Потом Тони выстрелила в Эррола.
Точнее, из нее выстрелило. Пуля высвободилась из тела девушки и полетела в сторону гангстера. Эрролу повезло: на пути пули оказался пистолет. Она угодила прямо в ствол и скрылась где-то в глубине.
Снова заговорил бесплотный голос:
— Отлично. Спасибо. Остановимся пока на этом месте.
Внезапно наступила тьма. Боб, Тони, Эррол и мистер Кокс исчезли — как если бы их никогда и не было. Во всяком случае, на какое-то мгновение они перестали существовать.
— Я специально показал вам этот эпизод задом наперед, — сказал Брюс Деламитри. — По-моему, кадры легче подвергнуть деконструкции, когда внимание не занято развитием событий. Запомните этот прием — он вам еще пригодится в работе.
Как он сказал! Спокойно, уверенно, с видом настоящего эксперта. Брюс ощутил прилив энергии: она поднималась волной под джинсами от Келвина Кляйна. Приятное чувство, которое он получил чуть раньше, уничтожив Оливера и Дейл на «Кофе-тайм», не шло ни в какое сравнение с пьянящим восторгом, который Брюс испытывал при виде двух сотен свежих юных лиц студентов, ловящих каждое его слово. Они смотрели на него, не смея поверить собственному счастью: их герой, их самый большой герой, с которым никто и никогда не сможет сравниться, стоял перед ними!
Брюс обожал выступать перед студентами. Вернее, студентками. Маленькими рокершами в «мартинсах» на тонких девичьих ногах. Отличницами в очочках как у Джона Леннона. Мрачноватыми поклонницами «готики» с их бледной кожей, черными одеждами и фиолетовым лаком для ногтей. Юными женщинами-вамп с пирсингом в пупке и кто знает, где еще. Брюс ничего ужасного не планировал. Женщины всегда любили с ним работать именно потому, что он не проявлял хищнических повадок. Дело тут было в другом: Брюс получил свой долгожданный приз.
В юности он не пользовался популярностью у девушек, и чтобы хоть чего-нибудь от них добиться, ему приходилось прилагать большие усилия. И не то чтобы он не нравился девушкам. Они всегда смеялись над его шутками. Брюс идеально имитировал звуковые эффекты из «Резни бензопилой в Техасе» и хранил у себя дома пластиковый пистолет, который он стащил на съемках «Звездных войн», работая статистом. Его энтузиазм по поводу всего, что касалось кино, был очень заразителен. Однако для того, чтобы забираться к девушкам в постель, энтузиазма и чувства юмора недостаточно. Как, впрочем, и для того, чтобы завоевать уважение парней, которые поголовно увлекались Куросавой, в то время как Брюс предпочитал фильмы про Джеймса Бонда.
— Конечно, «Великолепная семерка» лучше «Седьмого самурая», — говорил Брюс. — Хотя бы потому, что субтитры читать не надо.
Брюс пользовался популярностью в университете, и все же так, как сегодня, на него никто еще не смотрел.
Он снова был дома, на факультете киноискусства в Университете Южной Калифорнии, где он провел три счастливых, но сексуально неурожайных года. Это было единственное место в мире, где ему действительно хотелось себя показать. И потому он согласился в день оскаровской церемонии проехать через весь Лос-Анджелес после утреннего выступления в программе «Кофе-тайм», чтобы встретиться со студентами своей альма-матер. Чтобы в течение трех упоительных часов смотреть и обсуждать отрывки из фильмов Брюса. Ну и чтобы выпендриться. А зачем еще кому-то возвращаться в свой университет? Когда председатели студенческих комитетов приглашают знаменитых выпускников на встречу с теперешними студентами, им кажется, что они просят об огромной услуге. Сами они уверены, что университет — дерьмо, и с нетерпением ждут выпуска. Однако для выпускника дело обстоит совсем иначе. Для них такое приглашение означает признание, окончательную победу над комплексами ранней молодости, и дает им редкую возможность, хотя бы мысленно, вернуться в годы юности и пережить те восхитительные студенческие романы, которые в реальности с ними так и не случились.
Брюс сидел, будто король, на своем подиуме, раздуваясь от гордости и предвкушая предстоящую беседу, из которой этим юным особам станет совершенно очевидно, что он невероятно умен и талантлив.
Напротив Брюса сидел профессор Чэмберс, какой-то несчастный скучный старикан, которого студенты попросили провести встречу. Учитель во главе собрания! Для Брюса это было неслыханно: в годы его учебы на месте старика был бы какой-нибудь студенческий заводила, но времена, по-видимому, изменились. Похмелье, продолжавшееся пару десятков лет после шальных шестидесятых, наконец-то окончательно испарилось. Подули более прохладные ветра, и студенты стали тише и консервативнее. Этим и объяснялось их решение позвать профессора на встречу с Брюсом: так им было спокойнее.
— А теперь, — начал Брюс, — я с удовольствием выслушаю ваши вопросы и соображения по поводу последнего фрагмента. Что скажет наше будущее?
Ответом Брюсу была тишина. Страх показаться глупым или по-дурацки восторженным мог бы остановить кого угодно, особенно того, кто только что был назван «будущим».
— С вашего позволения, я хотел бы задать вопрос, — сказал профессор Чэмберс.
Брюс выругался про себя. Неужели этот старый экскремент будет настолько бестактен, что попытается погреться в лучах его славы? Пожертвовав тремя часами оскаровского дня, Брюс не намеревался обсуждать тонкости постмодернистского кино-нуар с каким-то замшелым профессором. Брюс пришел сюда покрасоваться перед юными нимфами.
— Валяйте, профессор, — отозвался он и улыбнулся студентам, как бы говоря: «Так уж и быть, сделаем приятное старому козлу».
— Не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы добиться и без обследования интимных органов героини?
Брюса вопрос профессора застал врасплох. Он что — критикует его? Этого просто не может быть. В конце концов, Брюс номинирован на «Оскар».
— Что-что? — переспросил он.
— Кхм, — профессор Чэмберс прокашлялся. Ему было неуютно от ощущения, что взгляды всех присутствующих устремились на него. — Я просто спросил, не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы достичь и без обследования интимных органов героини?
Возникла напряженная пауза: Брюс размышлял, не раздавить ли ему это мелкое бородатое насекомое каблуком своего стильного остроносого ботинка. Нет, решил он, такой вариант не годится. Ни на кого не стоит тратить больше усилий, чем он заслуживает, а этот тип усилий не заслуживал вообще. Брюс ограничился тем, что смерил Чэмберса недоуменным взглядом.
— Интимные органы здесь не показаны, — сказал он. — Вы что, профессор, не смотрели фрагмент?
— Я понимаю, что интимные органы не показаны, — возразил профессор Чэмберс немного нервно. — И тем не менее они играют в происходящем несоразмерно большую роль.
Старикан действительно его критиковал. Как будто Брюс — какая-то тема для журнальной статьи. Брюсу показалось, что беседа затянулась. Ему хотелось пообщаться с модной молодежью, а не со старым дураком.
— Я не снимаю фильмов, эксплуатирующих низменные чувства, — сказал он, своим видом показывая, что тема закрыта, и снова повернулся к залу, чтобы порадовать взгляд морем юных лиц, светящихся обожанием и ловящих каждое его слово.
Профессор Чэмберс вздохнул. Из-за морщинистого лица и седой бороды он выглядел старше своих лет. А сейчас чувствовал себя учителем, втянутым в пререкания с талантливым, но строптивым школьником — гением физики, увлеченно изготавливающим бомбочки-вонючки, или одаренным юным писателем, который во все свои сочинения непременно вставляет нецензурщину. Профессор Чэмберс не считал себя унылым и старомодным: однажды он даже написал для «Бостон литерари ревью» благожелательную статью о творчестве Джима Моррисона. Но ведь всему же существует предел, думал профессор Чэмберс. Эротика — одно дело, а порнография — совсем другое. По его глубокому убеждению, исследовать интимные части тела можно на приеме у врача или во время любовного акта. Но никак не в поисках кокаина.
— И тем не менее, — сказал он, обращаясь к спине Брюса, — персонаж по имени мистер Кокс разглядывает интимные органы девушки. Разве не так?
— Это ирония, — ответил Брюс, даже не взглянув на оппонента.
— Ирония?
— Конечно.
— Я вас не понимаю.
Брюс собрал последние запасы терпения.
— Персонаж по имени мистер Кокс, — сказал он так, как будто разговаривал с человеком, пожертвовавшим для трансплантации свой мозг, — разглядывая интимные органы персонажа по имени Тони, тем самым занимает позицию иронического сопоставления со зрителем. Это вы поняли, профессор?
— Боюсь, что нет. Я совершенно не уловил в этой сцене иронического сопоставления. Наверное, туго соображаю?
В поиске сочувствия Брюс бросил в аудиторию взгляд, полный праведного гнева, но ожидаемой реакции не встретил. Студенты несколько растерялись: большинству из них «позиция иронического сопоставления» представлялась чем-то из постельного репертуара. Кто-то нервно захихикал.
— При всем моем уважении, — тихо добавил профессор, — мне эта сцена показалась довольно грубой.
Ситуация становилась неловкой. Брюс, как и большинство людей, терпеть не мог неловкости. Он создал себе образ расслабленного клевого парня, взрослого тинейджера в модных темных очках, которому абсолютно на все наплевать, озорного гения в расцвете сил, нарушающего все правила и запреты. Это он должен давать жару всяким там консерваторам вроде университетских профессоров, а не они ему. И надо же! В величайший из дней, в день вручения «Оскара», когда Брюсу следовало бы наслаждаться сладостным экстазом славы и купаться в подогреваемых гормонами волнах студенческого поклонения, этот старый зануда делает все возможное, чтобы изгадить его праздник.
Брюс старался сохранять спокойствие. Ему пришлось напомнить себе, насколько он выше этого старого козла. Только сегодня утром «Нью-Йорк таймс» дала о нем восторженную статью, полную фраз вроде «культовая фигура», «Zeitgeist»
[1] и «ярчайшие образы нашего времени». Культовые фигуры не позволяют каким-то бородатым гномам вывести их из себя.
— Помните ли вы, что следующий план дается с точки зрения дыры Тони?
Из аудитории послышались смешки, как Брюс и рассчитывал. Грубые словечки, которые он произносил с университетских кафедр, были призваны подчеркнуть, насколько глубоко ему на все и на всех плевать.
— С точки зрения? — переспросил профессор.
— Ну да! Я думал, раз уж вы преподаете основы режиссуры, вам должно быть известно понятие точки зрения.
— Я знаю, что означает «точка зрения». Но мне не…
— Зритель видит физиономию мистера Кокса с точки зрения интимных органов Тони.
— С точки зрения интимных органов?
— Вот именно, с точки зрения интимных органов.
Профессор никогда не слышал ничего подобного. Он задумался о том, могут ли интимные органы иметь точку зрения, и если да, то в чем она заключается.
— Прошу прощения, но все же я не…
— Мистер Кокс разглядывает интимные органы, — прервал профессора Брюс, — а интимные органы, в некотором роде, разглядывают мистера Кокса.
— И в этом заключается ирония?
— Ирония, профессор, заключается в том, что мы из данной сцены извлекаем. Я хотел показать, что для мистера Кокса все это обычная работа. Я ставлю мистера Кокса в необычные обстоятельства, дабы подчеркнуть, что его лицо в этот момент не выражает ничего, кроме деловитости. Ему почти скучно. Просто такая у него работа, обычная американская работа.
Последнее заявление Брюса рассердило профессора Чэмберса уже не на шутку. Даже в голосе сквозило скрытое раздражение. Чтобы расслышать его, нужно было обладать хорошим слухом, но студенты, прекрасно знавшие повадки профессора, заерзали на своих местах.
— То есть, по-вашему, многие в Америке зарабатывают себе на жизнь, стреляя женщинам в живот и шаря у них под юбкой в поисках наркотиков?
— В Америке убийство — это род занятий, друг мой. Такой же вариант карьеры, как преподавание или медицина.
— Ну, наверное, не такой уж обычный вариант…
— Ага! Вашими бы устами…
— Статистические данные, уверен, подтвердили бы мою правоту. — Профессор Чэмберс решил, что нужно двигаться дальше. — Знаете, мистер Деламитри, следующая реплика мистера Кокса — один из самых моих нелюбимых моментов в вашем фильме?
— Вы просто сердце мне разбили. — Брюс устало улыбнулся студентам, которые наградили его ответным смехом.
— Хм-м… да… ну, то есть я понимаю, что о вкусах не спорят, и мой вкус вам откровенно безразличен. Тем не менее, по-моему, слова мистера Кокса «тут есть на что поглядеть» выходят за рамки вкуса вообще.
Брюс застонал сквозь зубы: теперь он был по-настоящему зол. Его уже не волновало, что о нем подумают юные создания. Надо было срочно разбираться с этим типом, который взялся анализировать блестящие, умные, смелые кадры из фильма Брюса с позиции допотопных представлений о пристойности.
— «Тут есть на что поглядеть» — очень важная фраза, ключевая, центральная фраза всего фильма! Она необходима для того, чтобы моя режиссерская идея дошла наконец до самых тупоголовых зрителей.
Атмосфера неловкости сгущалась. Подобные рискованные споры в наши дни нечасто случаются в университетских аудиториях — там все отлично понимают, какими последствиями чреваты высказывания, потенциально оскорбительные для той или иной социальной группы. Ощутив нервозность присутствующих, Брюс попытался умерить свой гнев.
— Я, мистер Чэмберс, отдаю себе отчет в том, что кому-то будет неприятно смотреть этот эпизод. Я также допускаю, что кто-то может найти созданные мною образы возбуждающими. Девушку подвергли грубому насилию, связали, ранили из пистолета, раздели, а потом, когда она находится при смерти, к ней под юбку лезет незнакомый мужчина. Мне подобные образы даются нелегко.
— Отрадно слышать.
— Поэтому, осознавая лежащую на мне ответственность, я помещаю их в особый смысловой контекст. Показываю реакцию мистера Кокса с точки зрения интимных органов героини.
— Вы показываете, как он с улыбкой сообщает, что под юбкой у героини есть на что поглядеть.
— Вот-вот! — воскликнул Брюс. — Но заметьте, как он это сообщает! Не ахает: «Вот это да! Я тут копаюсь в интимных органах умирающей! Это ж полный улет! Обалдеть можно!» Он пожимает плечами и говорит: «Тут есть на что поглядеть». Ему это все не нужно. Он спокоен, безразличен… Просто такая у него работа. Как я сказал, для него это всего лишь работа, обыкновенная американская работа. И именно это я хочу донести до зрителя.
Профессор вздохнул. Его уже тошнило от кино. Наркотики, стрельба, интимные органы и бесконечные ругательства вгоняли Чэмберса в депрессивное состояние.
— Давайте посмотрим следующий эпизод, — сказал он устало и кивнул студенту, отвечавшему за проектор.
Киноаппарат зажужжал. Следующая сцена происходила в грязном придорожном баре. Полураздетая женщина танцевала под медленное кантри в исполнении музыкального автомата. У стойки бара сидели двое неприятных грубых дальнобойщиков и не сводили с нее хищных глаз.
«Ну, тут, — подумал Брюс, — у старой свиньи не будет возражений».
Глава шестая
Мускулистый мужчина и его девушка по-прежнему лежали в номере мотеля. Программа «Кофе-тайм» давно закончилась, и теперь они смотрели фильмы на видео.
Женщина на экране танцевала под музыкальный автомат в придорожном баре.
— Милый, меня уже тошнит от телевизора, — сказала девушка.
— Помолчи, малыш, — ответил мужчина. — Я очень занят. Хочу кое-что проверить.
— Что ты хочешь проверить? Ничего ты не хочешь проверить! Просто смотришь глупые фильмы, которые видел уже сто раз. Давай лучше куда-нибудь сходим.
— Я занимаюсь планированием нашего спасения, дорогая, — мужчина был слегка раздражен. — Понятно? Потому что у меня теперь есть план. Ты же хочешь спастись, драгоценная?
— Конечно, хочу. Все хотят спастись.
— В таком случае заткнись, дорогая.
Он снова уставился на экран и прибавил звук. В номер полилось тягучее медленное кантри, мелодия, записанная кем-то тридцать лет назад и прозябавшая в неизвестности до самого последнего времени, когда она вдруг выбилась в хиты. Любая вещь со временем может обрести какую-то ценность, а бессильные потуги одного поколения — стать культовым китчем для другого.
Женщина продолжала танцевать. И какая женщина! Мечта дальнобойщика, волшебный сон ковбоя! Она была из белой бедноты, но выглядела как представительница белой бедноты, только что спустившаяся с Олимпа. От крашеных ногтей на босых ступнях до джинсовых шортиков, едва прикрывавших ее зад, простирались стройные загорелые ноги. Обнаженный бронзовый живот с совершенной чашечкой пупка волнообразно покачивался в такт музыке, выгодно контрастируя с короткой белой маечкой, которая, будь она хоть чуть-чуть короче, неизбежно выставила бы грудь женщины на всеобщее обозрение. Грудь, которая, похоже, не подозревала ни о существовании сэра Исаака Ньютона, ни об его абсурдной теории гравитации. Венчала всю эту красоту копна — нет, не копна, а грива невероятных золотых волос, обрамлявших точеное лицо с томными глазами и пухлыми губами. Эти пухлые влажные губы никогда до конца не смыкались и, как казалось, были готовы на все.
Есть детская игра, по правилам которой нужно танцем изобразить абстрактное понятие, например, голод или ветер. Женщина на экране изображала оргазм. Ее бедра, плечи и скользящие по полу босые ноги словно говорили о том, что этот танец в одиночестве среди бела дня в придорожной забегаловке является для нее верхом сексуального наслаждения. Иногда она даже запускала руку между ног и брала несколько быстрых аккордов на узкой полоске шортов ниже молнии.
Если это и не было публичной мастурбацией под музыку, то уж, во всяком случае, убедительно ее имитировало. Зрелище не укрылось от внимания двух увальней ковбойской наружности, которые сидели, привалившись к стойке бара и примостив пивные бутылки на свои пивные животы. Они, конечно, глазели на женщину, причем глазели с вожделением. Можно даже сказать, что при виде ее у обоих текли слюни. Челюсти у них отвисли, а джинсы в положенном месте вздыбились. Если бы не препятствие в виде необъятных животов, эти две части тела в конце концов непременно встретились бы.
— Уххх пффф, — сказал один из ковбоев.
— Ухххх, — согласился второй.
Несмотря на убогость их лексикона, было ясно, что обсуждаются прелести юной красавицы. Ей, видимо, польстило проявленное к ней внимание, и она начала потихоньку двигаться в их сторону. В переводе с телесного языка ее движения означали нечто вроде: «Если у кого-нибудь из вас, джентльмены, возникнет желание грубо мною овладеть, вы можете всецело на меня рассчитывать». Так, по крайней мере, интерпретировал ее поведение тот «джентльмен», что был побольше и пострашнее видом. Он высвободил табурет из объятий своего обширного зада, сплюнул на пол табачную жвачку и с довольным похрюкиванием направился к увлеченной танцем полуголой соблазнительнице.
Какой разительный контраст являли собой эти двое! Она была до боли прекрасной и соблазнительной живой куклой. Он — отвратительным чудовищем с бутылкой пива в руке, горою подбородков, напоминающих стопку жирных оладьев, и необъятным брюхом, которое, вероятно, не умещалось в пределах одного часового пояса. И если ее грудь игнорировала законы Ньютона, то его брюхо, видимо, излучало собственное гравитационное поле. Как бы там ни было, женщина, похоже, считала его привлекательным.
Все в ее поведении свидетельствовало о желании. Она надувала губы и, продолжая извиваться, льнула поближе к мужику. Его неуклюжие движения и похотливое похрюкиванье, казалось, возбуждали ее и толкали на еще большую откровенность. Она взяла у него из рук бутылку и, хотя пива там было только на дюйм, приложилась к ней. Мужик порядочно просидел с бутылкой, и оставалось только догадываться, сколько в ней пива, а сколько слюней. Но женщина жадно присосалась к горлышку, и ее сочные губы елозили по стеклу, словно говоря: «Вообще-то я предпочитаю делать это с пенисом толстого и уродливого дальнобойщика».
Женщина допила остатки пива, но не отставила бутылку, а принялась катать ее по животу, который, по-видимому, пылал так горячо, что его нужно было срочно остудить. Уняв жар тела, она перевернула бутылку горлышком вниз. Капля пены упала ей на пупок и сбежала за пояс шортов, привлекая внимание (как будто в этом была необходимость) к тому, что пуговица на них расстегнута и только молния не дает им свалиться.
— Уххх, — выдохнул толстяк.
Женщина поставила бутылку на музыкальный автомат и сократила до нуля расстояние между собой и потенциальным партнером. Она прижалась к нему всем телом, а ее бедра заходили из стороны в сторону. Толстяк решил, что нужно сделать ответный жест, и для знакомства похлопал красотку по заднице.
— Меня зовут Энджел, — прошептала она в его подбородки.
— Да мне плевать, как тебя зовут, — буркнул в ответ дальнобойщик. — Главное, чтоб ноги пошире раздвигала.
Он взял неверную ноту. Неизвестно, какие слова хотела услышать Энджел, но явно не эти. Не понравилось ей и то, что он усилил хватку.
— Эй, приятель, лапами полегче, — сказала она. — Мне сиськи нужны снаружи, а не под ребрами.
Толстяк не внял ее словам. Впившись огромными толстыми пальцами в мягкую плоть ее зада, он притянул Энджел еще ближе к себе.
— Танцуешь как шлюха, вот и получаешь как шлюха. Чего ты телишься? Приласкай дядю.
— Я лучше дохлую собаку в задницу поцелую, — решительно заявила Энджел.
Она протянула руку, схватила оставленную на музыкальном автомате пивную бутылку и с размаху опустила ее на макушку своего партнера. Бутылка разлетелась вдребезги. Этого должно было хватить, чтобы мужчина отвязался, но Энджел попался крепкий орешек. Он занес для удара свой чугунный кулак — и не успел, женщина опередила его. На барной стойке стоял тяжелый кувшин с пивом. Секунду спустя он оказался в руке у Энджел, и она стукнула им по толстой физиономии. Оглушенный ударом, дальнобойщик повалился на пол и растянулся в луже крови, пива и грязи. Его приятель начал стаскивать с табурета свое массивное тело. Энджел бросила кувшин и извлекла из крошечных шортов — что казалось чудом, поскольку места в них для этого не было — маленький короткоствольный пистолет.
— Сядь и не дергайся! — По-видимому, склонная к внезапным перепадам настроения, она направила пистолет на второго толстяка.
Тот, перепуганный насмерть, плюхнулся на табурет и больше не дергался.
Энджел тем временем обратилась к бывшему партнеру по танцам, который, так и не придя в себя, лежал на полу.
— Ну что, подонок, — закричала она в дикой, неудержимой ярости, пиная беспомощного толстяка в лицо, — ты все еще хочешь меня? Все еще мечтаешь потрахаться? Больше тебе это не светит!
В руке у Энджел по-прежнему была разбитая бутылка. Упав на колени, она вонзила зазубренный конец бутылки в пах толстяку. Оттуда фонтаном забила кровь.
Мужчина коснулся кнопки на пульте дистанционного управления. Изображение замерло, а кровавая струя остановилась на полпути к лицу Энджел.
— Только мне стало нравиться… — сказала девушка.
— Пойду отолью, — бросил мужчина. — Пульт в мое отсутствие руками не трогать. А то собьешь меня с мысли. Про мой план.
Гпава седьмая
В ста милях южнее Брюс и профессор Чэмберс сидели в университетской аудитории, глядя на тот же застывший фонтан крови, бьющей из паха толстого дальнобойщика. Студенты захлопали, и Брюс снисходительно их поблагодарил. Он снова почувствовал себя как дома. Даже у этого старого дурака не будет возражений против такого мощного образчика киноискусства, подумал Брюс и ошибся.
— Вам не кажется, что весь этот эпизод построен на сплошных клише? — поинтересовался профессор Чэмберс.
Брюс просто обалдел от наглости ненавистного карлика. Да что он о себе возомнил? Кто он такой? Какой-то препод! Что он такого сделал в своей жизни?
«Ты представляешь себе, сколько я зарабатываю? — хотелось крикнуть Брюсу. — Ты знаешь, что Французская академия давала обед в мою честь?»
Брюс этого не сказал, но тирада, которой он разразился, была ничуть не лучше. Он обрушил на старого зануду всю силу своего негодования.
— Клише? Вы говорите, клише? — воскликнул Брюс, вскочив на ноги. — Извините, но я позволю себе заметить, что самое жалкое, самое вторичное из использованных мной клише во сто крат оригинальнее всего, что вы когда-либо сказали и сделали.
Это было ошибкой. Брюс хотел пошутить, но шутки не вышло. Желание казаться бунтарем, непокорным мальчишкой в кожаной куртке и остроносых ботинках, плюющим на все авторитеты, как-то вытеснило из памяти то, что он не непокорный мальчишка, а жутко богатый кинорежиссер, номинированный на «Оскар», тогда как профессор Чэмберс служит обществу за жалкие сорок тысяч в год. Брюс был Голиафом, а профессор — Давидом, и никак не наоборот. Студенты начали перешептываться. Пот заструился по спине у Брюса, стекая за пояс его черных джинсов. Он позволил себе разозлиться, а это было совсем не круто. И не в его правилах. Нужно срочно взять себя в руки, стиснуть зубы и умаслить старика, а отыграется он как-нибудь потом.
— Шутка, — сказал он и по-детски улыбнулся. — С профессорами не спорят!
Студенты немного успокоились. Шутливый намек на извинение, в который Брюс вложил все свое недюжинное обаяние, подействовал — но только на студентов. Профессор же не отрываясь смотрел на экран и досадливо покачивал головой. Женщина по-прежнему склонялась над распростертым на полу дальнобойщиком, в паху у него торчало горлышко бутылки, а кровавая струя висела в воздухе зловещим алым острием.
— По-вашему, я должен с пониманием отнестись к порнушке с элементами насилия просто потому, что женщина одерживает верх?
— Разумеется, — согласился Брюс. — Мне было очень важно показать женский персонаж в таком исключительно выгодном свете.
Последнюю реплику женская часть зала встретила жидкими аплодисментами. Раздалось даже несколько одобрительных возгласов.
— Молодец! — прокричала девица с колечком в носу.
— Хм-м, — профессор Чэмберс засунул ручку в рот, как будто это трубка. — Вы даже представить себе не можете, как я устал от кинорежиссеров, подающих свою безвкусную и непристойную стряпню под смехотворным соусом борьбы за равноправие полов.
Ситуация начала казаться Брюсу идиотской. В конце концов, он здесь гость! Когда же этот отвратительный старикашка от него отстанет? Брюс решил искать убежища в лицемерном феминизме — в прежние времена это называлось «прятаться за юбкой».
— Может быть, образы сильных женщин просто вас пугают?
— Молодец! — снова крикнула девица с пирсингом.
Брюсу хотелось ее расцеловать. К счастью, он этого не сделал, иначе она бы живо вчинила ему гражданский иск за попытку изнасилования. Профессор Чэмберс словно не слышал ее выкрика.
— Я не назвал бы сильной женщину, которая соблазняет ужасного и грубого урода для того, чтобы затем вонзить ему в интимные органы разбитую бутылку. Я назвал бы ее психопаткой.
— Погодите-ка, приятель! Женщина имеет право одеваться и танцевать так, как ей угодно.
— Так, как вам угодно. Действие фильма — это плод вашей фантазии. Сценарий написан вами, а исполняющая роль актриса одета так, как вы ей приказали, и делает то, что вы ей приказали.
Девица с пирсингом промолчала. Как, впрочем, и другие студенты. Дискуссия вышла за пределы их понимания. Им нравились простые вещи, а спор между профессором и Брюсом, как им все больше начинало казаться, был совсем не прост.
— Да, это я написал сценарий, — согласился Брюс. — Но что дало пищу моей фантазии? Реальность. — Его больше не беспокоил имидж. Профессор высказал свою точку зрения, и теперь была очередь Брюса высказать и отстоять свою. — Секс и насилие, правда, связаны между собой, и вы найдете множество тому примеров по всей Америке. Моей вины тут нет: не я это затеял, и сам я никого не убивал. Мое творчество — всего лишь зеркало, в котором отражается реальность.
— Кривое зеркало — так, видимо, будет правильнее?
— Прошу прощения?
— Почему ваши маньяки-убийцы всегда так привлекательны, мистер Деламитри? Почему они нравятся зрителю? Смею предположить, что если бы в последнем эпизоде фигурировала бесцветная толстуха, ее бы, наверное, изнасиловали. Только вы не стали бы снимать подобный эпизод с участием толстухи, потому что его смысл в том, чтобы показать красивую женщину, провоцирующую полуголым телом…
Брюс не дал ему договорить. Профессор сам себе расставил ловушку, приведя такой избитый ханжеский довод. У Брюса был готов уничтожающий, презрительный ответ.
— А вы когда-нибудь видели греческую статую некрасивой телки? Или батальное полотно, которое не представляет воинов храбрыми и благородными парнями, а кровопролитие — волнующим и притягательным? Образы и сюжеты создают художники. В этом — наша функция. И в основе сюжета может быть что угодно, но только не жизнь скучных и некрасивых людей, не склонных к любовным и прочим приключениям. Я вам не репортер. Я не обязан докладывать о том, что в самом деле случилось. Я художник и служу своей музе, своему таланту. Беру от жизни, что хочу, и создаю картины, которые мне нравятся.
— Вот как? А мне казалось, что вы сравнили себя с зеркалом…
— Я… Я… — Брюс знал, когда выбросить белый флаг. — Вообще-то я у вас тут слишком задержался, и мне нужно бежать.
В номере мотеля мускулистый мужчина вернулся из туалета, достал из мини-бара бутылку пива и снова завалился на кровать рядом со своей подружкой.
— Отличное кино, ничего не скажешь, — проговорил он. — Может быть, еще раз посмотреть?
— Солнце, пойдем куда-нибудь. Займемся хоть чем-нибудь.
— В тюрьму хочешь, сладкая моя?
— Конечно нет.
— Хочешь, чтобы тебя на стуле поджарили? Чтобы у тебя, живой, глаза расплавились?
— Перестань! — По ее бледным щекам вдруг покатились слезы.
— Ну, так сходи еще за гамбургером и не мешай мне смотреть кино. Потому что я сейчас работаю над планом нашего спасения.
Глава восьмая
Стемнело.
Свет прожекторов, шарящих по небу над кинотеатром, был виден издалека. Толпа становилась все гуще, и лимузин, в котором ехал Брюс, сбавил ход. Смешные штуки — эти лимузины, подумал Брюс: поездка в них обходится всего лишь в два или три раза дороже, чем в обычном такси, но при этом они считаются символами фантастического богатства и славы. У Брюса мелькнула мысль, что в этом наблюдении крылась какая-то важная истина, но какая именно, он не мог сообразить.
Лимузин прополз еще немного вперед и уткнулся в бампер автомобиля, номерным знаком которого служила надпись розового цвета «ЗВЕЗДА». Брюс улыбнулся: он понимал, что настоящие звезды не нуждаются в подобных подтверждениях своего статуса.
Пробка из лимузинов — такое бывает только в Голливуде. Улица была запружена шикарными длинными автомобилями. Брюсу на ум пришла еще одна парадоксальная мысль: совершенно не важно, какой длины у тебя машина — в плотном потоке все одинаковы и занимают ровно столько места, сколько остается между ползущей впереди и пыхтящей сзади. Неплохо сказано, похвалил себя Брюс. Можно будет выдать эту сентенцию журналистам: пусть уяснят, что он не зазнается, несмотря на всю свою популярность.
Машина совсем остановилась.
Он откинулся назад в ласковых объятиях мягкой кожаной куртки. Непроницаемые темные очки отгораживали его от окружающего мира. В руке он держал коктейль, а карман уже практически оттягивала увесистая золотая статуэтка.
Голова была занята планированием необычайно отвратительного и совершенно бессмысленного убийства, и план уже почти созрел. Жалкая корейская лавчонка где-то в Калифорнии. В лавчонку входят двое белых подростков. Типичное белое отребье. Нет, лучше пусть это будут подростки из буржуазной среды, прикидывающиеся отребьем. Разговаривают они на жуткой фене… или как там называется диалект, который в ходу у нынешних безмозглых деток? («Вы о поколении Икс? Да-да, исключительно безмозглое поколение», — любил пошутить Брюс на вечеринке.) Подростки подходят к прилавку и просят бутылку «Джек Дэниелс» и пепси. Но пожилая кореянка знает законы и не хочет расставаться с лицензией на торговлю спиртными напитками. Поэтому она просит юных клиентов предъявить удостоверение личности.
— Вот тебе, сука, удостоверение, — говорит один из парнишек и достает мачете.
Не какой-нибудь дурацкий ножик, а самое настоящее мачете. Продавщица, конечно, просит их забыть о своей дурацкой просьбе, берет с полки целую пинту бурбона и предлагает ее за счет заведения. Но, увы, слишком поздно. Она их оскорбила. Ребята разошлись и останавливаться не намерены. Парень замахивается мачете и сносит перепуганной женщине голову. Из шеи хлещет кровь. От этого ребята заводятся еще больше, перепрыгивают через прилавок и кромсают старушечье тело на тысячу кусков.
<1916>
Вся сцена должна идти под музыку, скажем, под старый добрый рок-н-ролл, или, для пущего остроумия и иронии, под «Happy Days are Here Again»
[2] либо «All You Need Is Love».
[3] Брюс снимет ее в стилистике видеоклипа. Еще не помешал бы телевизор на заднем плане. И чтобы показывали «Тома и Джерри». Пока двое подростков превращают в фарш пожилую кореянку, Джерри может гладить Тома паровым утюгом или шинковать его газонокосилкой.
Старая яблоня
*
«Что вы хотели сказать зрителю, сопоставляя жестокое убийство со сценой мультипликационного насилия?» — станут спрашивать всякие умники вроде профессора Чэмберса.
Вся в снегу, кудрявом, благовонном,
Вся-то ты гудишь блаженным звоном
Пчел и ос, от солнца золотых.
Старишься, подруга дорогая?
Не беда! Вот будет ли такая
Молодая старость у других!
«Я хотел сказать, что кореянка смотрела по телевизору „Тома и Джерри“», — загадочно ответит Брюс, и сотни студентов кинематографических отделений бросятся строчить эссе на тему иронии.
1916
«Брюс Деламитри пытается донести до зрителя, что современные американцы превратились в героев собственных мультфильмов, — напишут они. — Мы все сегодня Томы и Джерри, попавшие в заколдованный круг почти сюрреалистической жестокости».
Грот
*
Размышления Брюса прервал водитель лимузина:
Волна, хрустальная, тяжелая, лизала
Подножие скалы, — качался водный сплав,
Горбами шел к скале, — волна росла, сосала
Ее кровавый мох, медлительно вползала
В отверстье грота, как удав, —
И вдруг темнел, переполнялся бурным,
Гремящим шумом звучный грот
И вспыхивал таким лазурным
Огнем его скалистый свод,
Что с криком ужаса и смехом
Кидался в сумрак дальних вод,
Будя орган пещер тысячекратным эхом,
Наяд пугливый хоровод.
— Мистер Деламитри, впереди глухо. Придется постоять.
<1916>
Пробка из лимузинов. Огромных лимузинов. Брюсу это начинало надоедать.
Голубь
*
Вокруг были тысячи любопытных зевак. Повсюду лица, целая стена из лиц. Вглядываясь через темные очки, Брюс пытался найти среди них хотя бы одно симпатичное, но его постигло разочарование. Несмотря на всеобщее ликование, лица были унылыми и тусклыми. Отребье, сброд — не только белый, но и черный, коричневый, желтый.
Белый голубь летит через море,
Через сине-зеленое море,
Белый голубь Киприды завидел,
Что стоишь ты на жарком песке,
Что кипит белоснежная пена
По твоим загорелым ногам,
Он пернатой стрелою несется
Из-за волн, где грядой голубою
Тают в солнечной мгле острова,
Долетев, упадает в восторге
На тугие холодные груди,
Орошенные пылью морской,
Трепеща, он уста твои ищет,
А горячее солнце выходит
Из прозрачного облака, зноем,
Точно маслом, тебя обливает —
И Киприда с божественным смехом
Обнимает тебя выше бедр.
<1916>
Брюс покосился на дверцы машины. Не то чтобы он опасался чего-то со стороны толпы — она была хорошо организованна и надежно удерживалась полицией за ограждением. И все-таки Брюс чувствовал себя немного уязвимым: все эти люди просто жаждали недозволенного.
Семнадцатый год
*
Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день они возьмут это силой. Брюс подумал, что, наверное, на такие же лица смотрели из своих карет русские князья незадолго до того, как в 1917-м их миру настал конец.
Наполовину вырубленный лес,
Высокие дрожащие осины
И розовая облачность небес:
Ночной порой из сумрачной лощины
Въезжаю на отлогий косогор
И вижу заалевшие вершины,
С таинственною нежностью, в упор
Далеким озаренные пожаром.
Остановясь, оглядываюсь: да,
Пожар! Но где? Опять у нас, — недаром
Вчера был сход! И крепко повода
Натягиваю, слушая неясный,
На дождь похожий, лепет в вышине,
Такой дремотно-сладкий и бесстрастный
К тому, что там и что так страшно мне.
27. VI.17
Но чего, собственно, не хватает всем этим людям, тянущим шеи по обе стороны дороги? Не мира, хлеба и свободы — это уж точно. Тогда чего? Им ведь все равно ни хрена не видно через зеркальные стекла лимузинов, кроме собственных отражений. Еще один парадокс. День у Брюса выдался богатым на парадоксы. Чем больше эти люди стараются заглянуть в его мир, тем отчетливее они видят собственные физиономии. Вот оно! Вся правда, заключенная в единый емкий образ. Почему фильмы Брюса пользуются таким успехом? Да потому, что зрители находят в них самих себя. Герои фильмов Брюса могут выглядеть привлекательней и круче, и все же они такие же, как зрители: им свойственны те же страхи, те же желания, те же тайные страсти и фантазии. Профессор ошибается, а он, Брюс, прав. Его кино всего лишь служит зеркалом для общества. Брюс не показывает зрителям придуманный мир; они сами создают тот мир, который отражается в фильмах Брюса.
Укоры
*
Море с голой степью говорило:
«Это ты меня солончаками
И полынью горькой отравила,
Жарко дуя жесткими песками!
Я ли не господняя криница?
Да не пьет ни дикий зверь, ни птица
Из волны моей солено-жгучей,
Где остался твой песок летучий!»
Отвечает степь морской пустыне:
«Не по мне ли, море, ты ходило,
Не по мне ли, в кипени и сини,
За волной волну свою катило?
Я ли виновата, что осталась,
В час, когда со мной ты расставалось,
Белой солью кипень снеговая,
Голубой полынью синь живая?»
11. VIII.17
Змея («Зашелестела тонкая трава…»)
*
Зашелестела тонкая трава,
Струею темной побежала —
И вдруг взвилась и смотрит цифра 2,
Как волосок, трепещет жало…
Исчадие, проклятое в раю,
Какое наслаждение расплющить
Головку копьевидную твою,
Твой лик раскосый и зовущий!
25. VIII.17
«Вот знакомый погост у цветной Средиземной волны…»
*
Вот знакомый погост у цветной Средиземной волны,
Черный ряд кипарисов в квадрате высокой стены,
Белизна мавзолеев, блестящих на солнце кругом,
Зимний холод мистраля, пригретый весенним теплом,
Шум и свежесть валов, что, как сосны, шумят за стеной,
И небес гиацинт в снеговых облаках надо мной.
29. VIII.17
«Как много звезд на тусклой синеве!..»
*
Это в них он ищет вдохновение, в этих несчастных зеваках, заглядывающих в окна его автомобиля и пытающихся догадаться, кто же в нем сидит. Они таращатся и тычут пальцами, но видят только собственные отражения, тычущие пальцами в них самих.
Как много звезд на тусклой синеве!
Весь небосклон в их траурном уборе.
Степь выжжена. Густая пыль в траве.
Чернеет сад. За ним — обрывы, море.
Оно молчит. Весь мир молчит — затем,
Что в мире бог, а бог от века нем.
Сажусь на камень теплого балкона.
Он озарен могильно, — бледный свет
Разлит от звезд. Не слышно даже звона
Ночных цикад… Да, в мире жизни нет.
Есть только бог над горними огнями,
Есть только он, несметный, ветхий днями.
29. VIII.17
— Давайте, давайте, — произнес Брюс. — Показывайте пальцами и вините самих себя, потому что в том, что вы там видите, кроме вас, никто не виноват. Вы такие, какими сами себя сделали…
«Вид на залив из садика таверны…»
*
Впереди, пытаясь в выгодном свете показать свои соски и бедра, вертелась актрисулька в фиолетовом платье.
Вид на залив из садика таверны.
В простом вине, что взял я на обед,
Есть странный вкус — вкус виноградно-серный —
И розоватый цвет.