— Ты хочешь сказать, она не наделена способностью синтаксического и семантического анализа? — поинтересовалась Урсула. — Разве сейчас не об этом говорят? Или ты считаешь, что она наделена разумом, но не сознанием?

— Потому что мы всегда пытаемся провести грань между добром и злом.

— Наверняка не всегда, — не согласилась Урсула, — и даже не часто.

— Кто может оценить мудрость машины — другая машина? Человеческим разумом наделены отдельные личности, и они увязли в оценочных действиях. Само восприятие включает в себя оценку.

— Но разве серьезное мышление не подразумевает объективности? — сказала Урсула. — Мы уходим от личного.

— Серьезное мышление зависит от справедливости и правдивости думающего, от непрерывного давления его разума на…

— Это другой взгляд, — перебила Урсула. — Открытия, конечно, можно использовать правильно или неправильно, но само мышление может быть чистым, без оценки, как истинная наука, как математика, как… В любом случае это нечто идеальное и…

Пришлось ей поддакнуть:

— Это ведь невозможно просто включить, — сказал Стюарт. — По вашим же словам, наука идеальна и частично является иллюзией. Наша вера в науку как в разум есть нечто хрупкое. Витгенштейн[9] полагал, что идея человека на Луне не только неразумна, но и запрещена всей нашей системой физики!

– Правда!

— Стюарт презирает эмпиризм, — заключил Гарри, — он голосует за эмоциональную жизнь.

– Мы к туфлям твоим будем выбирать машину или к платью?

— Ты хочешь сказать, что существуют злонамеренные ученые? — спросила Мидж. — Или что компьютеры могут взбунтоваться?

Елизавета сначала подумала, что он шутит, но тот апломб с каким это было сказано, говорил о том, что Федя лепит из себя крутого мачо.

– А где же старая? – не унимался продавец. Он, как и Клим в банке с первого взгляда невзлюбил самовлюбленного и спесивого покупателя.

— Не совсем так, — ответил Стюарт. — Что касается открытий, то тут дело не только в том, для чего они используются, и не в том, что человек должен быть разумным и заставлять себя судить нейтрально и объективно. Объективность — это та же самая правдивость. Вынесение справедливых суждений есть нравственная деятельность, мышление есть функция нравственности, оно осуществляется человеком и просто не может существовать без оценочной стороны. Эмпирическая наука тут не исключение…

– Старая кирдык! – сказал Федор, – в лепешку!

Продавец стал более расторопен. Раскусив покупателя, он решил ему подыграть.

— Ну хорошо, — сказала Урсула. — Однако исключение все же есть, и это исключение — математика, и именно поэтому ты и сдаешься! Это единственная вещь, не созданная тем, кто сотворил твой мир и постоянно пытается уничтожить математику, а я выступаю против него! Ты хочешь уничтожить ее…

– Новинка этого сезона – Тойота Авенсис (Toyota Avensis). Кузов седан. Максимальная мощность сто шестьдесят три лошадиные силы. Коробка передач пятиступенчатая автоматическая. Разгон до ста километров в час за девять с половиной секунд. Заводская гарантия три года.

— Так это все относительно? — спросила Мидж. — Я запуталась.

Продавец свое дело знал.

— Не ты, а он, — уточнил Гарри.

– А цена?

— Понимаете, математика — это некая диковинка, — говорил Стюарт, — хотя она тоже часть нашего мышления, более запутанная, чем думают люди посторонние. Математика впечатляет нас, нам кажется, будто она ясна и не может ошибаться, мы называем ее языком… Но она не может быть моделью для разума. Идеальных моделей нет и быть не может, поскольку разум — это человек, а человек пронизан нравственностью и духовностью. Идея машины неуместна, «искусственный разум» — это ошибочный термин…

– Тридцать четыре тысячи девятьсот долларов.

– Молодец! – похвалил его Федор, – дело свое знаешь! А не взять ли тебя к себе в помощники?

— Ну вот, теперь он завел про духовность! — воскликнул Гарри. — Ты хочешь все наделить нравственностью, это твоя разновидность религии. Ты хочешь загнать в угол то, что на самом деле объективно и имеет собственное место. Но наша эпоха учит как раз противоположному. Современная наука уничтожила различие между добром и злом, там нет никакой глубины. Таково послание современного мира: глубина есть только в науке. И Урсула права, математика — чистый пример. В этом-то все и дело, потому что математика повсюду, она уже сорвала банк, и биология стала математикой наших дней. Разве не так, Урсула? Язык планеты — математика…

– А вы где работаете? – проглотил наживку вместе с грузилом продавец.

— Ты пьян, — сказала Урсула.

– В «Нью-Строй-Банке», слышал про такой?

Можно было на сто процентов быть уверенным, что продавец ни сном, ни духом не ведал об их банчке, банчечке. В одной Москве их две тысячи, а на слуху дай бог с десяток. Шельмовато стрельнув глазами, продавец заявил, что слышал. Федор Галушкин вельможно вытащил из толстенного бумажника похожего на маленький бочонок визитку и протянул ее продавцу.

— Чего ты боишься? — спросил Томас Стюарта. — Ты можешь определить?

– Я начальник управления. Нам твой автомобиль нужен с доставкой, франко-борт корабля.

— О, всего того, о чем мы говорили.

– Доставим по желанию клиента в любую точку страны и ближнего зарубежья, – заявил продавец, – только платите.

— Но мы говорили всякую чушь, — сказала Урсула. — Обычная застольная болтовня.

– За этим дело не станет.

— Я боюсь, что мы можем потерять наш язык и вместе с ним потерять наши души, наше ощущение правды и реальности, наше чувство направления, наше представление о добре и зле.

– Я, наверно, неясно выразился, – недовольно сказал Федор, – в договоре, который сейчас составим должно быть записано, что вы его поднимаете на борт круизного парохода «Степан Разин». Стоять автомобиль должен на верхней палубе.

— Сейчас определенно конец эпохи, — проговорил Гарри. — Энергия, доставшаяся нам от греков и Ренессанса, полностью израсходована. Новые технологии — это жизненная сила.

– На палубе, так на палубе. Только платите, – еще раз подтвердил продавец возможности фирмы исполнить любую прихоть клиента, – на кого будем его оформлять?

— Что ты имеешь в виду, говоря о потере языка? — спросил Томас.

А вот тут у Феди вышла небольшая заминка. Он ненадолго задумался и спросил?

— Я говорю о потере языка наших ценностей, центрального человеческого языка, на котором говорят индивидуумы и который связан с реальным миром.

– А нельзя ли так получить автомобиль, чтобы все документы были оформлены, а фамилию мы потом сами вписали?

Продавец отошел посовещаться со старшим продавцом и вернулся к Федору Галушкину.

— Но этот мир существует всегда, — сказала Мидж, постукивая обручальным кольцом о столешницу. — Разве не так, Эдвард?

– Понимаете, при нашем центре есть свой гаишник, но это вам будет стоить пару лишних тысяч.

Наверно именно ради таких моментов и надувался как индюк важностью Федор. Зря его не видел Луганский Клим, вот кому была бы пища для злословия. Федя вельможно похлопал продавца по плечу и достал из кармана стодолларовую купюру.

— Мы можем потерять привычное восприятие мирового порядка как чего-то окончательного, потерять нашу самость, наше сознание ответственности…

– Уважаю расторопных малых, – сказал он. Продавец заворожено смотрел на зеленую деньгу. Непроизвольно он сглотнул слюну и, покосившись по сторонам, нехотя заявил:

— Ничего этого нет и никогда не было, — возразил Гарри. — Это иллюзия. Мы пробуждаемся от сна, наше драгоценное индивидуальное «я» — это нечто поверхностное, это вопрос стиля, le style c’est l’homme meme[10]. Добро и зло — понятия относительные. После банальностей люди переходят к дурацким разговорам о нравственности.

– Наша фирма не практикует чаевые. Уберите!

— Но такая вещь, как человеческая природа, безусловно существует, — сказала Урсула. — И она остается неизменной. Нам, женщинам, это известно, правда, Мидж?

– Хозяин – барин. Была бы честь оказана! – сказал Федя с удовольствием пряча доллары в карман. – А я бы не отказался, если бы кто мне предложил!

— Женщины всегда как лакмусовая бумажка, — ответил Гарри. — Как собаки перед землетрясением — посмотрите, как они носятся, в какое безумное возбуждение впадают! Они уничтожают старый порядок, который так тебе мил. Мужчины в ужасе, и неудивительно, что ислам — самая популярная религия в мире.

Оформив все документы и взяв счет для оплаты, они покинули торговый центр. Лизе показалось, что провожал их расстроенный взгляд продавца. Только когда они сели в подержанный Фольксваген Галушкина, настроение у продавца улучшилось и появилось злорадное выражение лица. Как змей, которому наступили на хвост, он зашипел им вдогонку.

— Дух без абсолюта, — сказал Томас Стюарту, — вот чего ты боишься.

– Изображает из себя крутого, а сам костюмы с чужого плеча носит.

— Да. Потерянный дурной дух.

Как в воду глядел он, в отношении Федора Галушкина. Федя до сих пор предпочитал одеваться в комиссионке.

— Нет сомнений, — продолжал Томас, — что реальный живой язык сохранится для немногих творческих людей. Они получат всю власть, они будут единственными личностями, а обычная толпа станет кодифицированным проявлением обобщенного технологического сознания.

На обратном пути движок у Фольксвагена тихо урчал, в салоне было прохладно от кондиционера.

– Как представлю, что я для Луганского Клима старался, мне аж нехорошо становится, – пожаловался Федор Елизавете Беркут.

— Мой дорогой Томас, именно так и обстоят дела сейчас! — заявил Гарри.

– Почему для Клима, вы для всего банка старались, для сотрудников и для пайщиков.

— Ты — циничный представитель элиты, — бросила Мидж.

– Нет! – отрицательно покачал головой Федя, – Вдруг он вытянет самую большую рыбину? Или целый садок судаков натаскает. С него станется. Этот паразит обязательно, что-нибудь придумает, а потом еще смеяться будет. Я его знаю.

— Он пытается досадить нам, — сказала Урсула.

– Да не переживайте вы раньше времени!

— Ну вот вам пожалуйста, — отозвался Гарри, — женщины все переводят на личности.

– И то, правда! – согласился Федор. – Есть грубая пословица. На хитрый зад всегда найдется…

— Значит, ответ — в религии, — обратилась Урсула к Стюарту, — мы с этого и начали.

– А вот пословиц не надо!

— Да, это то, что удерживает в человеке стремление к добру и показывает, что добро — это самое важное, некий духовный идеал и дисциплина, способные стать — это очень трудно представить — чем-то вроде религии без бога, без сверхъестественных догматов. Мы можем не успеть поменять то, что мы имеем, на то, во что мы верим, — по крайней мере, так я думаю… но я только начинающий…

– Извини! Еще посмотрим, кто кого. У нас тоже в заначке есть кое-какая задумка.

Они рассмеялись.

Искоса он посмотрел на Лизу, не сболтнул ли что лишнее, но та сохраняла абсолютное спокойствие. Лиза с Федором Галушкиным успели в тот же день вернуться в банк и отдать счет на оплату. Пока их не было, весть о конкурсе облетела все здание.

— Духовная дисциплина! — повторила Урсула. — Я думаю, твоя судьба — миссионерство. Я вижу все: ты станешь генералом Армии спасения… или иезуитом…

– Что выбрали? – первым делом спросил Клим, когда Лиза появилась на пороге отдела.

— Не могу понять, почему все так мрачно, — сказала Мидж. — Откуда это предубеждение? Столько всего замечательного происходит и будет происходить. Мы можем летать в космос, мы умеем лечить туберкулез, мы научимся лечить рак и накормим голодных. А телевидение — разве это не прекрасно?

– Тойота Авенсис!

– Вот и отлично.

— Нет, не прекрасно, — ответил Стюарт.

– По цене?

— А как насчет программ о животных…

– Тридцать пять тысяч долларов и две гаишнику за оформление всех документов на месте. Фамилию надо будет только вписать.

— Это ужасное изобретение вредит даже несчастным животным. Оно разрушает наше восприятие, наше чувство реальности. Оно заполнено порнографическим дерьмом…

– То что надо!

— Кстати, — заметила Мидж, которую стал утомлять абстрактный разговор, — мы вчера вернулись домой раньше, чем собирались, и обнаружили, что Мередит смотрит какую-то жуткую порнографию на видео. Он взял кассету у кого-то из своих приятелей! Дети в наше время смотрят ужасную грязь.

– Ну, слава Богу, хоть раз Галушкин поработал на народ.

Стюарт со стуком положил нож. Его щеки покраснели.

Лиза видела, как удовлетворенно расхохотались Луганский Клим с Василием Становым. Петра не было видно. «А ведь, неспроста их подозревает Федор, – подумала Лиза, – наверно ребята действительно что-то придумали. К ним в отдел то и дело забегали сотрудники и бросали в сторону Лизы любопытные взгляды.

— Как, Мередит смотрел настоящую порнографию?

В конце работы к ней зашел Федор.

– Могу до дома добросить! – предложил он Лизе. – Ты где живешь?

— Да, настоящую, «жесткое порно». То, что я увидела, было чудовищно, абсолютный кошмар: двое мужчин, девушка и мальчик с ножом…

Она вспомнила, что все семейство Шпаков будет сегодня на даче. И ее приглашали.

— Не надо рассказывать, — перебил Стюарт. — И как вы поступили?

– В Жуковке! Но у меня еще в городе дела!

— А как мы могли поступить? Велели выключить видик и вернуть кассету тому, у кого он ее взял. Что он и сделал на следующий день.

– А..а! – замычал в ответ Федор Галушкин. – К сожалению, нам не по пути!

— Так значит, ребенок смотрел… Но ведь вы объяснили… вы сказали ему, как это плохо… вы дали ему понять?

– Конечно, не по пути! – заржал Луганский Клим. – Тебе в Печатники, в рабочий район, а ей в царский поселок. Так что зря не мылься, жених!

— Мы выразили ему наше неудовольствие. Что, нужно было выпороть его? Он сказал, что все дети смотрят такое. Объяснить что-либо ребенку нелегко — как это теперь делается? Наши предки были бы шокированы, узнай они, что дети интересуются сексом. А теперь считается, что мы должны посвящать их в эти проблемы, едва они начинают говорить! Нельзя же наказывать ребенка за все подряд. Секс теперь повсюду. И вообще, дети отнюдь не невинные создания, это доказал психоанализ. Их невозможно оградить…

Первый ее рабочий день был благополучно окончен.



— Они на самом деле невинны, — сказал Стюарт, — и их можно оградить. Есть ведь и такое понятие, как душевная чистота…

Ни на какую дачу Лиза не поехала. Впервые со дня появления в Москве, как клокочущий вулкан ее переполняла непонятная энергия. Она готова была вылиться на всех встречающихся ей по пути людей. Лиза шла пешком домой. Шпаки, сегодня все на даче, квартира в ее полном распоряжении и она может вернуться домой в любое время, когда захочет. Благо и идти тут, с Большой Полянки до Романова переулка всего ничего. Сегодня она любила всех людей. Луганский Клим и Становой Василий, Петр казались ей олицетворением ума и независимости. Галушкин Федор и кадровик, Балаболкин Вячеслав, вызывали непонятную жалость. Неплохие мужики, вот только болтаются в этой жизни без компаса и ветрил. А цель дает человеку железный стержень. Вот она, Елизавета Беркут отлично знает, что хочет от этой жизни.

— Оградить их невозможно, и я, откровенно говоря, не уверена, нужно ли это делать, — настаивала Мидж. — Мы, конечно, сказали Мередиту, что он не должен смотреть ничего подобного, но я думаю, он все равно будет. Возможно, это не так уж плохо, ребенок все равно не слишком много понимает. Лучше пусть посмотрит теперь, пусть ему надоест, чем познакомится с этим позднее и подсядет. А он в любом случае с этим столкнется. Разве ты не согласен, Томас? Это как прививки. Переболеешь на раннем этапе и получишь иммунитет на всю жизнь.

И тут Лиза подумала, что ей хочется прежде всего создать крепкую семью, и чтобы муж у нее был и видный, и умный, и молодой, одним словом красавец, под стать ей.

А в банке, сегодня, никого, кто хотя бы издалека был похож на тот образ, что она нарисовала в своих мечтах. Заурядные люди! А может быть она слишком требовательна?

— Ни в коем случае не согласен, — запротестовал Стюарт. — Не вижу причин, чтобы непременно столкнуться с этим позднее. Порнография — вещь не принудительная, люди могут договориться о том, что плохо, и воздерживаться от дурного. Почему мы должны исходить из того, что молодые люди непременно одержимы сексом? И почему вы принимаете как нечто само собой разумеющееся, что Мередит будет вас обманывать? То, к чему дети привыкают в раннем возрасте, может ослабить их нравственную защиту. Это просто обучение цинизму, причем не менее глубокое и действенное, чем любое другое. Это похоже не на прививку, а на заражение вирусом, от которого невозможно избавиться. Вирусом разрушающим и развращающим, а развращение детей — мерзость.

Нет, не слишком! Так и надо! Интеллектуал должен быть рыцарем, бессребреником и подвижником. Красиво жизнь прожить – это больше чем подвиг совершить! Она, во всяком случае, к этому готова! Где только вот ее селезень?

Лиза открыла сумочку и пересчитала деньги. В кошельке у нее оставалось пятьдесят рублей с копейками. Ничего страшного, оба холодильника у Шпаков забиты продуктами, повода для треволнений нет.

— Ты просто не понимаешь детей, — ответила Мидж. — Если бы понимал, не краснел бы и не выходил из себя!

Жизнь прекрасна! Она вышла на Большой Каменный мост и залюбовалась Кремлем.



— Я согласен с Мидж, — сказал Гарри. — В наше время нужно быть терпимым. Абсолютное осуждение — дело прошлого, нужно как-то примиряться с самим собой, и чем раньше, тем лучше. Мы не святые и не можем ими быть. Мы должны научиться принимать зло как нечто естественное. Ученые всегда были гностиками. Они говорят, что в человеческом сознании есть некая основополагающая неопределенность, и я чувствую именно это. Что касается развращения молодых, то в этом обвиняли даже Сократа! У всех нас бывают грязные мысли. Порнография — часть современного мира, она нравится всем, и она совершенно безобидна.

Сегодня же вечером Лиза написала бабушке в далекую Тамбовскую область длинное письмо.

— Не думаю, что Стюарту это нравится, — возразила Урсула. — Интересно, нравится ли Эдварду? Что ты думаешь, Эдвард? Ты самый молодой из нас.

«Милая, дорогая бабушка!

Эдвард резко поднялся, опрокинув кресло, поднял его и обратился к Мидж:

Прости меня за мою небрежность, что сразу не ответила на твое письмо десятидневной давности. На то у меня были веские причины. Я всю неделю с нетерпением ждала одного очень важного для меня ответа и, наконец, его получила. Ты, конечно, сразу подумаешь про дела сердечные и ошибешься. Никого у меня пока нет, и боюсь, при моей завышенной требовательности еще долго не будет.

— Прошу прощения, но я себя неважно чувствую. Пожалуй, лучше мне уйти. Не надо меня провожать, я пойду прямо домой…

— Нет-нет, я с тобой, — сердито сказал Гарри. — Идем, Стюарт. Наше семейство направляется к дому. Ляжем сегодня спать пораньше. Не провожайте нас, мы уйдем потихоньку.

Только сегодня могу тебе, дорогая моя, бабушка с легким сердцем откровенно написать про свои дела. В доме никого нет. Все Шпаки во главе с симпатичным старичком Иван Кузьмичом на даче. Приглашали и меня, но я не поехала. Разве сравнить их Жуковку, хотя она и котируется по самому высшему разряду среди московских нуворишей с нашей Верблюдовкой? Никогда! Небо и земля! Жуковка – это бывший цековский поселок, где раньше жили партийные вожди, известные артисты, академики, конструкторы, ныне оккупирована мультимиллионерами. Но остались и старые владельцы, те, кто вовремя подсуетился и успел приватизировать государственную дачу. Шпаки, благодаря Серафиме Карловне, в их числе. Дома в сосновом лесу, коттедж на коттедже, дворец на дворце. Участки большие, но кроме экзотических растений и кустов ни у кого ничего не увидишь, разве что площадки под теннис и бассейны. Последние, подчеркивают принадлежность к нарождающемуся высшему слою.

— Мне тоже пора, — проговорила Урсула. — Нужно помочь Уилли собираться, у нас еще ничего не готово. Мидж поможет мне найти мое пальто, кажется, оно наверху.

Я тут как-то по весне без спроса и согласия семейства вскопала на их участке две грядки и засеяла редисом и луком. Смех вспоминать что было! «Ты нас опозоришь, – объявила мне преподобная Серафима Карловна. – Что о нас соседи подумают?» И на следующий день, на место грядок привезли огромный валун. Бабушка ты бы знала, во сколько он им обошелся. Неудачно его сгрузил КАМАЗ самосвал, он на тропинке оказался. Теперь чтобы его передвинуть надо или бульдозер заказывать или экскаватор.

Они вышли из комнаты, оставив Томаса наедине с вином.

А здесь через Жуковку проходит правительственная трасса, на дороге левака не поймаешь, специальный пропуск на строительную технику должен быть, вот и маются теперь Шпаки, обходят камень стороной. Серафима Карловна как-то сказала, что трехсот долларов не пожалела бы, тому кто его б с дороги убрал. Я, не долго думая, предложила свои услуги. За день, говорю, уберу! К вечеру его не будет. Не поверили мне! Но деньги оставили. Когда они все уехали в Москву, я бабушка наняла двух узбеков с соседней стройки, там их человек десять работало, и они мне рядом с этим валуном вырыли огромную яму. В ней он благополучно и почил в бозе. А для пущего эффекта сверху дерном замаскировали. Ты бы видела лицо Серафимы Карловны вечером. Она никак не могла понять, куда мог этот валун испариться, если не видно следов подъемного крана и самосвала. Ван Ваныч первым догадался и радовался как дитя. А я сказала, что могу перемещать на расстояние любые материальные предметы, если мне не мешать, от бабушки у меня это. Серафима Карловна неделю потом на меня дулась, за этот розыгрыш.

Когда дверь за семейством Кьюно закрылась, Урсула, поднявшаяся наверх с Мидж, сказала:

Кто-то звонит!

— Я хотела поговорить с тобой наедине. Меня очень беспокоит Эдвард. Томас, похоже, им совсем не занимается.

Это Иван Кузьмич интересовался, почему я не поехала за город, и что я делаю? Он мне больше всех нравится у Шпаков. Старик сурового нрава, ходячая энциклопедия и, по-моему, вечный оппозиционер всему и вся. Бабушка он уверяет, что из рабочих, а я не верю, у него аристократические манеры. За все время ни разу ко мне не обратился на «ты», и в отличие от Ван Ваныча никогда не выйдет из своей комнаты неодетым. А уж чтобы быть небритым, и думать не моги. Он единственный, кого я не боюсь, что меня обидит словом.

Они сидели на огромной вычурной старинной кровати. Здесь, как любил говорить Томас, родились и умерли многие Маккаскервили. Мидж скинула туфли и подтянула юбку, обнажив розовые чулки. Она расстегнула невидимые пуговицы, поддерживавшие воротник ее платья.

— Я думаю, у Томаса есть какой-то план, — ответила Мидж. — У него всегда есть план.

Моя дорогая бабуля, у меня сегодня радость, с сегодняшнего дня я работаю в коммерческом банке. Невысока шишка, взяли операционисткой, и для начала положили восемьсот баксов. (На московском жаргоне это американские доллары). На них говорят еще будет кое-что капать. Но не это главное. Помнишь, как ты переживала, когда у нас закрыли школу, и я осталась безработной. Кажется этот жуткий этап позади. С трудом, но смогла я зацепиться за Москву. Ван Ваныч помог. Не знаю, как он меня представил в банке, но все почему-то думают, что я как минимум побочное дитя Будды, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А последствия таковы, что я облечена высоким доверием руководства банка. У них на носу собрание пайщиков, и если я хоть немного разбираюсь в людской психологии, на этом собрании опасаются внутридворцового переворота или чего-то похожего на него.

— Ну тогда ему лучше поторопиться. С парнем что угодно может случиться. Ему нужны более сильные средства, чем те, что я ему выписываю. Ему бы лечь в клинику и показаться специалистам.

Вероятнее всего пайщики будут спрашивать, требовать отчета, а исполнительное руководство, директор банка постарается втюхать им туфту. Почти, как у нас в совхозе, когда ставили вопрос о смене председателя. Михалыча, спрашивают, где деньги? А он в ответ, кто за демократию, прошу на банкет, а несогласные, продолжайте дебаты праздные. Помнишь, что народ выбрал?

— Ты правда так считаешь? Он не ляжет в клинику. Томас хочет, чтобы он вообще отказался от лекарств.

Так вот, бабуль, у нас, похоже все пойдет по тому же сценарию. Выезжаем на пароходе по Волге, и будем разыгрывать два приза. Один для мужчин – супер дорогой автомобиль Тойота Авенсис, я в нем немного посидела, он для небожителей, и второй приз, для дам – будет разыгрываться квартира в Подмосковье, сертификат. Что это такое пока не знаю.

— Томас спятил. Эдварда, скорее всего, ждет период долгой депрессии. Мне знакомы подобные случаи.

Дорогая моя бабулечка, если бы ты только знала, как я хочу выиграть этот приз, чтобы ты была рядом со мною.

— Стюарт, похоже, тоже немного не в себе. Я сочувствую Гарри. Когда оба его сына делали такие успехи…

Неразумно конечно возлагать радужные надежды на призрачную удачу, а вдруг… Должна же быть на небе и моя звездочка. Я на нее очень надеюсь.

— Что касается Стюарта и Гарри, то с ними все в порядке. Гарри — законченный гедонист, он тихо-спокойно решил, что его не должна беспокоить ни скорбь одного сына, ни эксцентричность другого.

Была на выставке современной живописи в Доме художника. Ходила из зала в зал, как диссидентка. Подхожу к одному художнику абстрактному мазиле и решительно заявляю: не может быть художественного произведения, лишенного идейного содержания, а у вас в чем оно? Он смеется: классицизм и реализм вчерашний день, а мое идейное содержание– отсутствие содержания.

— На самом деле Гарри не верит в неврозы, — сказала Мидж. — Он считает, что человек может взять себя в руки.

Сказала ему: – Оно и видно! – и добавила, – К сожалению, это неизлечимо! – и отошла. А мне кажется они боятся реальной жизни и прячутся под разными символами и школами.

— За Стюарта я не боюсь, — продолжала Урсула. — Через год-другой он вернется, немного потрепанный жизнью, поумневший, помрачневший, и снова постучит в дверь университета. И почему бы ему не помочь несчастным беднякам? Никто, кажется, о них не думает.

Только портретная живопись была хороша.

— Гарри хочет, чтобы он стал кем-то вроде универсального ученого.

На неделе была также на концерте симфонической музыки в консерватории.

Бабушка, я наверное неисправимая идеалистка! Подхожу к людям с идеальным метром. Только приложу его к кому-нибудь, как он оказывается карлик. Помнишь, ты мне говорила, что я так никогда замуж не выйду? Ну и пусть! А ты знаешь, на меня ведь многие заглядываются. Я это особенно ясно сегодня заметила, в банке. Представь, льстит!

— Гарри — сноб. У Стюарта временное религиозное помешательство. У мальчиков оно обычно случается в четырнадцатилетием возрасте. Он думает, что его зачали непорочно, потому что не может представить свою мать в постели с Гарри. Хлоя никогда не любила Стюарта. Классическая дурная мачеха, вот в чем его беда. А сумасбродная любовная жизнь Гарри после Хлои закончилась. Вообще-то Стюарт — крепкий орешек. Они с Гарри похожи как две капли воды. Оба воспитаны на «Газете для мальчиков» [11] — романтики, жаждущие испытаний, они одержимы мужеством, они хотят быть героями. Все очень просто. Им нужно было жить в девятнадцатом веке. Гарри мог бы стать землепроходцем, строителем империи, а Стюарт был бы бесстрашным миссионером или скандальным епископом.

Дорогая моя бабушка, наконец, разбежались у меня зловещие, вызывающие страх думы. И хоть бытие, среда, определяет сознание, ты не думай, что став банковским работником, я утрачу способность к восприятию возвышенного и доброго.

— Я скорее вижу Гарри в Берлине эпохи джаза. Должна сказать, что Стюарт меня утомляет. Что ты думаешь о его лекции по порнографии?

Я не слабая, бабушка, и не буду прикрываться ссылками на превратность судьбы, изливая желчь на весь свет и отдельных олигархов. А ведь эта излюбленная тема разговоров у Шпаков за вечерним чаепитием, что «новые русские» без малейшего труда и усилий с их стороны владеют роскошно обставленными дворцами на Лазурном берегу, супердорогими автомобилями и миллионными состояниями.

Эта зависть мне отвратительна, и я меньше всего ожидаю ее от себя. Но у меня другое чувство появилось, толкает меня в спину, а я не знаю, как его объяснить. Мне самой хочется встать вместе с бегущими за достатком на спринтерскую дистанцию и принять участие в забеге. Вот чего я не ожила от себя. Неужели, из той Лизы, которая любила смотреть в бездонное синее небо, я превращаюсь в Лизу, любующуюся витринами современных бутиков и ювелирных магазинов в центре Москвы. Как ты думаешь, эрозия души не примет случайно необратимый характер? Ой, не хотелось бы! Хотя какие могут быть к этому основания? Разве ты не баловала меня с колыбели? Разве мы с тобой не перелопатили алмазные россыпи нашей классической библиотеки? Разве природа не наделили меня выдающимися женскими чарами?

— Мне она понравилась. Чем сейчас занят юный Мередит?

Иногда мне так и хочется принять монашеский обет, но как только я вспомню, что где-то рядом может быть ходит мой суженный, мой принц, и он может пройти мимо меня, не взглянув в мою сторону, мне страшно становится, и я загоняю в уголок сознания эти черные мысли.

— Читает в кровати.

Я не ребенок и понимаю, что нечего сожалеть о тех прекрасных годах, что я провела учительствуя в деревне и что теперь наступили жесткие, если не жестокие времена. К сожалению надо на время отбросить в сторону души прекрасные порывы и просто для начала выжить. Заговорилась я что-то…

— Что он читает?

Теперь о более прозаических вещах. Я не могла отказать себе в таком удовольствии, и посещением театров и концертов, я несколько вышла за рамки установленных мною же расходов, поэтому сижу сейчас на мели. С утра разменяла последнюю сотню. Бабушка, ты не беспокойся, я завтра же оформлю себе кредит, я же теперь банковский работник. Или с чистой совестью займу у Серафимы Карловны, она казначей семьи Шпаков. Для того чтобы обеспечить себе будущее, я постараюсь и обещаю, после того, как начала работать в банке, строить деловую карьеру. Придется, конечно, засесть за экономическую литературу, начать с азов, но не боги горшки обжигают. Обещаю тебе, бабуль, вытащу я тебя из деревни, и станешь ты у меня завзятой театралкой.

— «Дирижабли на водородной тяге».

Ты, бабуль, всегда считала, что следует не обстоятельства менять, а самим к ним приспосабливаться, экономить силы и плыть по течению. Попробую, хоть и муторно потом будет на душе.

— Молодец.

Сейчас слишком поздно, бабушка, в следующий раз я тебе больше и подробней напишу.

— Он не играет в эти дорогущие компьютерные игры, что ему покупает Томас.

Храни тебя Господь, моя дорогая бабушка. Любящая внучка, вечно твоя Лисонька!

— Хороший мальчик. Не беспокойся за него. Меня волнует Эдвард. Как бы он не вляпался еще в какую-нибудь мрачную историю — сначала влюбится в Томаса, а потом опять сломается.

P. S. Бабушка, я обязательно выиграю этот приз, сертификат на квартиру! Вот увидишь! Снова будем мы с тобою вместе.

— Гарри опасается, как бы он не стал гомосексуалистом из-за этой его одержимости Марком Уилсденом.

— Да. Сейчас он влюблен в Марка. Несчастный мальчик, ах, какой несчастный мальчик.

— Гарри сегодня очень нервничал и вел себя отвратительно, правда? Я думаю, Томас остался недоволен.

— Гарри всего лишь использует свой интеллект, чтобы заниматься самоистязанием. Золотой амур, разрушающий сам себя. Я не выношу этих пророков, предрекающих конец света и радующихся краху цивилизации. Они всегда выступают против женщин. Я думаю, Гарри презирает женщин. Правда, я думаю, что большинство мужчин презирают женщин. Наша бедная старая планета. Неудивительно, что Дирк Плоумейн застрелился.

Глава 6

— Я не знала, что он застрелился, — сказала Мидж.

Пароход «Степан Разин»

— Да, застрелился, и сделал это так стильно. У него была депрессия… Странная парочка — Гарри и Томас, они ведь как лед и пламень. Томас — кельт восточного типа, а Гарри — нечто вроде архетипа англичанина. Два человека с абсолютно разными образами мышления, но очарованные друг другом.

Неделя до собрания отлетела быстро. Лиза перезнакомилась с сотрудниками банка, ей показали ее будущее рабочее место.

— Ты думаешь, они и в самом деле друг другу нравятся? Я всегда в этом сомневалась.

– Девочки скоро пойдут в отпуска, вот на их место и сядешь в операционном управлении. А обучат тебя за неделю. Операции там стандартные. Принять от клиента платежные поручения, провести их и выдать ему выписки.

— Я сказала «очарованы», но да, я думаю, они обожают друг друга! Парочка эгоистов! Уилли, конечно, другой, у него иной стиль. Мне пора. А что, Томас действительно пишет книгу о своем сумасшедшем пациенте мистере Блиннете?

– А если клиент спросит что-нибудь, что я не знаю?

— Не думаю.

– Ничего страшного, на это есть начальник!

Лизу сопровождал начальник отдела кадров Вячеслав Балаболкин. Он старался снискать ее расположение.

— Мне кажется, этот Блиннет — обычный жулик. Похоже, психиатры лишены чувства юмора, и им никогда не приходит в голову, что пациенты над ними издеваются.

– А где он сейчас?

— У Томаса есть чувство юмора.

– Начальник? – переспросил Вячеслав. Лиза чуть не съязвила, пораженная его бестолковостью, но быстро взяла себя в руки и, чуток поразмыслив, сообразила, что у кадровика это защитная реакция. Тугодум по своей природе, прежде чем ответить, он встречным вопросом создает временной буфер, разделяющий вопрос и ответ. До того как его осенит Божья искра Вячеслав должен сообразить, понравится ли его ответ собеседнику.

— Он лишен чувства юмора в ином смысле. Он неискренний, слишком глубокий. Забавный капризный Томас. Ты знаешь, как я его люблю. К тому же я им восхищаюсь. Quand meme[12]. Скажи ему, пусть приглядывает за Эдвардом. Я, конечно, тоже постараюсь, но Томасу легче это сделать. У него всего четыре пациента в день, а у меня — десятки.

– Или это тайна?

— Даже меньше четырех. Он хочет, чтобы теперь, когда Мередит будет учиться в школе-интернате, мы больше времени проводили за городом. Любопытно: Гарри предпочитает Эдварда, а Томаса, мне кажется, больше занимает Стюарт.

– Ну почему же? – замялся Балаболкин, – она как бы есть, и как бы нет ее!

— Да, — согласилась Урсула. — Томаса гораздо больше интересует кризис Стюарта, чем Эдварда. Я не хочу сказать, что он безответственный. Но здесь нужна умная и честная наука, а не какие-то там тонкости. Решение в медикаментозных средствах, все остальное — глупости. Томас отходит от науки, он предатель. Все эти разговоры о том, что любой анализ — это дилетантский анализ, ничего не стоят, но люди слушают. Его трудно считать доктором, он почти не практиковал. Он считает свое назначение жреческим, как его талмудические предки. Это подмена религии, от которой отказались его родители-модники. Мидж, я побаиваюсь за Эдварда.

– То есть! – продолжала его допытывать Лиза. – Господи, что за манера говорить загадками. Вы можете мне ответить внятно, что случилось с начальником операционного управления?

Балаболкин, как шкодливый кот, быстро зыркнул глазами по сторонам и удостоверившись, что их никто не слушает, понизив голос, сказал:

— То есть опасаешься, как бы он не покончил с собой?

– Она в отстойнике.

– Где?

— Конечно. Депрессии — не шутка. Я думаю — только не проговорись Томасу, я как-то раз сказала ему об этом. — Томас не стал бы возражать против самоубийства кого-либо из его пациентов, если бы был уверен, что это сокровенное желание самоубийцы! Я же придерживаюсь старой точки зрения на медицину: наша работа — спасать жизни. Пожалуйста, смотри за Эдвардом.

– В отставке!

— Боже мой! — отозвалась Мидж.

– Не поняла!

— У тебя будет хоть какое-то занятие. Ты же ничего не делаешь. Это плохо.

– Ну, это, на третьем этаже сидит, переживает. Тут такое было, такое…

— Я хожу по магазинам, я готовлю. Да, у меня есть горничная, но она приходит только по утрам и не каждый день. Ты не права, кое-что я все же делаю!

Лиза начала кое о чем догадываться. И на заседании правления и просто так в разговоре рядовых сотрудников постоянно проскальзывали прозрачные намеки по адресу некоторых любвеобильных персон.

– Ля мур?

— Ты понимаешь, о чем я. Хорошо бы тебе поучиться, ты же вечно сетуешь на свое невежество. Прослушай курс в колледже — можно найти что-нибудь по твоему вкусу. По крайней мере, не будешь целый день сидеть дома.

Вячеслав Балаболкин подтвердил, согласно кивнул головой.

– Очередная жертва!

– Спа…си…бо, что предупредили! – сказала Лиза.

— Если меня примут в какой-нибудь колледж, то учиться там не стоит!

«Придется держать ухо востро», – подумала она. Измажут ее при таком-то характере ни за что, ни про что, попробуй потом отмойся. Интересно, что же случилось? Она не стала больше пытать кадровика, хотя под большим нажимом, чувствуется, тот с великим удовольствием выдал бы все секреты банка. Они так и распирали его.

— Тогда присоединяйся к Стюарту и помогай людям. Я не шучу!

Лиза не любила чужие тайны. А здесь пахло душещипательной историей в банковской упаковке. Своих забот полон рот. Строгая по складу своего характера она решила еще защититься непроницаемой броней вежливости и корректности. При ее смешливом характере сделать это было трудно. Но жертва была невелика.

— Иди домой, Урсула, иди, дорогая!

Никто особенно ею в банке не интересовался, бродит вроде бы красивая девица, интересуется подготовкой к проведению собрания и предлагает всем свою помощь в его организации. Бродит, ну пусть себе бродит. Если у человека есть обязанности, расписанные в должностной инструкции, зачем ему чужой мартышкин труд. Спихнуть его с себя каждый имеет законное право. Даже римское право это постулирует. Спихивали с удовольствием.

Они поднялись. Жесткая юбка Урсулы, теперь обильно пропитавшаяся духами Мидж, произвела суховатый звук, какой производит пила. Женщины посмотрели друг на дружку. Их наряды измялись, а лица при ярком свете были утомленными и уже не молодыми.

Тихой сапой Лиза к концу недели сплела собственную паутину и теперь все нити по подготовке собрания вели к ней. Она собственноручно обзвонила всех пайщиков, удостоверилась в получении приглашения, уточнила должности и фамилии ожидавшихся гостей, спросила об их пожеланиях. Разговаривала со всеми она сверхвежливо, конкретно, одновременно стараясь создать иллюзию на том конце провода, что собеседник для банка – царь и бог.

— Ты становишься еще красивее, когда устаешь, — сказала Урсула. — Как тебе это удается? Скажи Томасу, что односолодовое виски для нас полезнее, чем алкоголь на сахаре. Пожелай ему от меня спокойной ночи.

Даже главный бухгалтер признала Лизины организаторские способности и отдала ей скоросшиватели с подборкой материалов по предыдущим собраниям пайщиков. И только заместитель директора банка Краснянская приняла Лизу в штыки.

— Ты сама не можешь?

– Без году в банке неделя, а власти взяла. Не надорвалась бы милая.

Контакта с нею у Лизы не получилось.



Ничего стоящего внимания за неделю до собрания не случилось, если не считать того, что банк был похож на растревоженный улей. Надо думать! Весть о разыгрываемых призах никого не оставила равнодушным. Если раньше собрание пайщиков приравнивалось сотрудниками банка к разовому выезду на природу и обиженных практически не было, то на этот раз банк встал на уши. Никто не хотел остаться за бортом этого мероприятия и рвался на пароход. Каждый считал, что фортуна – его родная тетя, а она-то уж ему или ей намажет дополнительно повидлом и так достаточно сладкую банковскую булку.

— Он ушел в себя. Одному богу известно, о чем он думает. Спокойной ночи, ангел.

И только Лиза в этом броуновском движении смятенных чувств чувствовала себя спокойно. Со стороны могло показаться, что она единственная в банке, кому нет никакого дела до этого конкурса. Ей выделили отдельный кабинет. Настояла на этом главный бухгалтер. Несколько раз к ней забегал Луганский Клим, начинал разговор о призе, о желательности его выигрыша, кружил вокруг да около, мялся, приценивался к ней как барышник к лошади на базаре, и наткнувшись каждый раз на ее спокойный взгляд удалялся ни с чем. Холодная Лизина рассудительность сбивала его с толку. Хотя Лиза и пресекала на корню двусмысленные разговоры, но время, как говорится и камень точит. Если как дятел долбить в одну и туже точку, след в любом случае останется.

Когда Урсула ушла, Мидж направилась в столовую, где, как она и предполагала, Томас все в той же позе сидел перед графином с кларетом. Он любил вино, но пил умеренно. Он снял очки, и лицо у него стало мягче и уязвимее. Не глядя на нее, он протянул руку.

– А ты разве не будешь участвовать? – спросил очередной раз Клим. Лиза раскрашивала цветными фломастерами диаграмму, на которой кривая успеха банка неудержимо ползла вверх.

Столовая находилась на цокольном этаже, и теперь, когда шумный разговор более не наполнял ее, стали слышны звуки проезжавших мимо машин, то набирающие высоту, то затихающие, похожие то на порывы ветра, то на дребезжание окон. Мидж встала рядом с мужем и взяла его за руку, которая все больше покрывалась морщинами, пигментными пятнами и выглядела старше самого Томаса. Она стояла, сжимая его руку, а он потянулся к ней и погладил ее шелковое платье. Мидж отпустила его руку, обошла стол, наклонилась, подалась вперед и не без удивления (подобного тому, с каким он иногда смотрел на нее) принялась разглядывать мужа. Внешность Томаса нередко пугала ее — ей казалось, что лицо мужа меняется и она замужем сразу за несколькими мужчинами, никогда не встречавшимися друг с другом. Томас был печальным. Мидж смотрела на его голову, похожую на голову фокстерьера, на прищуренные светло-голубые глаза.

— Как аккуратно ты причесан, — сказала Мидж.

– Буду! – спокойно ответила она и улыбнулась, – но в отличие от некоторых я никогда не верила и не верю в случайный успех и поэтому не тешу себя никчемными иллюзиями.

— И как неаккуратно — ты.

– И зря! Всегда можно что-нибудь придумать! – многозначительно заявил Клим. – Одному вот только не справиться. А так вдвоем, глядишь, оба приза были бы наши.

— Ты только что причесался?

– А Становой Василий, а Петр? – спросила Лиза.

— Нет.

– Их не берут обычно.

— Они у тебя похожи на парик.

Хитрил Клим. Недоговаривал. Становой Василий и Петр, по ее наблюдениям были в курсе всех его дел. Намек Клима на этот раз был откровенен дальше некуда. Клим заинтересованно смотрел на Лизу и ждал, что она ответит. Лиза отлично понимала, что его предложение, сколь бы оно ни было безобидным, уже в самом начале дурно пахнет. Видя, что Лиза не говорит ни да, ни нет, и, истолковав ее молчание по-своему, Клим решил подсластить пилюлю.

— Присядь на минутку, дорогая.

– Главное риска никакого. Не то что риска, а даже намека на него. Так, небольшое моральное грехопадение. Но перед кем? Перед Федей Галушкиным или перед Краснянской, да на ней негде пробы ставить. Утереть им нос, одно удовольствие! Клянусь, я все продумал до конца. Но чтобы рыбка не сорвалась с крючка, мне на пароходе нужен напарник, а еще лучше напарница.

— Ты устал.

– А в чем будут ее функции заключаться?

— Да. Присядь.

Клим небрежно махнул рукой.

Мидж села напротив него.

— Урсула очень волнуется из-за Эдварда.

– На минуту отвлечь внимание присутствующих на палубе. И все!

— Да

– Можно я подумаю? – сказала Лиза. Клим несказанно обрадовался.

— Но ты что-нибудь сделаешь.

– Давно бы так! – и постарался ее успокоить. – Ты главное не беспокойся. Все я беру на себя. Тебе даже детали не надо будет знать.

Томас помолчал несколько секунд, потирая глаза, а потом сказал:

– Я подумаю! Я еще ничего не обещала! – повторила Лиза.

Окрыленный ее согласием, Клим быстро вышел в дверь. А Лиза осталась одна со своими раздумьями. Двусмысленная ситуация складывалась. Луганский Клим ни капельки не боялся того, что она может кому-нибудь рассказать о полученном предложении. Лизу больше всего беспокоило то обстоятельство, что он был уверен в ее молчании, даже в том случае, если бы она отказалась. Когда она дала повод усомниться в собственной честности? Ведь если перестать прятать голову в песок, ей, говоря простым человеческим языком, предлагают поучаствовать в неблаговидном деянии, в мелкой, а может быть и не в мелкой афере.

— Это похоже на химическую реакцию. Эдвард должен измениться, а нам некоторое время придется наблюдать эту перемену.

Так вот оказывается как делаются подобные предложения. Будничным, спокойным тоном ходят и уговаривают, капают и капают на мозги.

— Сегодняшний вечер не очень удался, — сказала Мидж.



— Это было упражнение. Искусственное, какими нередко бывают упражнения. И формальный жест, возможно, имеющий некоторую ценность.

В последние дни перед собранием можно было выделить два события непосредственно оставившие в ее памяти глубокие зарубки. Как-то после обеда к ней зашла главный бухгалтер, внимательно осмотрела кабинет и, оставшись довольна обстановкой, сразу перешла к делу: