— Многие так говорили, — ответил он, — но лично я бы так не поступил. Ведь он купил свою победу ценой жизни слабого и беспомощного раба. Подобные вещи не добавляют чести мужчинам. А у Гисли и так с ней было плоховато, с честью-то… Особенно после того, как он переметнулся к Белому Христу. Так что я не стал достраивать его корабль. Собрался и приехал сюда.
— Ну, и что тут такого? — заспорил Финн. — Многие перешли на сторону Белого Христа.
Онунд знал, что Финн и сам в числе этих «многих» — ему тоже довелось в прошлом числиться среди поклонников новой веры.
— Ты, наверное, толкуешь про англов и других… тех, кто живет к западу от Ютландии, — кивнул исландец. — Я слыхал, что почти все они заделались христианами и теперь не желают торговать с нами. Все это не иначе, как происки Локи. Нет ничего хорошего в том, чтобы отворачиваться от своих богов. Даже на время… даже во имя серебра.
— Вот это правильно, — поддержал его Рыжий Ньяль. — Лучше остаться без серебра, чем лишиться чести.
Он натянул штаны и с самым серьезным видом вернулся к своему веслу. Финн, хоть и чувствовал себя неуютно в этом споре, смолчать не мог.
— Прежде чем ты снова помянешь свою бабку, — прорычал он, — позволь напомнить тебе старую пословицу: отрезанный язык не злословит. Твоей бабке следовало бы научить внука этой премудрости.
Рыжий Ньяль обиженно покачал головой.
— А я-то думал: хорошему другу, что только хочешь, правдиво поведай. Но все равно, мне приятно, что ты ценишь мудрость моей бабки… и мое долготерпение.
— Не доверяй ни девы речам, ни жены разговорам, — нараспев продекламировал Финн, — на колесе их слеплено сердце.
— Чутко слушать и зорко смотреть мудрый стремится, — тут же парировал Рыжий Ньяль.
— Заткнитесь вы оба, наконец! — прикрикнул на спорщиков Квасир, и слова его вызвали взрыв хриплого смеха среди гребцов.
Я тоже невольно улыбнулся. Как приятно находиться на палубе прекрасного новенького драккара, да еще в обществе побратимов — единственной семьи, которую я знал в своей жизни. Но в тот самый миг, когда я, согретый удовольствием от удачного плавания и близостью единомышленников, готов был размякнуть, забыться и возлюбить весь белый свет… Вот тогда-то меня и настигло холодное дыхание Одина! Оно обожгло меня адским холодом и швырнуло на самый нос драккара, к величественной деревянной фигуре, увенчанной парой роскошных рогов.
Я смотрел и не мог понять. Передо мной по-прежнему лежала безбрежная зеленовато-серая гладь залива, а на горизонте виднелась голубоватая полоска берега. Но теперь в этой голубизне обозначилось отвратительное темное пятно, внутри которого зловеще подмигивал красный глаз.
И пока я тупо глядел вдаль, безуспешно пытаясь постигнуть смысл увиденного, рядом возник Финн и сделал это за меня. Сначала я заметил его мокрую бороду возле своего виска, а затем услышал хриплый, надсаженный голос:
— Дым и огонь… Это Гестеринг!
Я все еще пытался собрать воедино свои разбегавшиеся мысли, когда Финн обернулся и гаркнул во все горло:
— Гребите сильнее, мать вашу! Наш дом горит!
Они и гребли — гребли, как сумасшедшие. Облепленный пеной «Сохатый» стрелой несся к берегу, попеременно то взлетая на гребне волны, то устремляясь вниз. Те, кто не был занят на веслах, готовились к предстоящему сражению. Люди надевали шлемы, подтягивали ремни, придирчиво изучали лезвия мечей.
Поднявшаяся внутри меня паника не давала спокойно стоять на месте. Подобно пойманному зверю, метался я по палубе драккара — от «рыбы» мачты до носовой фигуры, и обратно — до тех пор, пока Квасир в сердцах не шмякнул меня своим мечом по шлему. Удар, хоть и нанесенный вполсилы, отозвался оглушительным звоном в голове. Зато он чудесным образом прочистил мне мозги и хоть отчасти вернул спокойствие.
И хотя побратим не сказал мне ни слова (да этого и не требовалось), я поймал его взгляд и кивнул в знак благодарности. Квасир усмехнулся, но глаза у него оставались бешеными. И тут я словно бы проснулся — вспомнил о своих домочадцах. В первую очередь я подумал о Торгунне. Ятра Одина! Да ведь там, в Гестеринге, осталась Торгунна, жена Квасира! А с нею вместе Ботольв, Ингрид, Ива и все остальные… Я зарычал от бессильной ярости. В голове билось только одно: кто? Кто посмел?
Ответа на этот вопрос у меня не было. Да и что тут ответишь? Этим подонком мог оказаться кто угодно… У людей, занимающихся нашим промыслом, врагов больше, чем друзей. Но я проклинал себя за то, что сделал наше Братство уязвимым. О чем я только думал, когда создавал наш дом! Место, о котором все знают и на которое любой может напасть…
Гизур рычал на гребцов, которые задыхались, потели, но из последних сил толкали наш корабль вперед. Наконец днище драккара заскребло по отмели, и люди в беспорядке ринулись на берег.
Я тоже спрыгнул. Приземлился не слишком удачно, но тут же вскочил и побежал. В нескольких шагах передо мной маячили спины товарищей, из-под сапог у них фонтанчиками взлетали песок, ракушки и мелкая галька. Люди со всех ног мчались к Гестерингу, их подгоняла мысль о возможных потерях.
— Финн! — заорал я.
Тот все понял и взревел, словно олень в период гона. Сбитые с толку его диким криком, люди остановились. Нас поддержал и Квасир.
— Да погодите же, чертовы ублюдки! — завопил он на пределе своих возможностей. — Мы идем вместе! Все Братство! Как команда!
«Чертовы ублюдки» ответили дружным ревом и грохотом своих мечей о щиты. Квасир, конечно, хорошо сказал… Однако истина заключалась в том, что большинство этих людей еще не успели принести никакой клятвы. И я не был в них уверен. Да, сейчас они бежали рядом со мной… Но станут ли они с таким же рвением сражаться? Надеюсь, что да — хотя бы за свое немудрящее имущество, разбросанное по углам моего дома.
Как только мы поднялись на возвышенность, отделявшую нашу долину от моря, стало ясно: горел не Гестеринг. Наша усадьба вообще осталась в стороне! Мощная горячая волна облегчения окатила меня с головы до ног — да так, что колени задрожали. Слава богам, наш дом не пострадал! Но вслед за облегчением тут же явилось острое чувство вины — перед теми, кому повезло меньше нас.
— Гуннарсгард сгорел! — определил Квасир, поглядев в ту сторону, где поднимался в небо столб дыма. — Тор остался без усадьбы.
С Тором мы никогда особо не дружили — так, соседи… не более того. Тем не менее я собирался осмотреть его сгоревшее подворье, когда увидел Квасира: тот во все лопатки мчался в сторону Гестеринга, увлекая за собой толпу товарищей. Ну, да, конечно, у него же там жена, с запоздалым чувством вины напомнил я себе и поспешил следом.
Еще на подступах к усадьбе я услышал клацанье железа о дерево и высокий, пронзительный звон стали. А к тому времени, как я поравнялся с Квасиром и остальными, звуковой фон пополнился новыми звуками: с заднего двора доносилось молодецкое уханье Ботольва и отчаянные вопли его противников.
Недолго раздумывая, Оспак и Финнлейт бросились туда, на ходу выкрикивая древний клич своего клана: «Уи Нейллы!» Я тоже обогнул угол дома, и глазам моим предстало дивное зрелище. Потный полуголый Ботольв стоял возле навозной кучи — деревяшка, заменявшая ему левую ногу, упиралась в нижний край кучи — и рубил налево-направо своей длинной секирой. Квасир, не останавливаясь, пробежал в дом.
Какой-то тип, облаченный в свалявшуюся меховую куртку, с грозным рыком метнул в меня копье. Я так засмотрелся на Ботольва, что чуть было не пропустил бросок. Спасибо давним боевым навыкам — рука сама вскинулась, ловя чужое копье на щит. Оно воткнулось в ясеневую поверхность с такой силой, что щит едва не вывернуло у меня из рук.
Испугаться я не успел. Сказать по чести, в тот миг я вообще ничего не ощущал. Ничего, кроме безумной, всепоглощающей ярости. Злоба застилала мне глаза и толкала вперед. Я даже не стал вытаскивать собственный меч из ножен. Просто оперся ногой о щит и выдернул вражеское копье из деревяшки. С этим копьем я и пошел на «мехового» человека, который теперь остался с одним саксом. Впрочем, если судить по его свирепому виду, он отлично знал, как обращаться с боевым ножом.
Дальше мои воспоминания становятся смутными и отрывочными. Помнится, я взмахнул в воздухе древком копья и выбил сакс из рук противника. Затем сам обрушил удар, заставив его с криком отшатнуться. Слишком поздно!
Наконечник копья легко прошел сквозь грязный мех и вонзился в тело врага, куда-то в область солнечного сплетения. Тот заверещал, задергался — словно рыба, насаженная на вертел. Ноги его беспорядочно молотили в воздухе, однако это не приносило никакой пользы незадачливому воину. Я упрямо продолжал идти вперед и теснить своего противника — до тех пор, пока он не уперся спиной в стену пивоварни. Дальше отступать ему было некуда, и я с силой пришпилил его к плетеной поверхности.
Финн в конце концов оттащил меня от него. Как он позже сказал: чтобы спасти нашу пивоварню. Вид у меня был такой, будто я собирался начисто снести всю постройку. Якобы я орал на незнакомца, требуя сказать, кто он такой и как посмел напасть на Гестеринг.
Скоро появились и остальные побратимы. Выглядели они запыхавшимися, но довольными. Что касается опоздавших — тех, кому не удалось поучаствовать в драке, — то они с досады пинали тела поверженных врагов. Тех было шестеро… и все мертвы, насколько я мог судить.
Приковылял раскрасневшийся Ботольв, на лице его играла широкая улыбка.
— Ублюдки несчастные! — заключил он и смачно сплюнул на ближайшее к нему тело. — Не бери в голову, ярл. Это был обычный страндхог. Думаю, они пришли поживиться лошадьми и цыплятами. Торгунна еще раньше заметила их на лугу — недотепы пытались обхаживать наших кобыл, но делали это так неумело, что сразу было видно: не лошадники.
Я вздрогнул, почувствовав, как внутри у меня все похолодело. Торгунна… Я снова забыл о ней! Однако Ботольв так улыбался, что я сразу успокоился.
— Вот это женщина! — восхищенно проговорил он.
Но в тут к нам подошел Квасир, а с ним и Торгунна собственной персоной. К ней, как всегда, жалась Ингрид. Следом показались Ива с Кормаком на руках и двое наших траллов — Друмба и Хег.
— Они заперлись внутри, — пояснил Квасир.
— Это было вполне разумно, — кивнул Финн, бросив одобрительный взгляд в сторону Торгунны (та стояла, скрестив руки на своей пышной груди, и выглядела очень воинственно).
— Куда как разумно, — отрезала она. — Особенно когда с визитом являются ваши друзья.
— Они мне не друзья, — угрюмо огрызнулся Финн. — Я их впервые вижу. — Носком сапога он перевернул один из трупов и вгляделся в мертвое лицо. — Хотя, погоди-ка… Вот этого я, кажись, где-то видел.
— Ага, твой брат-близнец, — съязвила Игрид, — с которым вас разлучили в детстве.
Домочадцы мои выглядели, скорее, сердитыми, чем напуганными. И все же я ощущал в них какое-то беспокойство и напряжение.
— Моя сестра, — тихим невыразительным голосом напомнила Торгунна, и я снова вынужден был признать, что позабыл все на свете.
Ну, конечно же… Когда начался набег, Тордис, ее сестра, находилась вместе со своим мужем в Гуннарсгарде.
— Финн, возьми несколько надежных парней… — начал я отдавать распоряжения.
Впервые с тех пор, как я заметил грязное дымное пятно на горизонте, мысль моя работала четко и ясно. Я знал, что надо делать и в какой последовательности.
— Ботольв, останешься здесь… будешь следить за женщинами. Квасир, побудь со своей женой и присмотри за теми людьми, которых я здесь оставляю.
— Почему я? — возмутился Ботольв. — Опять мне следить за женщинами?
— Лучше последи за своим языком! — рявкнула Ингрид и неожиданно — к собственному ужасу — разразилась слезами.
Торгунна мягким движением привлекла сестру к себе и обернулась ко мне.
— Эти люди приходили за тобой, Орм, — сказала она. — Я слышала, как они выкрикивали твое имя. Словно хорошо знают тебя…
Так. Дурные новости.
— А еще, чертовы ублюдки, расстреляли нашего Хравна, — мрачно сообщил Ботольв. — Тот бросился на защиту своих кобыл, а они закидали его стрелами. Наверное, бедняга теперь ходит наподобие ежа с иголками. Если вообще ходит…
Мы с Финном переглянулись и, не сговариваясь, перевели взгляд на тело парня, который показался ему знакомым.
— Старый дружок, — пробормотал Финн.
3
Я оказался абсолютно неподготовленным к этой встрече. Он вольготно расположился возле очага в Торовом доме и, очевидно, наслаждался раскладом. Сидел, закинув ноги на лавку, и лениво ковырялся костяной иглой в зубах — выковыривал остатки жаркого, приготовленного из моей кобылы. Я почувствовал себя так, будто обнаружил на дне суповой миски кусок дерьма.
Он носил доброе свейское имя Клеркон. Беда только, что коварные карлики ревностно блюдут тайну этого имени — подобно шуму кошачьих шагов, рыбьему дыханию и прочим давно забытым в нашем мире тайнам. Имя свое Клеркон получил в честь своего отца, который был клериком. Да будет вам известно, что изначально свей называли так любого человека, худо-бедно знакомого с латынью. Это уж потом клериками стали кликать норманнов, принявших чин христианского священника.
— Ты, похоже, удивлен? — хихикнул он при виде моей вытянувшейся физиономии.
Я действительно не ожидал, что когда-либо снова увижу эти серо-голубые глаза, нос пуговкой и легкие завитушки седых волос.
В прошлом мне довелось побывать в Великом Городе, и там я долго стоял, разглядывая каменную статую. Собственно, сама статуя давным-давно раскололась на мелкие кусочки, осталась одна голова — вот ее-то я и рассматривал. В память мне врезался лукавый взгляд каменных глаз, крупные кудри да крошечные рожки среди этих кудрей. Брат Иоанн тогда объяснил мне, что это изображение греческого бога по имени Пан. А еще он рассказал, будто бог тот бегал на козьих копытцах, играл на флейте и трахал все, что движется.
И вот сейчас, глядя на своего старого знакомца, я поражался его сходству с греческим божком. Клеркон был настолько похож на Пана, насколько сын может быть похожим на отца. А он небрежным жестом подтолкнул мне скамейку и пригласил садиться — как будто принимал гостя в собственном доме. Я невольно оглянулся по сторонам в поисках Тора и Тордис, истинных хозяев усадьбы. Вместо них я разглядел темные мужские силуэты за спиной Клеркона. Неверный свет потрескивавших поленьев на мгновение высветил злобные ухмыляющиеся хари и холодный блеск оружия. Все ясно, Клерконовы приспешники. Я и без того мог бы догадаться об их присутствии. Слишком уж хорошо был мне знаком едкий запах мужского пота — еще бы, потрудились на славу! — и аромат жареной конины, который распространялся по всему дому.
Мог ли я предполагать, что попаду в такую переделку, когда часом раньше покинул свою усадьбу и с дюжиной товарищей двинулся в сторону Гуннарсгарда? Уже издали мы разглядели, что дела на хуторе обстоят не так уж плохо: сгорели коровник и пекарня, сам же дом, слава богам, не пострадал. Пройдя еще немного, мы наткнулись на тело Торова раба. Старик Фланн валялся в луже собственной крови, а над ним склонился человек в проржавевшей кольчуге и каких-то меховых отрепьях. Он явно искал, чем бы поживиться, однако, завидев нас, бросил свое занятие и поднялся на ноги. Ну, и видок у него был, доложу я вам! Словно прошлогодний труп поднялся из могилы… Незнакомец вытер об штаны окровавленные руки и спросил:
— Ты ярл Орм?
Я отметил, что говорит он с сильным финским акцентом.
— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — в свою очередь поинтересовался я.
Незнакомец пожал плечами.
— Меня звать Стоор, и я служу человеку, который желает тебе добра! — голос его звучал громко и торжественно — как у настоящего герольда. — Он хотел бы тебя видеть… вон в том доме. А я здесь для того, чтобы доставить ярла в целости и сохранности.
— Да пошел ты! — немедленно взвился Финн, возмущенный его наглостью.
Он бы еще много чего наговорил — о коварстве врага и о глупости человека, который собственными ногами идет в расставленную западню, — но я успокаивающим жестом положил ему руку на плечо, и Финн умолк. Мы посмотрели друг другу в глаза, а затем я пошел за Стоором.
Усадьба Тора, обычно такая чистая и уютная, превратилась в настоящее волчье логово. Мысль эта копьем пронзила мое горло и заставила мои бедные ятра съежиться и вдавиться в нутро…
— Как приятно снова встретить старого приятеля! — продолжал разливаться Клеркон. — Надеюсь, сегодняшние недоразумения не помешают возобновлению нашей дружбы? Ты ж понимаешь, подобное случается в страндхоге. Люди начали гоняться за цыплятами, немного увлеклись… ну, сам знаешь, как это бывает. Тем не менее мы не собирались никого убивать… Да и ущерб твоему дому, согласись, невелик.
Я прекрасно понимал смысл его речей. Имелось в виду, что смерть шестерых его людей вполне искупает тот ущерб, который нанесен моим табунам. Клеркон потребовал выпивки, и Тордис немедленно явилась на его зов. Не глядя на меня, она поставила кубок с элем на стол. Я обратил внимание, что Тордис как-то сжалась, вроде даже в росте уменьшилась. Из ее кос, обычно закрученных в аккуратные баранки на висках, выбивались черные локоны.
— Где Тор? — спросил я; она моргнула раз или два, но ничего не сказала.
С коротким смешком Клеркон кивнул своим людям, и те выдвинули из темноты деревянную скамейку, к которой был привязан Тор. Лицо его превратилось в один сплошной синяк. Губы были напрочь разбиты и наводили на мысль о растрескавшемся кровяном пудинге. Но хуже всего обстояло дело с ногами. Судя по тому, как неестественно они были вывернуты, бедняге никогда уже не придется ходить.
— Полагаю, тебя не слишком волнует судьба твоего незадачливого соседа? — ухмыльнулся Клеркон. — Моим ребятам всего-то и требовалось, что немного хлеба и сыра… ну, и куда свои клювы окунуть, конечно. Так что этот дом нас вполне устроил.
— Мне жаль, что так вышло, — сказал я, обращаясь к Тору.
Его единственный уцелевший глаз яростно сверкнул.
— Это твоя вина, — прорычал он сквозь распухшие губы. — Твое племя… Твои друзья… Ты привел их сюда.
Клерконовы головорезы рассмеялись, будто услышали нечто смешное. Тор бессильно уронил голову на грудь. Я смотрел на его лысую макушку и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Эти люди не являлись моими друзьями, но все равно он был прав: во всем виноват только я один. Прежде всего, в том, что притащил в здешние места своих побратимов — морских разбойников, долгое время живших грабежом — и поселил их рядом с мирными бондами. А также в том, что долгое время ничего не предпринимал, надеялся выйти сухим из воды.
Надеяться-то я надеялся, но, похоже, на сей раз просчитался. Ярл Бранд, конечно же, узнает о случившемся и наверняка будет недоволен. Скорее всего, он сокрушенно вздохнет и подумает, что от нас одни неприятности. И то сказать, кому нужны воины, когда война закончена? Тем более такие, что болтаются по его землям, пугают порядочных людей и навлекают на них всяческие беды.
Моя беда сидела напротив меня и улыбалась глумливой улыбкой греческого бога Пана. Небрежным жестом Клеркон подтолкнул ко мне свою тарелку с застывшими кусками мяса. Я никак не откликнулся на его приглашение.
— Что, совсем не голоден? — издевательским тоном спросил он. — А жаль, очень вкусная конина.
Если он хотел меня разозлить, то вполне добился своего.
— Надеюсь, ты припас достаточно серебра со своих прошлых набегов, — процедил я сквозь зубы. — Потому что эта конина дорого тебе обойдется, Клеркон. Ярл Бранд взыщет с тебя за каждый съеденный кусочек. Так же, как и я. У меня уже руки чешутся… И тебе придется заплатить кровавую цену, чтобы унять мой зуд.
Клеркон лишь вяло отмахнулся от моих слов:
— Полагаю, оно того стоило. Так сказать, оправданный риск. — Затем посмотрел на меня, прищурившись, и добавил: — Готов поспорить, что пара кобыл для тебя не такая уж большая потеря. Мне рассказывали, будто у тебя в запасе целая гора серебра.
Так я и знал. До него тоже дошли слухи о кладе Аттилы. Именно они и привели Клеркона в наши края. Я давно знал этого человека. Мы оба сражались на стороне ярла Бранда, не раз вместе хаживали в страндхоги. И я еще тогда обратил внимание: с Клерконом никто не поддерживал дружбы. Даже такие грубые и жестокие люди, как мои товарищи, почему-то сторонились его. Словно зачумленного…
— Люди много чего рассказывают, — пожал я плечами. — Вот уж не предполагал, что ты веришь в детские сказки.
— Так оно и есть, — усмехнулся Клеркон, — в сказки я не верю.
Он играл со мной, как кошка с мышкой — то отпустит, то снова придавит когтем.
— Но вот что я тебе скажу, юный Орм, — продолжал он. — Я никогда не любил священников. Если помнишь, в прошлом чертовы священники едва не рассорили нас напрочь. Так сказать, развели нас по разным углам… Но есть среди них один, который может снова свести нас вместе — как друзей. Как компаньонов.
Мое левое колено непроизвольно дергалось, и я ничего не мог с этим поделать. Воздух в помещении был спертым, казалось, загустел от людского дыхания, запахов жареного мяса и терпкого мужского пота. Клеркон видел, что я нахожусь в замешательстве. Злость боролась во мне с любопытством, порожденным его словами. В свое время мы действительно схлестнулись с ним не на шутку. Причиной стали два пленных христианских священника, над которыми измывался Клеркон. Я долго наблюдал за его попытками доказать несостоятельность христианской веры — в частности, он заставлял несчастных пленников держать в руках раскаленное железо, — и в конце концов мне это надоело. Надо сказать, Клеркон и впрямь терял чувство меры, когда доходило до жрецов Белого Христа. Сведущие говорили, что у него на них личная обида. Мол, отец Клеркона был одним из них и бросил его еще в раннем детстве.
— И о каком священнике речь? — поинтересовался я.
— Да есть один… Я так понимаю, вы с ним старые знакомые. Помнишь, был такой маленький ручной священник у Брондольва Ламбиссона, правителя Бирки?
— При чем тут Бирка? — осипшим голосом спросил я. — Ее уж давно не существует. Ламбиссон и священник сгинули вместе с ней.
Улыбка на его губах стала совсем уж неуместной, ибо глаза смотрели жестко и непреклонно.
— Верно, — кивнул Клеркон. — Бирка сильно поуменьшилась в размерах — так мне показалось, когда мы наведывались туда в последний раз. Крепость сгорела, теперь там и смотреть не на что. Но мы все равно ее снова сожгли.
Внезапно Клеркон скинул ноги с лавки и выпрямился.
— К твоему сведению, Ламбиссон жив, — сообщил он, — хоть и не сказать, что вполне здоров. То же самое можно сказать и про священника: жив-здоров, правда, выглядит еще гаже, чем прежде.
Вывалив все это на меня, Клеркон снова развалился на лавке. Улыбка его теперь больше смахивала на злобный оскал, глаза же оставались холодными и расчетливыми.
— Тебя, наверное, интересует, откуда я это знаю, — сказал он все с той же странной, будто приклеенной улыбкой. — Отвечу: Ламбиссон заплатил мне за то, чтоб я приволок этого священника к нему. В прошлом году мы с Брондольвом встретились в Альдейгьюборге и обо всем столковались. Я отыскал святошу в Готланде… и, кстати, это было совсем несложно. А знаешь, почему? Потому что этот придурок — его зовут Мартином — ходил и всех расспрашивал про ярла Орма и Обетное Братство. Не знаешь, с чего бы ему тобой интересоваться?
Я, конечно же, знал… И меня бросило в жар при мысли о том, что еще мог разнюхать Клеркон. Именно эти двое — Ламбиссон и Мартин — отправили нас на поиски проклятого клада Аттилы. Все это старая история… В ту пору во главе Обетного Братства стоял Эйнар Черный, а я был всего лишь зеленым юнцом, только-только вступившим в его дружину.
Что же касается священника, о котором говорил Клеркон, то он оказался хитрой бестией. По сути, он использовал алчность Ламбиссона в собственных целях. В отличие от властителя Бирки, его не интересовало серебро Аттилы. Он охотился за некой христианской реликвией — а именно, за Святым Копьем. Тем самым, которое некогда пронзило бок Белого Христа, распятого на кресте. Теперь это копье хранится в моем морском сундуке: лежит себе, уютно устроившись рядом с изогнутой саблей, сделанной из его наконечника. А вышеупомянутый Мартин по-прежнему тоскует по своей реликвии. Уверен, он готов пройти огонь и пламя Муспелля, лишь бы добраться до своего Святого Копья. С ним-то все ясно. Остается выяснить, что движет Ламбиссоном. Для чего ему понадобился Мартин? Не станет Брондольв просто так платить деньги за голову никчемного священника. Не иначе как задумал месть…
Все эти мысли вихрем промчались в моей голове и, наверное, отразились на лице. Во всяком случае, улыбка Клеркона сделалась еще более злобной.
— Возможно, этот священник желает получить свою долю серебра из клада Аттилы? — предположил он. — Ходят слухи, что ты все-таки обнаружил его, Убийца Медведя.
— Если и так, то дорогу к кладу знаю лишь я, — вырвалось у меня.
Не знаю, почему я так сказал. В тот миг мне казалось, что я выбрал верный тон. Один свидетель, я не собирался злить Клеркона. Меньше всего на свете мне хотелось увидеть, как побелеет кожа у него вокруг рта, а глаза застит кровавый туман. Однако результат получился прямо противоположный. На лице Клеркона появилась гримаса, которая совсем уж не походила на улыбку.
— Да нет, ярл, ты не единственный, — прошипел он. — Видишь ли, до всей этой возни со священником я выполнял еще одно задание Ламбиссона. Мне пришлось по его просьбе съездить в Хедебю и разыскать там парочку твоих друзей. На ту пору я знал лишь, что ранее они принадлежали к вашему Братству. Лишь позже выяснилось, что им тоже известна дорога к кладу. К сожалению, я уже успел передать их Ламбиссону.
Коротышка Элдгрим и Торстейн Обжора. Их имена громом прозвучали в моей голове, и я вскочил на ноги, прежде чем сообразил, что делаю. Скамейка с грохотом отлетела прочь.
В следующее мгновение Клеркон тоже был на ногах. Однако, судя по всему, нападать он не собирался. Более того, вскинул обе руки в успокаивающем жесте.
— Спокойно, Орм! — проговорил он. — С твоими дружками все в порядке. Ламбиссон велел доставить их живыми и здоровыми, что я и проделал. Тогда мне было все равно… И лишь недавно я допер, что все это как-то связано с сокровищами Атли. Выходит, не такая уж ерунда все эти разговоры про горы серебра, спрятанные в Травяном море. А коли так, то я тоже хотел бы получить свою долю. К сожалению, приходится признать: хитрец-Брондольв нас опередил.
— Нас? — охрипшим голосом переспросил, нет, прокаркал я.
— Именно, дружище! Вдвоем мы сумеем добиться успеха.
Клеркон говорил нарочито дружелюбно — словно успокаивал лающую собаку в чужом дворе.
— Ламбиссон собрал целую толпу народа… Слишком много для нас с тобой. А вот, если мы вдвоем…
— Боюсь, слово «вдвоем» нам не подходит.
Я старался не показывать виду, но внутри у меня все сжималось при одной лишь мысли о том, что они могли учинить над Коротышкой Элдгримом и Обжорой Торстейном. Им же неведомо, что оба совершенно бесполезны. Торстейн Обжора ничего толком не знал. Что касается Коротышки Элдгрима, то он, конечно, помогал мне вырезать путеводные руны на мече и мог кое-что запомнить. Но, к несчастью, в голове у него с некоторых пор царил полный кавардак — как в рабочей корзине у неряшливой женщины.
— С твоей стороны не слишком разумно отказываться от моего приглашения, — сказал Клеркон, пристально глядя мне в глаза (он по-прежнему улыбался, но я видел, каких усилий ему стоило сохранять улыбку на лице).
— Да я, скорее, отправлюсь куда-нибудь с бешеной собакой, чем с тобой, Клеркон! — выпалил я.
Что, кстати, являлось чистой правдой. Другое дело, что вряд ли мне стоило говорить подобное в тех обстоятельствах. Результат не замедлил сказаться. Тут же раздался скрежет стали — чей-то клинок покинул ножны. Клеркон прервал нашу игру в «гляделки» и со вздохом выпрямился.
— Ну, что ж… Видимо, с моей стороны было глупо надеяться на сотрудничество. Придется пойти по другому пути. Давай сделаем так: ты расскажешь мне все, что знаешь, а я взамен пощажу твоих людей.
— Сдается мне, что у тебя кишка тонка для таких дел, Клеркон!
Я верил, что так оно и есть — иначе с какой бы стати ему со мной торговаться?
— Боюсь, что сегодня я тебе ничего не расскажу, — издевательским тоном добавил я.
— Не того боишься, — прорычал взбешенный Клеркон (лицо у него пошло пятнами, а глаза сделались совсем бешеными). — Мальчишка! К тому времени, как я с тобой покончу, ты будешь валяться у меня в ногах и умолять, чтоб я тебя выслушал.
Все, состязание в остроумии закончено. Резким движением я выхватил меч из ножен. В следующий миг Клеркон последовал моему примеру. И не он один… Темнота заполнилась свистом высвобождаемых клинков. Звуки эти напомнили мне шипение, с каким змея устремляется на беззащитную, оцепеневшую от ужаса мышь.
А затем кое-что произошло. Входная дверь с грохотом распахнулась, впустив поток угасающего дневного света. От неожиданности все мы замерли — словно нас застали за каким-то непотребством.
— Твоя стража никуда не годится, Клеркон! — пророкотал знакомый голос, и в дверном проеме обозначилась коренастая фигура Финна. — Так что, считай, я оказал тебе услугу, освободив от таких дерьмовых людей!
С этими словами он зашвырнул в комнату некий предмет. Тот пролетел над очажной ямой и шлепнулся на стол, угодив прямо в блюдо с остатками жаркого. Во все стороны полетели огрызки мяса и застывший жир. Предмет подскочил, подобно тряпичному мячику, прокатился по столу и упал аккурат на колени Клеркону. Тот вздрогнул от неожиданности и отпрянул — предмет брякнулся на пол. Лишь по выпученным глазам можно было узнать в этом окровавленном, измочаленном куске плоти человеческую голову. Стоор. С того места, где раньше находилась шея, капала водянистая сукровица. Пронзительно взвизгнула женщина. Тордис… Я бросил взгляд в ее сторону и увидел, что та стоит, зажмурившись и закусив кулак.
— Тордис, — позвал я и протянул к ней руку.
Она посмотрела на меня, затем перевела взгляд на мужа, и я с внезапным ужасом осознал: она не бросит Тора — а мы не сможем унести безногого калеку.
Я прикинул, не стоит ли просто схватить женщину в охапку и силой вытащить из дома. Однако после секундного колебания я отказался от этой идеи. Если мы потерпим неудачу (а, скорее всего, так и будет), то дадим важное преимущество Клеркону. Уж он-то дознается, что Тордис приходится сестрой Квасировой жене, и сумеет использовать данное обстоятельство против меня. Мне совсем не хотелось делать Тордис разменной монетой в грязных играх Клеркона. Для нее же будет безопаснее, если он останется в неведении относительно ее родственных связей. Финн, похоже, тоже это понимал. Мягким движением он коснулся моего предплечья — рука его оставила кровавый отпечаток — и сказал:
— Я думаю, нам пора, ярл Орм.
Мы стали пятиться к выходу: я впереди, Финн за моей спиной. Тускло блеснул на свету клинок Финнова меча — он называл его Годи, Законоговоритель. Сейчас острие Годи было нацелено на Клеркона и ораву звероподобных рыл у него за спиной. Под этим надежным прикрытием мы и выскочили наружу, к долгожданной безопасности. Но даже тогда, в миг наивысшей радости — когда мы оба возликовали и невольно испустили протяжный вздох облегчения, — вкус вновь обретенной свободы был для меня отравлен горьким металлическим привкусом.
Я не мог отделаться от мысли, которая свербела в мозгу: волчьи стаи стягиваются, привлеченные запахом богатой добычи в виде серебра Аттилы. Коротышка Элдгрим и Обжора Торстейн — пленники одной из этих стай. Тордис оказалась в руках другой.
Добравшись до дома, я, прежде всего, выставил стражу, а затем собрал побратимов на альтинг. Торгунна подала нам вечернюю еду, но все были слишком возбуждены и озабочены, чтобы наслаждаться трапезой. Держа оружие под рукой, мы расселись вокруг очага и принялись держать совет.
Ботольв — молодой и горячий — настаивал на том, чтобы собрать все силы и ближайшей же ночью напасть на логово Клеркона. Ему не терпелось поскорее покончить с пришлыми наглецами. В противоположность ему Квасир занимал более осторожную позицию. Он предлагал запереть Клеркона в Гуннарсгарде, блокировав все входы и выходы, а тем временем обратиться за подмогой к ярлу Бранду. Торгунна хотела знать, что мы намерены предпринять для освобождения ее сестры. Ингрид просто рыдала.
Финн отмалчивался, не принимая участия в спорах. Разок он вышел из дома, чтобы проверить посты. Так я, во всяком случае, решил и в душе порадовался его предусмотрительности. Вернувшись, Финн ничего не сказал, а молча уселся в тени.
В тот миг я не обратил на это внимания, слишком занятый собственными размышлениями. Беспокойно ерзая в своем резном кресле, я пытался выработать хоть какой-то план действий.
Было ясно, что нападение на Гуннарсгард ничего хорошего не даст. Неминуемо завяжется схватка, и пока мы будем драться, никто не помешает Клеркону избавиться от пленников. С другой стороны, сейчас они пользуются относительной свободой и могут попытаться бежать.
Лишний раз мозолить глаза ярлу Бранду мне тоже не хотелось. Он-то, может, и пришлет подмогу, но неизбежно задумается: а какая ему с нас польза? Живет на его землях шайка морских разбойников, слоняется по всей округе, пугает мирных жителей своими мечами… вот, теперь еще затеяли воевать с чужаками. Не лучше ли разогнать весь этот сброд и разом избавиться от связанных с ним проблем? Было у меня и дополнительное соображение. Полагаю, ярл Бранд не обрадуется, узнав, что я, оказывается, много лет скрывал от него тайну гробницы Аттилы. Да не просто скрывал, а беззастенчиво лгал, когда в ответ на все расспросы утверждал, будто рассказы о серебре Атли не более чем пустые выдумки.
Да уж, тут поневоле задумаешься… Глубоко внутри вызревала мысль, от которой мне самому становилось тошно: а не согласиться ли на сделку с Клерконом?
— Сегодня ночью надо быть настороже, — развивал тем временем свой план Ботольв. — Мало того, что сам по себе Клеркон хитрая лиса, так он еще и держит при себе этого Квельдульва.
По слухам, Квельдульв — а имя его переводится как Ночной Волк — приобретал необычные способности во время полнолуния. Некоторые даже утверждали, будто он становился не вполне человеком…
В этом месте Финн насмешливо хмыкнул, и все невольно посмотрели в его сторону. Он по-прежнему сидел поодаль и невозмутимо выбирал лакомые кусочки из своей миски. Ботольв выжидательно умолк, а Ингрид, воспользовавшись наступившей паузой, принялась его пилить — мол, нельзя класть деревянную ногу так близко к огню, того и гляди загорится.
— Вижу, ты не согласен со мной, Финн Лошадиная Голова? — миролюбиво спросил Ботольв (хоть и было видно, что он раздражен — как брюзжанием Ингрид, так и насмешкой Финна).
Финн не спеша отправил в рот кусок хлеба с подливкой, прожевал и лишь потом высказался:
— Вы, похоже, совсем сбрендили… коли позабыли, кто мы такие на самом деле. — Лицо его казалось багровым в отблесках огня, хриплый голос напоминал воронье карканье. — Ну-ка прикиньте: что бы мы сами делали на месте Клеркона?
В комнате воцарилось гробовое молчание. Ботольв посмотрел на Квасира, а Квасир — на меня (я отметил, что в последнее время у него появилась забавная привычка в минуты удивления по-птичьи склонять голову набок). Слова Финна, как громом, поразили нас. Действительно, как же мы раньше-то не подумали? Все одновременно вскочили на ноги, чтобы бежать к дверям. Рабыни испуганно завизжали, Кормак разревелся, встревоженная Торгунна схватилась за длинную вилку для мяса.
— Поздно куда-то бежать, — остановил нас Финн, — все уже произошло. Я нарочно выходил на улицу, чтобы убедиться.
— И ничего не сказал?! — накинулся я на него, хоть и сознавал, что мы бы все равно ничего не успели сделать.
Квасир выскочил-таки на улицу. Торгунна отвесила пару оплеух верещавшим рабыням и потребовала, чтоб ей немедленно объяснили, что происходит.
Хлопнула входная дверь, впустив клубы сырого воздуха. Квасир вернулся обратно и мрачно кивнул мне.
— Да что там творится? — сорвалась на крик Торгунна. — На нас что, напали?
Никто на нас не нападал… да и не собирался. Клеркон поступил так, как поступил бы любой здравомыслящий викинг, обнаруживший, что все пошло не по плану.
Пока Квасир давал объяснения Торгунне, а затем успокаивал и утешал ее, я вышел на свежий воздух — туда, где клубился туман и завывал осенний ветер, нагонявший облака на луну. В воздухе пахло дождем и мокрой землей. Все как обычно… Однако сегодня эти привычные запахи были приправлены едким привкусом дыма, а небо на горизонте — там, где полагалось быть усадьбе Тора — зловеще алело.
Заря только занималась, когда мы вчетвером — я, Финн и Квасир с Торгунной — выехали из дома. Мы направлялись в ту сторону, где мглисто-серое предрассветное небо было замарано вороньими перьями дыма. Подъехав ближе, мы увидели, что Гуннарсгарда больше нет. Он превратился в груду тлевших углей. Тело Фланна валялось на прежнем месте, на нем пировала стая ворон, которая нехотя взмыла в воздух при нашем появлении. Впрочем, далеко лететь им не пришлось. К их услугам были останки Стоора — окровавленные туловище и голова. Помимо этих двоих, на пепелище обнаружился всего один труп, привязанный к скамье и изрядно обгоревший.
Торгунна молча соскользнула со своей кобылы. Мокрое платье плотно облепило ее ноги и пузырилось на коленях — казалось, будто она одета в толстые мужские штаны. Осторожно ступая, она прошла туда, где некогда располагалось ее родное жилище, и остановилась над искореженным телом. Слегка подавшись вперед, она долго всматривалась в жуткие останки, затем выпрямилась и сказала:
— Тор.
Я согласно кивнул. Действительно, это выглядело осмысленным. Именно так и должен был поступить Клеркон: забрал жену и рабов Тора, а также все ценности, какие обнаружились в доме. Самого же Тора с перебитыми ногами бросил, как ненужный балласт.
Торгунна наклонилась и что-то подняла с земли. Затем развернулась и зашагала обратно, к тому месту, где я сидел на коне.
Женщина коснулась моего колена, и я почувствовал, как дрожит ее рука — словно птичка бьется в кулаке. Когда Торгунна разжала пальцы, я увидел вещь, которая привлекла ее внимание. На черной, перепачканной сажей ладони лежал обрывок кожаного ремешка с костяной пластинкой. Корявыми рунами на ней было нацарапано: «Я принадлежу Тору». Я вспомнил: подобные пластины Тор навешивал на шею своим рабам — на тот случай, если кому-то из них вздумается сбежать. Теперь все они перешли в собственность Клеркона. Он погрузил рабов на свой драккар «Крылья дракона», очевидно, намереваясь продать на ближайшем рынке. Всех… и не только рабов.
Итак, Клеркон повел себя обычным образом — захватил добычу и удалился восвояси. Небось сидит сейчас в укрытии, грызет ногти и размышляет, как бы выведать у меня тайну клада. По крайней мере ясно, что он так ничего и не узнал про Тордис. Ибо если б узнал…
— Мы отправимся вслед за моей сестрой, — заявила Торгунна.
Я посмотрел на Квасира. Тот ответил мне долгим взглядом и кивнул. На Торгунну и смотреть не требовалось… И без того ясно: она не спрашивала, а утверждала. Так что мне ничего другого не оставалось, как тоже кивнуть.
— Хейя! — воскликнул Финн, и я мог бы поклясться, что в голосе его послышалось ликование.
4
Море напоминало цветом мокрый сланец. В воздухе висела непреходящая морось, дождевые капли оседали на гребешках волн и обвисали на них мокрыми лошадиными гривами. Где-то далеко впереди — там, где серо-стальное небо сходилось с серо-свинцовой морской гладью — лежали земли, населенные племенами эстов и води.
Сколько туда добираться? Два дня… Три… Никто толком не знал. Говоря о дневном переходе, мореходы обычно имеют в виду расстояние в тридцать морских миль. Но это для приличного корабля, к тому же в хорошую погоду. А на практике запросто может вылиться в два дня пути. Гизур утверждал, что водские берега находятся в трех днях пути от нас, и все высматривал на горизонте зубчатые горные вершины («торчат, точно собачьи зубы», пояснил он). Однако там ничего не менялось — все та же безнадежно-серая муть. Постепенно начинало казаться, будто наш корабль вообще стоит на месте.
Как часто бывает в плохую погоду, все замкнулись в себе. Когда вокруг холодно и мокро, хочется поглубже залезть в какую-нибудь берлогу — хоть и выстроенную внутри тебя самого, — сжаться в комок и терпеливо ждать окончания невзгод.
Хорошо, хоть ветер дул попутный. Почти всю дорогу парус оставался приспущенным до середины мачты, весла были втянуты внутрь драккара, и, тем не менее мы бодро двигались в юго-восточном направлении. В таких условиях людям ничего другого не оставалось, как лежать на палубе, завернувшись в непромокаемые спальные мешки.
Торгунна со своими рабынями, а также свора охотничьих собак — все они сгрудились вокруг меня под легким навесом, который достался мне в качестве привилегии ярла. И хотя он давал лишь иллюзию убежища, все равно мы предпочитали сидеть вместе. Мне приятно было ощущать тепло человеческих тел рядом. К этому добавлялось странное удовольствие от того, что тела эти принадлежали женщинам.
На время своего отсутствия я назначил Ботольва присматривать за усадьбой. Этот знак моего благоволения не произвел на него особого впечатления. Зато Ингрид буквально просияла, принимая от Торгунны ключи от хозяйства. Ее торжествующий вид сильно не понравился Квасировой жене. Она и так переживала, что вынуждена расстаться со своим приданым — массивным дубовым сундуком, в котором хранились льняные простыни, вытканные еще ее бабкой… А уж мысль, что приходится передавать управление домом посторонней женщине — ведь Ингрид даже не являлась моей женой, — и вовсе казалась ей непереносимой. А посему мне пришлось пообещать Торгунне, что, по возвращении, она непременно получит свои драгоценные ключи обратно.
— Сиди тихо и ничего не предпринимай, — наставлял я Ботольва, который слушал меня с кислой миной.
Он был обижен решением не брать его с собой (наверняка объяснял это своим увечьем — мол, конечно, кому нужны калеки в походе?). На самом же деле я стремился обеспечить себе крепкие тылы в Гестеринге. Я не хотел, находясь на чужбине, беспокоиться за оставленный дом. А основания беспокоиться у меня были, и весьма веские. Ведь у погибшего Тора имелось немало друзей в нашей округе, и неизвестно еще, на кого они возложат ответственность за случившееся. И, самое главное, что захотят предпринять. В таких неопределенных обстоятельствах лучше перестраховаться. А для этого мне были необходимы одновременно трезвый ум и храброе сердце. Предполагалось, что Ингрид обеспечит первое, а Ботольв — второе.
— Прежде всего, я хочу разобраться с Клерконом и вернуть сестру Торгунны, — втолковывал я ему, — а затем отправиться в Гардарики — на поиски Коротышки Элдгрима и Обжоры Торстейна.
Ботольв кивнул в знак согласия — как если бы все понял, однако я не обольщался на счет своего побратима. У него много достоинств, но вот особой сообразительностью он не отличался. По правде говоря, ума в голове Ботольва не больше, чем в лошадиной заднице. Однако время от времени он меня удивляет. Вот и сейчас Ботольв ненадолго задумался, а затем изрек:
— У ярла Бранда найдется много чего сказать по поводу этой истории… И боюсь, ничего из того, что он скажет, нам не понравится. Знаешь, Орм, тебе бы лучше придумать, как ему все изложить помягче. И сделать это до того, как он объявит тебя вне закона.
Видя мое изумление, Ботольв усмехнулся и добавил:
— Может, стоит продать свою усадьбу мне? Ну, скажем, за один желудь… или за одного цыпленка. А когда вернешься, выкупишь ее обратно. Таким образом…
— Единственное, чего я добьюсь таким образом, — прервал я побратима, — так это верной смерти. Да ярл Бранд голову с меня снимет за то, что я посмел торговать его дарами!
С минуту он обдумывал мои слова, а затем удивил меня еще больше.
— Если ты хочешь сохранить за собой Гестеринг — и при этом не потерять любовь ярла, — тогда тебе надо подумать вдвойне. Потому что придется изобрести нечто особенное — такое, что поможет преодолеть его недовольство. А, думаю, ярл Бранд будет очень недоволен, узнав, что ты столько лет водил его за нос и скрывал сокровища Атли. Не говоря уж о том, что мы болтаемся по округе и пугаем честной народ…
Его взгляд был спокойным и кротким — точно море во время полного штиля.
— И вот что я надумал, Орм… По всему выходит, что надобно тебе вернуться в гробницу Аттилы и вывезти как можно больше серебра.
Голос его дрогнул, ибо Ботольв понимал, что самому ему не суждено участвовать в этом грандиозном предприятии. Выдавив из себя вымученную улыбку, он протянул вперед руку и пошутил:
— Я, кстати, надеюсь получить свою долю.
Мы, как и полагается, посмеялись вместе и обменялись дружеским рукопожатием — запястье к запястью. У меня немного отлегло от сердца: похоже, Гестеринг остается в надежных руках.
Я сообщил Ботольву, что беру с собой Друмбу и Хега, а также трех рабынь для Торгунны. Это, конечно, его не обрадовало: двое наших рабов умерли прошлой зимой, а потому лишиться еще пятерых траллов означало поставить под удар все труды по хозяйству. Не говоря уже о том, что отъезд Торгунны станет серьезным испытанием для Гестеринга. Ведь на этой женщине, как на столпе, держалась вся усадьба. Честно говоря, я не хотел брать Торгунну в поход. Однако она уперлась: мол, что бы ей ни говорили, а она поедет за сестрой. И точка. Квасир ее поддержал, так что мне пришлось смириться. Обо всем этом я напомнил разворчавшемуся Ботольву, и тот примолк.
— Я бы на твоем месте радовался, — добавил я, — что на время избавишься от этих здоровенных оглоедов с их необъятными желудками. По крайней мере тебе не придется их кормить.
— А вот мы будем испытывать недостаток в гребцах на «Сохатом», — прибавил я, и это была чистая правда.
У меня было двадцать мужчин, способных сражаться и сидеть на веслах. Этого решительно не хватало для такого судна, как «Сохатый». По-хорошему, требовалось две смены гребцов из тридцати человек. Фактически мы едва могли управляться с драккаром, и Гизур не упустил случая на это попенять.
Случилось это на церемонии принятия присяги, на которой мы оба присутствовали. Красавец Хравн обеспечил нам жертвенную кровь, потребную для ритуала. Вот уж воистину самое дорогостоящее и печальное жертвоприношение из всех, какие когда-либо получал Один! Мы нашли жеребца на том же лугу, где он обычно пасся со своими кобылами. Хравн лежал на боку, тяжело дыша и распространяя вокруг запах крови и пота. Как и предполагал Ботольв, бедняга оказался весь утыкан стрелами. Теперь великолепная голова Хравна красовалась на деревянном шесте с рунами — позор и отмщение Клеркону! Мы везли этот шест с собой, чтобы воткнуть его в землю Сварти, Черного Острова. По моим сведениям, именно там находился лагерь Клеркона. И мы посчитали, что будет справедливым, если мертвая голова нашего любимца вечным укором станет торчать перед глазами этого подлеца. В отличие от нас, Клеркон не завел себе постоянного жилища. Вместо того, он зимовал, каждый год проводил на маленьком, уединенном островке. Мы очень надеялись, что и на сей раз он отправился на Сварти.
— Мы наймем людей по дороге, — пообещал я Гизуру и новым побратимам.
В словах моих прозвучала уверенность, которой я, честно говоря, не ощущал. Да, вполне вероятно, что у нас появятся новые люди, но очень нескоро. Ибо в ближайших землях, где обитают в основном ливы, эсты и водь, рассчитывать на опытных моряков не приходилось. Боюсь, что пополнение мы получим не ранее, чем мы доберемся до Альдейгьюборга, того самого, который славяне зовут Старой Ладогой. А это означало, что с Клерконом нам придется сражаться в меньшинстве. Ведь, по самым скромным подсчетам, людей у него чуть ли не вдвое больше, чем у нас.
И, уж конечно, Финн тоже не преминул мне об этом напомнить. Хорошо, хоть дождался, когда все остальные соберутся в доме и приступят к ритуальному пиршеству. И пока наши новые побратимы вылавливали из котла кусочки Хравна, дули себе на пальцы и старались выкинуть из головы суровую клятву, которую только что принесли, мы с Финном обсуждали сложившееся положение. Итак, следовало признать: мы оказались не готовы к походу. Нам отчаянно не хватало людей — тут и Гизур, и Финн были правы. Я осознавал их правоту и от этого злился еще больше.
— Кто бы говорил! — огрызнулся я. — Ведь именно ты рвался в поход! Не твоими ли усилиями слухи о серебре Аттилы расползлись по всей округе? И что в результате? Со всех сторон сбежалась куча народу, которая буквально вынудила меня отправиться в поход. А тебе не приходило в голову, что такие подонки, как Клеркон, тоже услышат эти разговоры и захотят примазаться? Очень жаль, что ты в свое время не догадался попридержать язык…
Все это я высказал Финну и тут же сам пожалел. Мне не следовало бы так говорить, ведь он спас мне жизнь — там, в хижине Тора, когда я остался один на один с Клерконовыми головорезами. Но, с другой стороны, меня тоже можно понять! Ведь в результате все мои мечты об оседлой жизни в Гестеринге разбились в прах. И мысль о том, что Финн к этому причастен, не давала мне покоя. Правда, у меня не было оснований подозревать побратима в злом умысле — это предполагало наличие хитрости, которой вообще-то в Финне не наблюдалось, — но мне в тот момент не хотелось быть справедливым и рассудительным. Я смотрел на ораву чужих людей, пожиравших моего Хравна, и чувствовал лютую ненависть ко всему белому свету. В том числе и к Финну. Он это почувствовал и благоразумно решил удалиться.
Зато появился Квасир. Он отделился от веселой компании, которая под воздействием пивных паров уже вовсю дурачилась и горланила, и присел на корточки возле моего кресла. Квасир долго молчал, прежде чем начать разговор — словно чувствуя, что за каждое сказанное слово придется платить полновесным серебром, и прикидывая: а хватит ли средств?
— Слыхал, ты круто обошелся с Финном, — сказал он наконец, не глядя на меня.
— Он что, сильно обижен? — мрачно поинтересовался я.
— Да нет, — усмехнулся Квасир. — Он ведь понимает, что у тебя голова пухнет от мыслей. Мы оба — и Финн, и я — надеемся, что свежий морской воздух прочистит тебе мозги.
Ну, пусть надеются… Уж на это, по крайней мере, Финн имел право. Хотя в тот миг я этого не понимал. Ни тогда, ни позже, когда и вправду ощутил прилив радости.
Однако когда это все же случилось, Финн подошел и встал рядом со мной на носу драккара. Морской ветер дул в лицо, холодил щеки и трепал наши косы.
«Сохатый» легко взлетал на встречные валы, а затем бесстрашно устремлялся вниз — так, что дух захватывало. Их было много, этих могучих, злобных валов, которые непрерывной чередой устремлялись нам навстречу, а затем — вынужденные бесславно расступаться — пенились и завывали под килем. Здесь была их стихия, и злились они по праву, ибо обычно никто не осмеливался бросать им вызов. Никто, кроме нас и китов… И лишь киты не ведали страха в этом единоборстве.
Соленые брызги летели мне в лицо и хрупкой коркой застывали на коже. Чистый восторг переполнял душу, и, будучи не в силах справиться с собой, я откинул голову и заревел, как тюлень на лежке. Обернувшись, я обнаружил, что Финн точно так же орет и улыбается счастливой улыбкой. Выглядели мы, наверное, глупо, потому что Торгунна и остальные женщины смотрели на нас с неодобрением. Сами они сидели, тесно скучившись под мокрым трепещущим навесом, и выглядели совсем несчастными.
— Ну и видок у тебя! — ухмыльнулся Финн, пытаясь смахнуть очередную дождевую каплю с кончика носа.
Вот уж не ему бы говорить! Финн и сам-то был хорош — в старой шляпе с широкими обвислыми полями, которые при помощи кожаных ремешков крепились под подбородком.
Я так и сказал Финну. Он стащил с головы свое насквозь промокшее чудо и критически его оглядел.
— Штормовая Шляпа Ивара, — зачем-то пояснил он (а то я сам не знал!). — Ума не приложу, в чем тут хитрость. Никак не получается заставить ее работать.
— Ты, главное, не оставляй попыток, — встрепенулся Клепп Спаки, который до того сидел, съежившись под плащом. — Я очень надеюсь, что, рано или поздно, тебе удастся столковаться с морской стихией, и та перестанет перетряхивать мои бедные внутренности.
Окружающие начали подтрунивать над Клеппом, и я в который уж раз подумал, правильно ли поступил, втянув Спаки в эту авантюру. Он появился в Гестеринге вместе с толпой незнакомцев — тех, что пришли наниматься на корабль. И поначалу я решил, что он один из них. Выглядел он, правда, жидковато для морского разбойника… но чего не бывает на свете. Очень скоро недоразумение разрешилось. Клепп Спаки представился, и я мысленно застонал. Ятра Одина! Я успел уже позабыть, что в свое время бросил клич по всей округе: мол, так и так, молодой ярл ищет рунного мастера. И на тебе! Заявился Спаки — когда у меня не осталось ни времени, ни серебра, чтобы нанимать его на службу. Клеппа, однако, не смутила новость о нашем скором отплытии. Напротив, он чрезвычайно воодушевился и пообещал бесплатно изготовить для нас рунный камень, если я возьму его с собой. Спаки объяснил, что давно уже мечтает побывать в настоящем походе. Потому что без этого не чувствует себя настоящим мужчиной — «викингом», как он сказал.
И вот теперь несчастный Клепп сидел, скорчившись под мокрым плащом, и пытался утихомирить свои взбунтовавшиеся внутренности. Ну, что ж, полагаю, он в полной мере прочувствовал, что значит быть викингом, и теперь мечтал только об одном: как бы вновь очутиться дома, в уютном кресле возле очага. А в том, что подобное место уготовано ему в любом доме, сомневаться не приходилось. Как-никак, Спаки был прославленным мастером рун, а такие люди очень ценятся у нас, на Севере. Вся эта затея с морским путешествием выглядела неудачной шуткой, тем более забавной, что само его имя «Спаки» означало «Исполненный мудрости». Смех, да и только…
Позже я внезапно проснулся, вынырнув из какого-то сновидения, которое сразу же испарилось, едва я открыл глаза. Палуба была мокрой, хоть вода и не лилась через борт. Воздух казался густым и плотным от навалившегося студеного тумана-хаара, который изукрасил хрустальными бусинками все предметы. Сильно похолодало, и дыхание сизым облачком вырывалось изо рта.
Торгунна, скрючившись, сидела на ведре, и лишь топорщившиеся юбки обеспечивали ей какое-то прикрытие. Да уж, такова жизнь на корабле… Другие женщины сновали по палубе, раздавая гребцам ранний завтрак — сушеную рыбу и отсыревший хлеб. Мужчины гребли молча, ожесточенно, не отрывая взгляда от загребного, который задавал темп взмахов веслами. На нашем корабле, как вы понимаете, никаких барабанов не было и в помине. Это пускай римляне балуются, а мы промышляли морским разбоем и не собирались никого оповещать о своем приближении.
Из тумана появился Гизур; он усиленно моргал, пытаясь смахнуть с ресниц налипшие ледышки. За его спиной маячила смутная фигура, напоминавшая своими формами ярмарочного медведя — это Онунд вышел с очередной проверкой судна.
— Сначала ветер с дождем, затем гололед, хаар и полный штиль, — улыбаясь, говорил Гизур. — За несколько часов у нас сменились все времена года. Ну, ничего… «Сохатый» — надежный корабль. Я посмотрел: сквозь обшивку просочилось не больше миски воды.
— По моим штанам такого не скажешь, — проворчал Хаук, прокладывая себе путь по заледеневшей палубе.
Гизур в ответ лишь рассмеялся. Он со всего размаху хлопнул Онунда по здоровому плечу — да так, что из волглого шерстяного плаща во все стороны полетели капли воды. Онунд пробурчал что-то невнятное и, прихрамывая, поковылял дальше осматривать днище и балластные камни.
А Гизур тем временем внимательно вглядывался в морскую гладь. Уж он-то знал море и умел его читать, как опытный охотник читает звериные следы в лесу. Вот Гизур бросил за борт деревянную щепку и стал наблюдать, с какой скоростью та скользит мимо борта «Сохатого». А еще через пару часов подул резкий, порывистый ветер, который разогнал хаар, и стоявший на носу Ламби Кетильссон закричал, тыча пальцем в даль.
Там виднелись темные пики, и впрямь смахивавшие на собачьи зубы. Гизур просиял, да и все остальные тоже приободрились. На палубе зазвучали шутки и смех, однако Финн живо положил конец веселью.
— Вот теперь начинается настоящее дело, — громко объявил он.
Слова его, подобно острому мечу, вонзились в чужой смех и убили его на корню.
А вскоре пошел снег.
Над Сварти вставал молочно-белый рассвет. Мы притаились в рощице как раз над становищем Клеркона. Сквозь редкий кустарник нам хорошо было видно скопление жалких лачуг, хилый дымок, курившийся над их крышами, а также несколько полусонных фигур, бродивших между домов. Мне они напомнили только что проснувшихся бестолковых овец. Вот двое траллов отошли на опушку леса и присели на корточки — понятно, дело житейское; еще один вяло ползал, собирая хворост. Лагерь Клеркона только просыпался — зевал и потягивался, — а мы уж успели изрядно промерзнуть в засаде. На протяжении часа мы наблюдали за лагерем и за все это время не увидели ни одного истинного мужчины. Одни только женщины и траллы… Я обратил внимание, что Клеркон отстроил себе жилище получше — плетеные стены были обмазаны глиной, остальные же хижины выглядели совсем ветхими. Такие дома не жалко бросать по весне.
Я посмотрел на Финна, и тот ответил мне радостным оскалом. В зубах у него торчал «римский костыль» — короткий железный кинжал. Он всегда так поступал во время сражения — чтоб прежде времени не взвыть, подобно бешеному волку. Вот и сейчас глаза у Финна побелели, взгляд стал совсем диким, по бороде протянулась нитка слюны. Мой побратим был готов к драке.
Мы долго обсуждали план предстоящих действий. «Сохатый» бесшумно скользил в предрассветной мгле вдоль берега. Темная льдистая вода казалась густой и комковатой, как недоваренная овсяная каша.
— Похоже, чертова вода собирается превратиться в лед, — проворчал Онунд.
И тут же заработал тычок от Гизура, который, высунувшись за борт, чутко прислушивался ко всем звукам. Он отмечал движение рыбьих косяков в глубине и плеск волн, разбивавшихся о прибрежные скалы. Время от времени Гизур издавал резкий протяжный свист и слушал, как тот отражается от окрестных утесов. Весла медленно и осторожно погружались в воду.
— Нам следует поговорить с Клерконом, — убеждал я Финна. — Может, удастся вернуть Тордис без боя. Это позволит избежать кровопролития.
— Как бы не так! — Финн сердито мотнул головой. — Нападем без предупреждения. У Клеркона людей больше, чем у нас, а потому он не станет вести переговоры. Нам следует уподобиться Мьелльниру — разить быстро и беспощадно. Коли попробуем с ним разговаривать, упустим случай. Враги рассмеются нам в лицо и перережут, как овец.
— Но Клеркон может убить Тордис, даже если мы ударим подобно Молоту Тора, — возразил Квасир.
Я сердито замахал на него руками. Драккар не настолько велик. Хоть мы сидели вплотную и беседовали вполголоса, Торгунна вполне могла нас услышать.
— Нет, — отверг опасения Финн, — он не станет убивать Тордис. Вот увидишь, он ее придержит до самого конца — чтобы было с чем торговаться, коли дела пойдут совсем худо. Клеркон хочет выведать тайну Аттилы, а потому Тордис для него ценнее живая.
Скорее уж, дела пойдут худо у нас… Ведь будь у меня уверенность в легкой победе, так я бы напал на Клеркона еще тогда, в Гуннарсгарде. Однако на тот миг нам обоим недоставало людей, и мы остереглись ввязываться в драку. Теперь, к сожалению, положение изменилось. Здесь, на Сварти, у противника наверняка численный перевес. Впрочем, я не стал даже говорить об этом. Что толку? В конце концов, не для того же мы проделали весь этот путь, чтобы собирать ракушки на клерконовом берегу.
Тем временем на палубе произошло какое-то движение. Послышались приглушенные команды, и нос драккара с треском прочертил полосу по галечной отмели Сварти. Мы прибыли на Черный Остров Клеркона.
Решено было, что женщины и траллы — как бесполезные в сражении — останутся на борту «Сохатого». Гизур и Онунд тоже оставались — уж слишком они были важны для корабля, чтобы рисковать их жизнями в бою. Все остальные принялись готовиться к вылазке. Люди доставали оружие, проверяли ремни на щитах и натягивали доспехи — у кого они имелись.
В тусклом свете занимавшейся зари мои побратимы производили устрашающее впечатление. Одежда блестела от утренней изморози, волосы спутанными космами торчали из-под шлемов, и у всех на лице застыл одинаковый оскал — жуткая улыбка волков, вышедших на кровавую охоту. У Хаука Торопыги был с собой лук, он предпочитал этот вид оружия всем остальным. То же самое можно сказать и о Финнлейте, который вообще производил впечатление опытного охотника. Я окинул взглядом остальных. Их вооружение в основном состояло из боевых топоров и копий. Мечей было немного, но я отметил, что все клинки блестят и лоснятся. Видать, их владельцы не пожалели овечьего жира, чтобы охранить драгоценное оружие от морской ржи.
Дикий народ — грязный, неухоженный, одетый в отрепья… Но вы бы посмотрели, с каким тщанием они ухаживали за своими доспехами и оружием — не всякая женщина так заботится о родном ребенке! И не имеет значения, чем эти люди занимались прежде. Важно то, что все они по доброй воле дали Обет, и слова клятвы навечно связали их друг с другом. Мы все теперь стали братьями по оружию, членами Обетного Братства.
Вот об этом я и говорил перед своими побратимами. А в конце напомнил, чтоб они не увлекались погоней за женщинами и серебром, пока не перебьют всех вооруженных врагов. Ответом мне стал воинственный рык, в темноте ярко блеснули глаза и оскаленные зубы полутора десятков человек.
Затем вперед вышел Финн. Он, как и Квасир, являлся боевым командиром моей ватаги. Правда, Квасир в последнее время больше помалкивал и вообще выглядел не в меру озабоченным. Я объяснял это присутствием Торгунны: как известно, где женщины, там и заботы.
— Вы слышали, что сказал ярл Орм, — пророкотал Финн. — Вы обязаны повиноваться ему! А также повиноваться мне и Квасиру Плевку, поскольку мы — это правая и левая рука ярла. Вы все не новички на войне, поэтому я не буду морочить вам голову речами о Рубящих Человеков и Кормящих Орлов.
Тут Финн вытащил наружу свой длинный «римский костыль» и кровожадно ухмыльнулся.
— Просто помните, кто ваш предводитель! Это ярл Орм, который убил белого медведя. Тот самый ярл Орм, который стоял на могиле Аттилы, повелителя гуннов, и видел столько серебра зараз, сколько вам и за тысячу жизней не увидеть. Ярл Орм, который вместе с римлянами сражался против серкландцев. Ярл Орм, которого сам император Великого Города называл своим другом.
Я только диву давался, откуда Финн взял все это. Как-то не припомню, чтобы совершал перечисленные им подвиги. Однако боевому командиру виднее, что говорить перед схваткой. Слушатели его и впрямь заметно воодушевились. Если б нам не надо было сохранять тишину, они наверняка бы откликнулись победным ревом и грохотом щитов.
А позже, когда мы уже высаживались на берег, я случайно встретился глазами с Торкелем: он улыбнулся мне и взмахнул топором в знак приветствия. И я подумал, что, наверное, Финн прав: мне есть чем гордиться. В свои двадцать два года я давно уже успел повзрослеть и возмужать. Теперь никто бы не узнал во мне того нескладного мальчишку, каким я был шесть лет назад. На память пришла далекая ночь, очень похожая на нынешнюю: тот же предрассветный сумрак, такой же галечный пляж под ногами. Тогда Торкель сделал шаг в сторону, без боя уступив мне свое место в Обетном Братстве. Я на ходу прикоснулся к серебряной цепи у себя на шее: две драконьи головы злобно скалятся друг на друга. Эта гривна ярла — знак власти, полученной мною по праву.
Никто не окликнул нас по дороге, пока мы пробирались к лагерю Клеркона. И вот уже битый час мы наблюдаем за становищем, пытаясь высмотреть достойных воинов. Напрасный труд — мы так никого и не увидели. С деревьев капало, в роще перекликались редкие птицы. Вот одна из них метнулась в нашу сторону и, напуганная присутствием людей, тут же улетела прочь, оглашая окрестности своим клокотанием. Мне это очень не понравилось, и я вполголоса выругался.
— Лучше не тянуть, — пробормотал Квасир, приблизив свое лицо к моему (меня тут же окатило рыбным запахом). — Все равно, рано или поздно, придется это сделать. Нам ведь еще надо возвращаться на корабль, а уже светает.
Небо и вправду окрасилось в серо-жемчужный цвет и теперь струило потоки жидкого свинца на скопление жалких хижин под нами. Я поднялся со своего места и вытащил меч из ножен. На сей раз я взял с собой не саблю, но надежный добрый меч — тот самый, что некогда получил из рук самого конунга Эйрика. Его крестовина имела кованые вставки, а навершие украшало толстое серебряное кольцо. Щит я тоже с собой захватил, но, по правде говоря, толку от него было немного. Носил я его, скорее, для виду, поскольку на левой руке у меня недоставало двух пальцев, а с таким оснащением, как вы понимаете, щит особо не удержишь. Достаточно было одного хорошего удара, чтобы вся моя защита улетела прочь.
Финн — раскрасневшийся, хищно ощерившийся, со своим «костылем» в зубах — ринулся вперед сквозь редкий перелесок, где мы отсиживались. В правой руке он сжимал длинный и мощный клинок по имени Годи. Щита у него с собой не было, поскольку Финн не желал занимать им ладонь. Левую руку он предназначал для «римского костыля».
Остальные побратимы потянулись следом. Плотно сомкнув ряды, они бесшумно скользили вниз по склону, и мне снова пришло на ум сравнение с волчьей стаей. Умелые и безжалостные убийцы — вот кем были мои побратимы в тот миг.
Финн уже выскочил на опушку, как раз неподалеку от того места, где двое траллов справляли нужду. Убедившись, что его заметили (а, следовательно, скрываться незачем), Финн перестал сдерживать себя. Выдернув кинжал из зубов, он запрокинул голову и завыл по-волчьи. Уж не знаю, что в тот миг почувствовали незадачливые рабы, но лично у меня волосы на руках зашевелились и встали дыбом.
Думаю, первые траллы даже не успели испугаться. Только они было разинули рты в беззвучном крике, как тут же налетела свора побратимов, и несчастные рабы попросту исчезли в вихре смертоносных ударов — их разметало по окрестным кустам вместе с развевающимися кьявалами. Да… похоже, настоящих воинов мы здесь не встретим.
Впрочем, один все же сыскался — если только его можно назвать воином. Он возник в дверном проеме — здоровенный мужик, голый до пояса, в черной бороде разверст красный слюнявый рот. В руке он держал огромный меч — из тех, что называют сокрушителями щитов — и беспорядочно им размахивал.
Однако надеяться Безумной Бороде было не на что. Финн и Квасир сразу же взяли его в «клещи». Подобно двум хищным волкам, они скользнули к мужику — один слева, другой справа. И пока тот бестолково вертелся, пытаясь сообразить, с кем же сразиться вначале, Финн метнул в него свой «римский костыль». В тот же миг Квасир ударил топором. Впрочем, с первым ударом старина Квасир промахнулся чуть ли не на фут. Но это не имело большого значения, поскольку одному против двоих все равно не выстоять.
Когда они наконец угомонились и, тяжело дыша, отступили в сторону, я увидел, что от несчастного ничего не осталось. Вернее, осталась куча окровавленных ошметков, в которых я с удивлением узнал нашего бывшего соратника по имени Амунд Задира. Три лета назад мы сидели с ним возле одного костра, вместе хлебали эль и смеялись шуткам товарищей.
— Ну, и хватит с него! — прорычал Финн, пнув напоследок кровавые останки. После этого метнул в Квасира злобный взгляд и проворчал: — Ты, похоже, давно не практиковался со своим чертовым топором… совсем разучился!
На мою долю в этой схватке выпало совсем немного. Я только и успел, что разок замахнуться мечом на парочку траллов, которые выскочили мне навстречу с деревянными секирами. Смех, да и только… Услышав мой воинственный рев, рабы побросали свое немудрящее оружие и припустили прочь. Так что я просто стоял и наблюдал за побратимами. В конце концов, в большинстве своем они были новыми людьми, и я никогда прежде не видал их в деле. На своих старых друзей я поглядывал лишь краем глаза. Я и так знал, что они ведут себя, как свора гончих псов, слишком долго просидевших в загоне и наконец-то выпущенных на волю.