам в гости, и я испугалась, уж не случилось ли чего плохого. Может, их родители погибли при взрыве и сестры вынуждены переехать к нам.

Но дело было не в этом. Они прокололи уши в ювелирном магазине в Лестере и прибыли продемонстрировать маленькие золотые сережки-колечки, и хотя это было интересно и стоило обсуждения, я вдруг поняла, что сестра-близнец сильно размывает впечатление и обычная сестра – много лучше. Я пообещала себе, что если у меня когда-нибудь родятся близнецы, я сразу после рождения разделю их и позволю встречаться только во время еды и случайно, как бывает с обычными братьями и сестрами, а не буду их выводить в одинаковых передничках, с одинаковыми прическами, иначе у них будут одинаковые воспоминания.

Миранде вскоре пришлось вынуть сережки, у нее распухли мочки, хотя каждый вечер перед сном она макала уши в рюмку для яйца, наполненную солевым раствором. Не удовлетворившись новостью о распухших ушах, Миранда объявила, что ее кожа склонна к образованию келоидных рубцов, а это звучало тревожнее и интереснее, чем новости про беспроблемные уши Мелоди.

Немного погодя, слегка оправившись от новостей про взорвавшийся фургон и проколотые уши, я вышла в деревню. Стоило мне уронить фантик от шоколадного батончика, как из своего дома вылетела миссис С. Борода и велела поднять фантик и выбросить в урну. Ветер подгонял фантик по дороге, я бежала за ним, а миссис С. Борода терпеливо ждала, а затем прочла мне короткую лекцию о том, как выглядел бы мир, если бы все бросали фантики от батончиков на землю, а затем спросила, слышала ли я новости о домике Бэйтсов.

Я ничего не слышала о домике Бэйтсов и уже готова была предположить, что его взорвали, но миссис С. Борода сообщила, что мистер и миссис Бэйтс переехали из своего домика по адресу Брэдшоу-стрит, 12 в один из других объектов Чарли (видимо, в один из домиков без отделки). И что пожилая пара купила дом по адресу Брэдшоу-стрит, 12 по сниженной цене, под ремонт.

Мне нравилась миссис С. Борода, и я не злилась на нее за то, что она нас вечно отчитывала. Но новость о доме Бэйтсов мне совсем не понравилась – особенно то, что его купили под ремонт, – и я решила, что будет лучше, если мама пока ничего не узнает.

Но сестре я рассказала, и она впала в ярость, особенно взбесило ее то, что дом купили под ремонт.

– Знаешь, что это значит, Лиззи?

– Думаю, да, – ответила я, думая, что она подразумевает, что мистер Ломакс на самом деле кухню не отремонтировал. Мне трудно было сжиться с этой мыслью, я не могла понять, почему он так поступил.

– Этот кандидат от Либеральной партии так и не отремонтировал кухню, вот что я думаю, – сказала она.

Мы запрыгнули на велосипеды и погнали на Брэдшоу-стрит, 12, чтобы лично убедиться в услышанном, прокрались на задний двор и, заглянув в окно, увидели кухню – все тот же бардак, сплошной цемент, который я уже видела. Черный вход заколочен досками, и ни каскадной стеклянной раздвижной двери, ни крутящейся подставки для сковородок, ни полочки для специй на все буквы алфавита. Во второй раз мне стало горько из-за этой кухни, и я пообещала себе больше не вовлекаться эмоционально в отношения с жилыми помещениями, и в особенности с чужими кухнями.

Маме мы решили до поры до времени ничего не рассказывать. Но на следующий день аптекарь мистер Блайт сказал:

– Я смотрю, ваш друг продал свой домик.

– Какой домик? – удивилась мама.

– Номер 12, – сказал аптекарь, а потом добавил ожидаемое: – Молодой парочке, по сниженной цене, под ремонт.

– Под ремонт? – спросила мама. – Но…

– Пойдемте уже, – прервала сестра.

Мы направились домой, мамины мысли бегали по кругу, руку она нежно держала на горле, как бы защищаясь, и, я думаю, сердце медленно опускалось у нее в пятки.

Дома мама села выпить кофе.

– Молодой паре под ремонт? – сказала она. – Но что там ремонтировать, мистер Ломакс отремонтировал все, что нужно было отремонтировать.

– Миссис С. Борода сказала Лиззи, что эта парочка пожилая, – сказала сестра.

– Миссис С. Борода? Она-то тут при чем?

Позднее она позвонила Чарли, чего давно уже не делала, – ну, может быть, один раз. Ответила какая-то женщина, она сказала, что Бэйтсы переехали и их нового номера у нее нет.

Мама позвонила мистеру Ломаксу, задала несколько прямых вопросов, несколько раз произнесла «понятно», а потом сказала: «Ну хорошо, пока-пока» – и повесила трубку.

– Что случилось? – спросила сестра. – Почему он не отремонтировал кухню миссис Бэйтс?

– Все в порядке, – сказала мама, – мистер Ломакс все сделал, как мы обсуждали, но на другом объекте.

– Что? – сказала сестра. – А на каком тогда объекте?

– В одном из домиков под отделку. Логично, – сказала мама. Вроде бы ее это удовлетворило.



Конечно, теперь мы с сестрой были на 100 % против Чарли Бэйтса за то, что он взорвал фургон мистера Ломакса, и за то, что отремонтировали не ту кухню.

Хотя сестра была в шоке от его подлости, она испытывала удовлетворение от того, что ее кампания по пробуждению любви Чарли имела такой успех.

Мне же было сложно и обсуждать эту ситуацию, и высказывать свои взгляды по данному вопросу – я будто невнимательно прочла книгу, в которой один из персонажей соврал, по ошибке распечатал чужое письмо или что-то не так понял. Я не могла вспомнить, что правда, а что нет, мог Чарли взорвать фургон мистера Ломакса или нет.

От всего этого у меня разыгралась мигрень, и я пообещала себе в будущем говорить только правду, чистую правду и ничего, кроме правды, ведь управляться с ложью – сущий кошмар. Ну да ладно. Несмотря на мое вранье, на наше непонимание, у нас вдруг объявился Чарли.

Хотя взорванный фургон и впечатлил сестру, увидев Чарли во плоти, она повела себя с ним в высшей степени негостеприимно.

– Эй! Чего надо?

– Я пришел выпить чашечку чая с вашей мамой, – сказал он и ввалился в дом, швырнув окурок за дверь.

Велев нам поставить чайник, он сам скрылся в маминой гостиной. Сестра отправила меня подслушивать под окном, пока она заваривает чай.

Голос Чарли звучал приглушенно, однако я разобрала, что он просит взаймы какую-то сумму денег. Думаю, тысячу фунтов. Либо тысячу, либо сотню, но, судя по тому, как долго он говорил, больше сотни.

– Это много, я знаю, и мне очень не хочется просить тебя об этом, но… я попал в затруднительную ситуацию.

– Я постараюсь, – сказала мама, – посмотрю, что смогу сделать… Когда они тебе нужны?

– Да прям щас, – сказал он, – самое позднее – завтра.

Они, наверное, поцеловались, потому что стало тихо, а потом сестра постучалась в дверь и вошла с чаем. Она дала ему мою кружку, которую мы получили за покупку кукурузных хлопьев «Келлогг», и я честно не думаю, что он ее заслужил.

– Что они говорили? – спросила сестра.

– Лучше бы ты не давала ему мою кружку, – сказала я.

Не позднее чем через пятнадцать минут мама позвала нас в гостиную. Они с Чарли слегка ссорились.

– Нет, послушай, – сказала она Чарли, – ш-ш-ш, Лиззи не будет возражать, правда, Лиззи?

Чарли вскочил и сказал, что пойдет за сигаретами в магазин напротив.

– Возражать против чего? – спросила я.

– Посидеть с миссис Бэйтс час-другой, – сказала мама.

– Зачем? – спросила я.

– Чарли хотел бы расслабиться здесь и ненадолго отвлечься от проблем, но ему не хочется оставлять миссис Бэйтс одну, он слишком мягкосердечный.

– От каких проблем? – спросила я.

– Ему никак не удается заработать на домиках и отделке помещений, и жена донимает, – сказала мама и добавила: – Лиззи, где твое сочувствие к людям?

– Но почему я?

– Вы с ней уже знакомы, и ты ей очень понравилась, – сказала мама.

– Это обязательно? – заскулила я.

– Мы, как семья, должны что-то дать взамен, – сказала она.

– Взамен? За что? – спросила я.

– За то, что Чарли немного побудет с нами, – сказала мама.