— Нет. Никогда не видел ничего похожего.

Он поставил миску на кофейный столик. Она сияла, как какой-то искристый опал.

— Спасибо, — сказал он.

— Тебе нравится?

— Да. Очень.

— Я ее… я ее увидела в странном маленьком магазинчике и подумала, что она тебе понравится.

— Мне очень, очень нравится.

— Вот и хорошо. Я рада.

Саймон поднялся с дивана.

— А теперь, — сказал он, — тебе пора в постель.

— Ага. Пора.

Кэт почувствовала, как он обнял ее за плечи. Прикосновение было нежным и добрым, но что-то переменилось. Она обвила рукой его талию. Что-то переменилось.

— Пошли, — сказал он.

Они пошли в спальню. Она начала раздеваться.

— Ты тоже ложишься? — спросила она.

— Еще нет. Рано. Надо кучу всего переделать.

Она сняла с себя все и легла. Саймон присел на краешек кровати, поправил одеяло. Он был сама нежность. И все-таки что-то было не так.

Она сказала:

— Долго не сиди, ладно?

— Не буду.

Она взяла его руку, погладила кончики пальцев.

— Саймон?..

— Чего?

Скажи. Рано или поздно одному из вас придется это сказать.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Так легко. Естественно. Ни капли отчуждения. И все же…

Он поцеловал ее, погасил свет и вышел из спальни.

Когда он закрыл дверь, Кэт поняла: она плакала у него на груди, принесла ему подарок и взволнованно ожидала, как он его примет. Впервые у нее не вышло быть сильной и циничной, умудренной жизнью сотрудницей полиции. Впервые она была такой же, как и другие его женщины (само собой, женщин у него успело смениться не одна и не две), — ранимой, нуждающейся в нем, стремящейся ему понравиться и благодарной за то внимание, которое он ей оказывал.

Она пыталась прогнать от себя эту мысль. Да Господи, это ж всего-навсего в один-единственный вечер. Она, черт возьми, ужасно расстроена. Кто бы на ее месте сумел себя сдержать? Утром она снова станет самой собой. (Станет ли?) Так всегда бывает, когда двое получше узнают друг друга. Разве мыслимо, что бы ни случилось, оставаться собой? На то и близость. Бывают и темные периоды. Тебе самой не нужно, чтобы тебя щадили, ты хочешь, чтобы с тобой делились страхами и сомнениями, слезами, самообвинениями.

И все же ее не оставляло чувство, что в ней теперь появился изъян. Она перестала быть редкостной и чудесной вещью, суровой черной богиней законопорядка. Она превратилась в сломленного человека, которому нужны его помощь и здравый смысл.

Она понимала, во что все это выльется. Она думала, что понимает. Саймон не был плохим человеком; сейчас, сидя в соседней комнате, он не размышлял, как бы скорее избавиться от Кэт. Но у него в душе, как она подозревала, на месте восхищения и желания образовалась пустота. Он не придает этому значения. Завтра сварит для нее кофе. Будет не просто добрым, а очень добрым. Он не покинет ее в момент, когда он ей нужен. И при всем при том это было началом конца. Она чувствовала, она понимала, что пусть не сейчас, а месяцы спустя станет ему неинтересна. Тогда начнется ее новая жизнь в его сознании — в качестве той, с кем у него когда-то был роман. И ничего удивительного. Абсолютно ничего. Саймон — коллекционер. Теперь-то она понимала, что он коллекционировал эпизоды своего прошлого и что в один прекрасный день он достигнет настоящего, женится на умной, красивой белой женщине, своей ровеснице или чуть моложе, станет воспитывать детей, то и дело оглядываясь на собственную юность, когда, вместо того чтобы платить за школу, он покупал предметы искусства и антиквариат, когда ходил в клубы и рестораны, известные лишь ограниченному кругу, когда встречался с танцовщицей из труппы Марка Морриса, а потом с художницей, чьи инсталляции выставлялись на бьеннале, а после нее, совсем недолго, с черной женщиной старше его годами, которая работала полицейским психологом и имела какое-то касательство к тем самым террористическим актам, которая разговаривала по телефону с настоящими террористами.

Так уж он запрограммирован. Способный мальчик из Айовы, полностью состоявшийся, амбициозный, — ему естественным образом хотелось, было просто необходимо покуролесить, прежде чем вступить в жизнь, которая предназначалась ему с самого момента зачатия. Все было предопределено. Не встреться он тогда с Кэт, очень скоро в его жизни появился бы другой колоритный персонаж. И с самого начала где-то поблизости маячила верная законная жена, которая дожидалась своего часа.

Она, Кэт, была коллекционной вещью, не так ли? Она была экзотическим экземпляром — за таковой ее всю жизнь держали мужчины. Не свиристелка, а образованная черная девушка, прочитавшая гораздо больше книг, чем прочитал ты; которой плевать на мелочи, составляющие домашний уют, и которая во всем дает тебе сто очков вперед. Им нравилась крутая девчонка, к слабонервной же их меньше тянуло. Это было уже не то, на что они подписывались.

Вместе с Дэрилом она пережила бы смерть Люка — но не мучительные угрызения совести. На месяц-другой Дэрил мог бы утешить ее. На год бы его не хватило — да и как, если у нее не оставалось на него никаких душевных сил. Если она все повторяла, снова и снова, что убила их ребенка и что только идиот мог думать, что любит ее. Повторяй подобные вещи почаще, и тебе обязательно поверят.

В самом деле, кто станет винить парней за то, что они норовят слинять, стоит начаться подобной ерунде? Ей подобная ерунда тоже не нравилась.



Зазвонил ее сотовый. Она, по привычке, мгновенно проснулась. Но где он? Где она сама? Ах да, у Саймона. В его постели. Саймона рядом не было. Часы показывали двенадцать сорок три. Она встала, совершенно голая. Вышла в гостиную, где Саймон работал за ноутбуком, сидя за столом, сделанным добрую тысячу лет назад.

— Мой сотовый, — сказала Кэт хриплым спросонья голосом.

— Я подумал, тебя лучше не будить, — отозвался Саймон.

Она достала из сумочки телефон, посмотрела, кто звонил. Пит.

— Что случилось? — спросила она, набрав его номер.

— Знаешь, кто только что заявился в Седьмой участок? Уолт Уитмен.

— Что?

— Ты слушаешь? Какая-то старуха говорит, что она — Уолт, твою мать, Уитмен. Пришла в Седьмой участок, говорит, что хочет сдаться. Я уже там.

— Это такая шутка?

— Я серьезен, как никогда. По ее словам, она мать взорвавшихся мальчишек, а зовут ее Уолт Уитмен.

— Что за хреновина…

— Она знает, что к случившемуся имеет какое-то отношение Уитмен. Это все, что я пока могу тебе сказать.

— Я еду.

— Куда — знаешь?

— Да.

Она отключилась. Саймон вскочил со стула, всем своим видом выражая готовность прийти на помощь.

— В чем дело?

— Уолт Уитмен сдался полиции. При этом Уолт Уитмен оказался женщиной.

— Что?

— Я тебе потом позвоню.

Она вернулась в спальню и принялась одеваться. Саймон вошел тут же, следом за ней.

— Кэт, что происходит?

— Черт его знает.

Она невольно прикинула, насколько сильно ему сейчас хочется заняться с ней сексом.

Она оделась. Саймон проводил ее до дверей. Там она его поцеловала — обеими руками обхватила лицо и поцеловала нежно и быстро.

— Звони сразу, как сможешь, — сказал он.

Она немного помедлила. На кофейном столике, блестя, как лед в прожекторах стадиона, стояла миска, совершенная при всей своей скромности. Она не была ни редкой, ни уникальной, ей не стоять на полке в окружении старинных сокровищ, но эту миску ему подарила Кэт, и она знала, что он оставит ее себе. Он мог бы класть в нее мелочь и ключи, приходя поздно вечером домой.

— Счастливо тебе, дорогой, — сказала она.

Осанка королевы. Тон как у классной дамы.



Женщину посадили в комнату для допросов номер три. При ней находились Пит, толстяк Боб (глаза мопса, запах подгоревшего тоста) и кошмарный Дейв (прическа под «Дюран-Дюран», на шею заползают завитки волос, видимо, густо покрывающих все его тело) из ФБР. Кэт в комнату проводил смазливый полицейский-латиноамериканец.

Женщине было лет шестьдесят, она сидела на засаленном казенном стуле, спина прямая, как вешалка для шляп. Ее седые волосы — цвета полярного льда, раскаленного добела металла — были собраны в пучок над длинной бледной шеей. Поверх бесформенного платья кофейного цвета она надела мужской твидовый пиджак с подвернутыми рукавами и выставленной напоказ серой в полоску подкладкой. Длинные пальцы рук были чопорно растопырены на столе, как если бы она дожидалась, когда ей сделают маникюр.

В первый момент Кэт решила: это та самая женщина, у которой она купила миску. Нет, конечно не она. Впрочем, эта женщина запросто могла бы быть старшей сестрой женщины из магазина.

— Кэт, привет, — сказал Пит.

Толстяк и Кошмарина ей кивнули.

Кэт обратилась к женщине:

— Мне сказали, что вы — Уолт Уитмен.

— Так меня называют мальчики, — ответила женщина.

Голос у нее оказался сильным и неожиданно глубоким, дикция — безупречной.

— Необычное имя для женщины, — сказала Кэт.

— Я и есть необычная женщина.

— Вижу.

— Я пришла сказать, что они начинаются, — сказала женщина.

— Начинаются?

— Да, последние дни.

— Можно немного конкретней?

— Невинные восстают. Опасность коренится в тех, кого мнили самыми безобидными.

— Что вы, собственно, имеете в виду?

— Вечное стремление вселенной рождать и рождать, вечно плодородное движение мира.

— Послушайте… — начал было Толстяк.

Кэт не дала ему договорить:

— Уитмена вы знаете.

— Вы верите в перевоплощение? — спросила женщина.

— Даже не знаю.

— Так поверите.

— Вы что, новое воплощение Уолта Уитмена?

Женщина посмотрела на Кэт с грустным участием. У нее были странные глаза, молочно-голубые, бесцветные, казалось, сфокусироваться не способные. Если бы Кэт не знала, что женщина видит, она бы приняла ее за слепую.

— Время настало.

— Для чего настало?

— Строить заново.

— Строить заново что?

— Мир. Искалеченный мир.

— И как, по-вашему, начинают заново мир?

Женщина печально покачала головой.

— В любом случае мальчики были мертвы.

— Какие мальчики?

Женщина не была похожа на психически неуравновешенную: бесцветные глаза не бегают, бледно-розовые губы плотно сжаты. Она заговорила:

— Они никому не были нужны. Одного оставили в проулке в Буффало. Веса в нем было меньше трех фунтов. Другой выкуплен в Ньюарке у проститутки за двести долларов. Средний служил сексуальной игрушкой одному чрезвычайно неприятному типу в Асбери-парк.

— Чем, по-вашему, занимаетесь вы и мальчики?

— Поворачиваем поток вспять.

— С кем вы работаете? — спросил Кошмарина.

Женщина понимающими, добрыми и усталыми глазами посмотрела на Кэт. И сказала:

— Пора сделать заявление. Нельзя дожидаться, пока последний сделает то же самое. Он и так тянет дольше, чем предполагалось.

— Кто этот последний?

— Я не могу его отыскать. Быть может, он отправился домой.

— Где его дом?

— Вы поищете его? Вы ему нравитесь. Он, мне кажется, доверяет вам.

— Где его искать?

Женщина сказала:

— Ривингтон-стрит, дом триста двадцать семь, квартира девятнадцать. Если он окажется там, позаботьтесь о нем.

Она улыбнулась. У нее были маленькие, идеально квадратные зубы, симметричные, как камни в ожерелье.

Пит сказал:

— Вы говорите, мальчик сейчас на Ривингтон, триста двадцать семь?

— Я говорю, он может там быть, — ответила женщина. — Ведь за детишками непросто уследить, правда? Как ни старайся.

— Он вооружен? — спросил Пит.

— Ну да, разумеется.

— Едем, — сказал Пит Кошмарине.

Кэт знала, кто еще с ними поедет. Если и вправду выяснится, что маленький мальчик сидит в той квартире и у него бомба, то спецназ не оставит от него и мокрого места. На данный момент никого не заботила возможность взять его живым.

— Удачи, — сказала Кэт.

Женщина спросила у нее:

— А вы не поедете?

— Нет. Я остаюсь здесь и хочу поговорить с вами.

— Вам надо ехать. Если он там, вы единственная, кого он захочет увидеть.

— Не судьба, — сказал Кошмарина.

— Может, подскажете, что нас там может ждать? — спросил Пит.

— Ничего опасного. Это я точно могу сказать.

— Спасибо. Приятно было узнать.

— Если вы его найдете, то привезете сюда?

— Да, — сказал Пит. И добавил, обращаясь к Кэт: — Будем на связи.

— Пока!

Пит с Кошмариной вышли. Толстяк с грозным видом занял позицию у двери, а Кэт уселась на стул напротив женщины, чьи ладони по-прежнему аккуратно, с растопыренными пальцами, лежали на столе. Ее ногти, при ближайшем рассмотрении, оказались не больно-то чистыми.

Кэт сказала:

— Вы, наверно, понимаете, что если мальчик там, с ним обойдутся весьма круто.

— Они ничего не могут с ним сделать, — ответила женщина.

— Они могут сделать очень многое.

— Мне совсем не хочется, чтобы ему причинили вред. Это же естественно. Никто не хочет, чтобы детям причиняли вред.

— Но вы сами вредите своим детям. И прекрасно об этом знаете.

— А вы не думаете, что так лучше — когда все кончается быстро. Вспышка, мгновение боли — и ты уже не здесь. Идешь своим путем.

Кэт удалось не поддаться приступу вскипевшей в ней ярости. Она сказала:

— Расскажите мне немного подробнее о том, о чем вы пришли заявить.

Женщина подалась к Кэт. В ее глазах зажегся едва различимый, туманный огонек Она сказала:

— Никто в городе больше не может чувствовать себя в безопасности. Ни богатый, ни бедный. Пора уходить из города. Пора снова селиться на земле. Пора перестать отравлять реки и изводить леса. Пора снова жить в деревне.

— Зачем вы это делаете? — спросила Кэт.

Женщина вздохнула и убрала за ухо выбившуюся прядь седых волос. Она напоминала старого профессора, утомленного юной тупостью студентов, но все равно надеющегося, что сумеет донести до них свою мысль.

— Посмотрите вокруг, — сказала она. — Много вы видите счастья? Много радости? Американцы никогда еще не знали такого процветания, жизнь никогда прежде не была такой надежной и безопасной. Люди никогда не жили так долго и в таком добром здравии — никогда за всю историю человечества. Человеку, жившему не слишком давно, каких-нибудь сто лет назад, нынешний мир показался бы земным раем. Мы умеем летать. У нас не крошатся зубы. Наши дети не умирают в одночасье от лихорадки. Больше нет навоза в молоке. И молока у нас хоть залейся. Церковь не отправляет нас на костер за малейшее расхождение с ее точкой зрения. Старики никого из нас не забьют камнями по подозрению в прелюбодеянии. У нас не случается неурожаев. Мы, было бы желание, можем есть сырую рыбу в самом сердце пустыни. Но взгляните на нас повнимательнее. Мы так разжирели, что могилы приходится рыть шире. Наши десятилетние дети принимают героин или убивают восьмилетних, а порой делают и то и другое вместе. Разводимся мы быстрее, чем заключаем браки. Вся наша еда должна продаваться в герметичных упаковках, чтобы кто-нибудь не отравил ее или не напихал бы иголок, если отравить не получится. Каждый десятый из нас сидит в тюрьме, мы не успеваем строить все новые и новые тюрьмы. Мы бомбим другие страны только потому, что они нас раздражают, а тем временем большинство из нас не способно найти эти страны на карте, не знает даже, на каком континенте они находятся. Химия, которой мы пропитываем обивочные ткани для защиты от огня, оказывается в грудном молоке женщин. Вот и скажите мне, неужели все это в порядке вещей? По-вашему, так и должно продолжаться дальше?

Толстяк сказал:

— Да… Но лучше бигмака пока все равно ничего не придумали.

Он чистил у себя под ногтями ногтем большого пальца другой руки.

— И вы считаете, что можете что-нибудь переменить? — спросила Кэт.

— Каждый делает что может. Я — одна из тех, кто призван донести до людей, что все кончено. Что больше не надо сосать жизнь из остального мира ради комфортного существования малого процента человечества. Проект грандиозный, поверьте мне. Но ход истории всегда меняли небольшие группы очень целеустремленных людей.

Эти слова снова заинтересовал Толстяка. Он спросил:

— С кем вы работаете?

— Друг друга мы видим реже, чем нам хотелось бы, — сказала женщина.

— Назовите имена.

— У нас нет имен.

— Но себя вы называете Уолтом, — сказал Толстяк.

— Это мальчики меня так называют. Не помню, когда им это пришло в головы, но если так им удобно — пусть. Это ж дети.

— Как ваше настоящее имя? — спросил Толстяк.

— У меня его нет. Правда нет. Когда-то, много лет назад, было какое-то, но теперь я его не припомню. И оно мне не шло. Никогда не шло.

— Вы в семье, — сказала Кэт.

— Разумеется, моя дорогая. Разумеется. Мы все в семье, неужели вы этого не понимаете?

— Что вы имеете в виду? — спросила Кэт. — В чьей семье?

— Бросьте, вы сами знаете.

— Я не знаю. И хочу, чтобы вы мне сказали.

— Вы забудете свое неправильное имя… со временем.

— Вы работаете на общество? — спросила Кэт.

— Мы все работаем на общество. Впрочем, оно сворачивает свою работу.

— Расскажите мне про это общество.

— Боюсь, все, что могла, я уже рассказала. Мне правда больше нечего сказать.

Глаза ее стали другими. Они сделались стеклянными, как глаза, которые таксидермист вставляет в пустые глазницы чучела.

— Уолт?… — сказала Кэт.

Никакого ответа. Женщина замерла, распластав на столе ладони и слепо глядя в пространство прямо перед своим чопорным розовым лицом.



Не прошло и двадцати минут, как Пит позвонил Кэт на сотовый.

— Вы его нашли? — спросила она.

— Нет. Тут никого. По-моему, тебе тоже стоит подъехать. Я выслал за тобой патрульную машину.

Здание на Ривингтон-стрит оказалось одной из последних сохранившихся развалюх, втиснутой между магазином для скейтбордистов и винным баром. Стены покрывала облупившаяся штукатурка, мертвенно-бледная, как очень старый леденец. Напротив через улицу на до блеска обработанном пескоструйщиками кирпиче перестроенного промышленного здания висело зеленое полотнище, извещавшее, что в самом скором времени в продажу поступят «роскошные мансардные квартиры в кондоминиуме „Металлическая фабрика“».

Оцинкованная стальная дверь, ярко расписанная краской из пульверизатора, стояла открытой. Кэт вошла. Дверь вела в подъезд с желтыми облупленными стенами, его освещала жужжащая лампа дневного света… Обитель скорби. Но и тут кто-то украсил рахитичный позолоченный столик вазой и искусственными цветами. Серые маргаритки и шипастые восковые розы клонились, насаженные на длинные пластмассовые стебли, как обезвоженные ангелы из пластика и ниток.

Кэт поднялась по лестнице, нашла двери девятнадцатой квартиры. Она тоже была открыта.

Пит, Кошмарина и несколько полицейских саперов стояли посреди маленькой полутемной комнаты. Кэт застыла, собираясь с мыслями. Комната была чистой. Никакого беспорядка. В ней пахло лаком и, едва уловимо, бензином. Старый, с бежевой обивкой диван несколько напоминал тот, что стоял дома у Кэт. Два разномастных стула, стол, весь изрезанный и покорябанный, но вполне приличный, хотя, совершенно очевидно, и был подобран на улице. А все поверхности, кроме мебели, аккуратно оклеены листами бумаги, желтеющими под слоем шеллака.

На стенах, потолке и полу — сплошь страницы из «Листьев травы».

— Твою мать, — сказала Кзт.

— Твою мать, — согласился Пит.

— Какие выводы? — спросил Кошмарина.

Кэт медленно обошла комнату. Везде — Уитмен.

— Это дом, — сказала она. — Здесь росли те мальчишки.

В дальнем конце комнаты сводчатый проход вел в короткий коридор. Он тоже был оклеен страницами. Кэт пошла осмотреть квартиру.

Кухня, ванная, две спальни, освещенные голыми лампочками. Лампочки были маломощными, ватт, наверное, на пятнадцать — они испускали тусклый бесцветный свет. Неверный свет и глянец страниц на стенах окрашивали комнату сепией, создавая впечатление невещественного, словно Кэт ходила не по комнатам, а по их старинным фотографиям. При всем безумии и запустении в этом месте царил своеобразный порядок. Кухня выглядела приличнее, чем ее собственная. Над плитой на крюках висели кастрюли — побитые, но чистые. На разделочном столе в банке из-под кофе «Фолджерс» стояли ложки-вилки. В первой спальне она увидела три кровати, стоящие вплотную одна к другой, аккуратно убранные, на каждой подоткнутое под матрас серовато-коричневое одеяло, в головах, точно по центру, — подушка цвета слоновой кости. В синих решетчатых ящиках из-под молочных бутылок лежала кое-какая одежда. Во второй спальне была одна кровать, такая же, как и три остальные. Помимо кровати, во второй спальне стояла старинная швейная машинка на дубовой подставке, ножная, глянцевито-черная, похожая на насекомое.

Это мог бы быть удешевленный вариант казарм или сиротского приюта. Конечно, если бы буквально все — кухонные шкафы, окна — не покрывали книжные страницы.

— Здесь она их держала, — сказала Кэт Питу.

— Кого?

— Мальчишек. Они попадали к ней младенцами, и она их тут растила.

— Издеваешься надо мной?

— Она воспитала семейство убийц. Брала никому не нужных детей и воспитывала их здесь. То, что случилось, она задумала много лет назад.

— Уверена?

— Ни в чем я не уверена.

— А зачем она это делала — есть соображения?

— Что, по-твоему, долговечно? Как ты думаешь, долговечен ли город огромный?

— Ты это о чем?

— Она считает, что наступили последние дни. Что невинные восстают.

— Сумасшедшая.

— На всю голову.

— Ничего похожего на ее отпечатки пальцев в базе пока не найдено.

— И не найдется. Она никто. Никто из ниоткуда.

— Что-то ты совсем как она заговорила.

Кэт сказала:

— Это моя работа. Проецировать себя на сознание подозреваемых.

— Невеселое местечко.

И никогда им не было, детка.

Она сказала:

Элисон Уэйр

— Если честно, Пит, то мы ведь этого ожидали. Сам знаешь.

— Я лично не ожидал.

Елизавета Йоркская. Последняя Белая роза

— Не этого конкретно. Но ты ж меня понимаешь. Давно не тайна, как легко перепугать весь мир. Оказывается, что и обрушить к чертям всю систему тоже не так трудно. Сделать это можно с помощью кучки безумных детей и взрывчатки из хозяйственного магазина.

Alison Weir

— Согласен, все послетали с катушек, но жизнь-то продолжается. Одна старуха идиотка и двое дебильных детей не могут перевернуть все с ног на голову.

ELIZABETH OF YORK: THE LAST WHITE ROSE

— Знаю.

Copyright © 2022 by Alison Weir

— Тогда чего же говоришь?

— Не против, если я порассуждаю?

All rights reserved

— Давай. Сколько угодно.

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2023

— Ты, возможно, и прав. Это просто старая ведьма и двое ущербных детей. Но, по ее словам, ход истории всегда меняла кучка людей.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2023

— Вроде, скажем, нескольких тысяч большевиков. Но тут совсем другое дело.

Издательство Азбука^®

— Конечно, совсем другое дело.

* * *

— Не разговаривай со мной таким тоном.

Питу наверняка был знаком такой тон. К нему, должно быть, прибегала его мать.

Яркий и привлекательный портрет истинной королевы.
Historical Novel Review

— Извини. Я просто хочу сказать: есть вероятность, что эта шайка ненормальных — часть чего-то большего. Чего-то, обладающего гораздо большим потенциалом.

Потрясающе… Острое блюдо из любви, угрозы, смертельной опасности и тайны.
Sunday Express

— То есть их больше?

Ни один из современных писателей не знает о династии Тюдоров так много, как Элисон Уэйр. Подлинная энциклопедия.
Kirkus Review

— Она упоминала разветвленную семью.

— Боже!

Жадно переворачиваешь страницы… Исторические персонажи стоят перед глазами, словно живые…
The Courier-Journal

— Пит, возможно, она всего лишь душевнобольная. Может быть, все это — порождение ее старого больного мозга.

Автор с легкостью делает так, что читателю невозможно оторваться от книги.
Historical Novel Review

— Но ты так не думаешь.

Как всегда, Уэйр мастерски строит драматические сцены, а красивые и точные детали создают у читателя яркое чувство присутствия.
Booklist (starred review)

— Я не знаю, что и подумать… Если честно, нет, не думаю.

Уэйр отлично удаются мелочи, которые оживляют исторических персонажей и их жизнь.
The Guardian

Пит засунул руки глубоко в карманы. Лицо у него было пепельно-бледным, на лбу выступили капельки пота. Она представила его себе в детстве. В этом неторопливом и скудном мире он был норовистым, упрямым и яростным. Он никогда не говорил никому, и точно уж не своей бедной, замученной работой матери, о шепотах в глубине кладовки и о том, что жадно караулило его под кроватью.

Дети знают, где прячутся зубы

* * *

Они говорят нам только то, что мы, по их мнению, способны вынести

Пит сказал:

— Возвращайся и допроси ее.

Посвящается Шелли Такер, о которой я вспоминаю с любовью, и отцу Люку (преподобному канонику Энтони Уорчесу), всегда вдохновлявшему меня
— Я не занимаюсь допросами.

— Ну не знаю… Езжай потрепаться со старой кровожадной сукой.

— С удовольствием. Сюда еще люди подъедут, я правильно понимаю?

— Половина всего наличного состава.

— Пит?..

— Чего?