Б. В. Штюрмер был этой отметкой, как мне передавали, поражен, но министры, узнав о ней, были довольны исходом этого дела; сведения об этой отметке перешли в Государственную Думу, и Штюрмер виновником шума, поднявшегося около этого секретного журнала совета, считал Поливанова. После своего ухода из министерства внутренних дел я должен был выехать из Петрограда на сравнительно продолжительный срок и, поэтому, не знаю, какие в дальнейшем были сделаны шаги Штюрмером в отношении Поливанова, но знаю только, что назначение ген. Шуваева прошло помимо не только Штюрмера, но и лиц, его поддерживающих, и, по своей неожиданности, ошеломило Распутина, как он мне впоследствии говорил, так как кандидатом Штюрмера, поддерживаемым и Распутиным, был ген. Беляев, друг Сухомлинова, не прерывавший с ним связей все время и по уходе Сухомлинова, знакомый Распутина, известный Вырубовой и императрице и принимавший, по поручению императрицы, меры к наблюдению, через военную цензуру, за телеграфными сношениями Илиодора с Ржевским, после ареста последнего, мною произведенного, о чем мне говорил Мануйлов.

Ген. Беляева я знаю только по моим официальным встречам с ним на заседаниях комитета Марии Павловны и по обмену служебных с ним переговоров, как человека воспитанного, очень сдержанного и обязательного, но в более близкое с ним соприкосновение мне входить не приходилось. Распутин же всегда о нем отзывался хорошо и говорил, что императрица и А. А. Вырубова считают его своим человеком. А. Д. Протопопов, когда я передал ему со слов Распутина о предстоящем назначении Беляева военным министром, отнесся к этой кандидатуре с одобрением.

Затем, с тем же отношением мне пришлось считаться и в вопросе относительно настоятеля царскосельского Федоровского собора, воспитателя наследника по закону божьему, близкого ко двору, митрофорного протоиерея Александра Васильева. В одно из первых заседаний наших у А. А. Вырубовой она завела речь о том, что императрицу и ее очень интересует отец Васильев, против которого лично нельзя ничего сказать нехорошего, но из доходящих до нее сведений можно предположить, что он не является сторонником императрицы, и просила меня, насколько возможно, выяснить ей позицию Васильева при дворце; при этом Вырубова добавила, что государь доверчиво относится к Васильеву и что наследник к нему привязался. С от. Александром Васильевым мне пришлось до того познакомиться у С. Е. Виссарионова, который был с ним в хороших отношениях; но это знакомство оставило во мне мимолетное впечатление об Васильеве, как о скромном человеке, преданном августейшей семье.

Об этом впечатлении я передал А. А. Вырубовой и обещал ей собрать более подробные об Васильеве сведения. Так как в числе духовных иерархов того времени А. А. Вырубову интересовала личность и деятельность архиепископа Антония, относившегося к Распутину отрицательно, то вся переписка, шедшая к этому владыке, подвергалась перлюстрации; сведения о нем я сообщал, для дальнейшего доклада А. А. Вырубовой. В ближайшие дни после разговора об от. Васильеве мне была представлена копия письма от. Васильева на имя преосвященного Антония, где от. Васильев в очень сдержанных, правда, выражениях, сообщая, насколько мне не изменяет память, о синодальных новостях по поводу предстоящей новой чреды вызова св. синода, высказывал свое соболезнование о том, что владыка, видимо, не будет вызван, так как влияние Распутина сильно, и что это печалит его, от. Васильева, сердце. Когда я содержание этого письма передал А. А. Вырубовой, то увидел из выражения ее лица, что это доставило ей удовольствие, и она при этом высказала, что это подтверждает ее первоначальные сведения и просила продолжать наблюдения за этой перепиской. Второе, в скорости за этим, письмо от Васильева, доложенное мною А. А. Вырубовой, касалось того же предмета и тоже содержало в себе намек на Распутина, причем, как я припоминаю, отец Александр, как бы, завидовал владыке, что тот находится вдали от всего того, что здесь происходит. Помня, с какой теплотой С. Е. Виссарионов отзывался об Васильеве, я, при свидании с Виссарионовым, подробно расспросил его о жизни отца Александра, о его семье, о его взглядах, и, узнал, что отец Александр в высшей степени скромный человек, живет исключительно только в среде своих семейных интересов, имея очень ограниченный круг знакомых, детям своим дает хорошее образование, семья спаяна чувством взаимной привязанности и глубокого к отцу уважения, сам он очень религиозен, к августейшей семье относится искренно, но что он, действительно, Распутину ставит в вину его подчеркивание близости к августейшей семье. Затем я виделся у С. Е. Виссарионова с отцом Александром, ездил с кн. Ширинским-Шихматовым на вечернее богослужение в Федоровский собор, где была и вся августейшая семья, спрашивал об Васильеве нескольких знакомых, от всех получил самые лучшие отзывы и выяснил только одно, что отец Александр Васильев, узнав поближе Распутина, отдалился от него, что Распутин заметил и о чем он говорил некоторым лицам. Васильев после этого был в своих письмах осторожен и мало-по-малу удалось заставить А. А. Вырубову забыть о ее подозрениях к Васильеву.

В дальнейшем ходе событий зимой 1916 года Васильеву пришлось пережить тяжелое горе — потерять на войне своего любимого сына, мужественно погибшего при стычке с германцами; когда же императрица, соболезнуя его горю, предложила ему устроить остальных сыновей, также находящихся в боевых частях войск, в тыловых учреждениях, он отказался от этой милости, вверив, как он мне сам передавал, судьбу своих детей в руки промысла божьего. Свой взгляд на Распутина он и мне сообщал и при этом передал мне один искренний[*] эпизод, происшедший за семейным высочайшим столом.

Наследник цесаревич спросил Васильева: «Правда, что Григорий Ефимович (Распутин) — святой человек?» Тогда его величество, ничего не ответив наследнику, обращаясь к отцу Александру, попросил его ответить на этот вопрос наследнику, причем отец Александр заметил, как пытливо на него смотрела императрица, не спуская с него взгляда во время его ответа. Боюсь быть неточным, но, насколько отец Александр, понимая всю щекотливость своего положения, не давая прямого ответа, объяснил наследнику, какие требования предъявляет завет спасителя и священное писание каждому, кто искренно желает угодить богу. Государь после этого встал из-за стола, и разговор на этом оборвался.

11.



[Недовольные петроградским градоначальником кн. Оболенским Вырубова, Воейков и Распутин выдвигают кандидатуру Спиридовича. Соглашение с кн. Оболенским. Выдача Спиридовичу из секретного фонда 10 тыс. руб. на издание книги о революционном движении в России. Сближение Белецкого со Спиридовичем и содействие знакомству Спиридовича с Протопоповым. Примирение Распутина с кн. Оболенским. Окончательный уход кн. Оболенского.]



Теми же побуждениями личного характера следует объяснить отношение к петроградскому градоначальнику кн. Оболенскому. С первых же дней нашего вступления в должность А. А. Вырубова начала разговоры о кн. Оболенском. Вначале она жаловалась на супругу кн. Оболенского, круг знакомых которой ограничивался сферой малосветских гостиных, будирующих против государыни и А. А. Вырубовой из-за их отношения к Распутину; я думал, что эти данные и не обходили А. А. Вырубовой, почему я передал ей некоторые сведения, имевшиеся у меня по этому вопросу.

Но затем я увидел из дальнейших разговоров с Вырубовой, что она настроена неблагоприятно вообще против четы Оболенских и лично самого кн. Оболенского считает также не сторонником императрицы, так как он — преображенец, друг и ставленник Джунковского, передает о Распутине и о лицах, ему покровительствующих, в преувеличенном виде сведения в полк, к Распутину относится отрицательно, что отражается и на отношении к Распутину чинов полиции, держащих кн. Оболенского в курсе всей жизни Распутина; что в интересах двора и охраны Распутина следует кн. Оболенского заменить своим человеком и что это соображение разделяет и дворцовый комендант ген. Воейков, который также имеет намерение с нами по этому поводу серьезно переговорить. Действительно, ген. Воейков, при первом же свидании, подтвердил мне мнение А. А. Вырубовой о необходимости как в интересах охраны высочайших особ при приездах в Петроград, так и для затушевывания поведения Распутина, иметь в Петрограде на должности градоначальника своего верного человека и указал, что в лице кн. Оболенского он не видит администратора, идущего навстречу его, Воейкова, пожеланиям. При этом ген. Воейков выставил кандидатуру ген. Спиридовича, который, хорошо зная условия жизни и охраны высочайших особ, а также и требования, предъявляемые А. А. Вырубовой в отношении Распутина, сумеет во всех отношениях оправдать и его, и наше доверие, и просил меня передать его мнение по этому поводу А. Н. Хвостову, но добавил, что он отнюдь нас не ограничивает этим в выборе более достойного лица, так как, если и выставляет кандидатуру ген. Спиридовича, то только в интересах обоюдной служебной выгоды, ибо ему будет трудно обойтись без Спиридовича, как своего ближайшего и ценного в деле охраны сотрудника. Я обещал Воейкову переговорить по этому поводу с А. Н. Хвостовым и затем дать ему наш ответ. Относительно Спиридовича заговорил и кн. Андроников, после того как у него побывал Спиридович, а затем и Распутин, указавший, что он, лично зная ген. Спиридовича и ценя в нем глубокую преданность интересам царской семьи, считает ген. Спиридовича самым подходящим лицом для замещения должности градоначальника в Петрограде; при этом Распутин добавил, что он сам будет тогда спокоен и за себя, так как при Спиридовиче не будет за ним «соглядатайства». О ген. Спиридовиче говорил мне и Мануйлов, с которым Спиридович поддерживал хорошие отношения, пользуясь получаемыми от него сведениями для доклада дворцовому коменданту и прибегая к его содействию в случаях помещения в «Новом Времени» и «Вечернем Времени» тех или других, необходимых дворцовому коменданту, сведений. Но когда я и А. Н. Хвостов начали обсуждать вопрос о кандидатуре Спиридовича, то пришли к тому заключению, что, какого бы мнения мы ни держались о служебных качествах кн. Оболенского, тем не менее, замещение его ген. Спиридовичем, имя которого связано с Курловым по делу убийства в Киеве П. А. Столыпина сотрудником родственника ген. Спиридовича начальника киевского охранного отделения полк. Кулябко, произведет на общество и на Государственную Думу неблагоприятное впечатление, так как в Петрограде положение градоначальника исключительное, и его служебные действия более, чем где-либо, служат темой для постоянной общественной критики и контроля. В эту пору процесс о ген. Курлове был ликвидирован в путях монаршего милосердия, но, в виду косвенной прикосновенности к этому делу ген. Спиридовича, последний, хотя и был оставлен в занимаемой им должности, тем не менее, доминирующей роли, как это раньше было во время высочайших проездов, не играл; порядок охраны был видоизменен в том смысле, что центральным лицом в подготовительных по охране распоряжениях являлся губернатор или градоначальник, в распоряжение коего и прикомандировывался от дворцового коменданта ген. Спиридовича, и, таким образом, роль его была зашифрирована. Личные мои отношения в ту пору с ген. Спиридовичем были только официальные, и он, как и ген. Курлов, были недовольны мною и Виссарионовым за наши показания сенатору Кузьмину[*]; но так как в служебной сфере нам постоянно приходилось иметь взаимное общение с ним, как связующим департамент полиции с дворцовым комендантским управлением лицом, пользовавшимся при ген. Дедюлине большим влиянием и значением, то, во время моего директорства, я старался установить со Спиридовичем, на почве исполнения тех или других его пожеланий, добрососедские отношения, ценя в нем деловитость и выдержанность.

При назначении Воейкова на пост дворцового коменданта, при первых его опросах меня о Спиридовиче, я ему откровенно высказал свой на последнего взгляд, а, со слов Воейкова, я понял, что при нем Спиридович не будет иметь того положения, которое он занимал при ген. Дедюлине. Действительно, дальнейшие мои наблюдения подтвердили этот вывод и показали, что Воейков, в силу особенностей своего характера, поставил Спиридовича в рамки чисто служебных взаимоотношений; но, тем не менее, ценя так же, как и я, служебные качества Спиридовича, Воейков оставил его при себе, стараясь в то же время самому войти в детали сложного охранного механизма и, присматриваясь к ближайшим помощникам Спиридовича, особенно остановив свое внимание на подполковнике Невдахове. Из всего этого я понял, что Воейков имел в виду в будущем, найдя отвечающего его требованиям заместителя Спиридовича, путем приличного служебного и не без выгод для себя устройства Спиридовича, отказаться от его ближайшего сотрудничества. Вместе с тем и Спиридович, как искушенный опытом жизни, много видевший и отдающий себе ясно отчет во всем том, что к нему относилось, также понял хорошо планы относительно себя Воейкова и, не желая лишаться, в интересах будущего, его поддержки, хотел пойти навстречу в этом отношении желаниям Воейкова, с одной стороны, а с другой — стряхнуть с себя дело Столыпина путем занятия такого официального положения, где он мог бы показать свою деловитость и заставить говорить о себе с этой точки зрения, имея пример в лице ген. Климовича, положение которого, после ревизии сенатора Гарина, было им несколько затушевано умелым поведением в роли Керчь-Еникальского, а затем ростовского на Дону градоначальника[*]. Но так как условия окружающей обстановки для ген. Спиридовича складывались благоприятно, то он и пожелал со свойственной ему настойчивостью и умением использовать их в сторону, наиболее для себя выгодную, так как, оставаясь в Петрограде и будучи полезным всем лицам, ему покровительствующим, он мог рассчитывать на дальнейшее служебное свое движение.

Учитывая все эти обстоятельства, мы понимали одно, что надо найти какой-нибудь выход, который мог бы удовлетворить Воейкова, А. А. Вырубову и Распутина и тем ослабить силу давления на них ген. Спиридовича, но, вместе с тем, избежать и назначения его в Петроград. Поэтому я предложил А. Н. Хвостову, пользуясь примером П. А. Столыпина в отношении Климовича, устроить Спиридовича на тот же пост градоначальника в провинцию и этим путем, оказав внимание всем лицам, за него ходатайствующим, удалить его из Петрограда; генерала же Воейкова убедить в том, что назначение ген. Спиридовича в Петроград даст повод Государственной Думе, при удобном случае, поднять вопрос о деле убийства Столыпина, о роли в нем Спиридовича и о том, почему он был оставлен в том же служебном, близком к охране государя, положении и при нем, Воейкове, что совершенно не отвечало ни тому положению, которое мы наметили занять в отношении Государственной Думы, ни его и ни нашим личным интересам. Затем А. А. Вырубовой и Распутину мы решили постепенно внушить, что Спиридович смотрит на Распутина, как на неизбежное зло, с которым надо считаться, и отнюдь не является лицом, желающим ему добра, в силу эгоистичности и черствости своей натуры, и что гораздо лучше удалить Спиридовича от двора, не задевая его самолюбия, чтобы в дальнейшем не давать ему возможности быть в курсе интимной жизни двора и обещать им принятие нами всех мер к тому, чтобы градоначальник и чины столичной полиции переменили свои отношения к Распутину. По одобрении А. Н. Хвостовым этого плана, мы начали осуществление его с А. А. Вырубовой и Распутина и через некоторое время добились того, что они согласились на устройство Спиридовича, с служебным повышением, вне Петрограда и на оставление кн. Оболенского, если только последний переменит свое отношение к Распутину. После этого мы отправились вдвоем с А. Н. Хвостовым к Воейкову и изложили ему вышеприведенные мною соображения относительно Спиридовича. Сначала Воейков как бы обиделся на нас за наше нежелание оставить Спиридовича в Петрограде, но затем, видя нашу настойчивость, согласился и просил нас, при высочайших проездах, всегда посылать ген. Вендорфа, так как с ним ему удобнее говорить по делам охраны, чем с градоначальником, всегда нервирующим его при служебных с ним объяснениях, что мы и обещали. После этого я попросил к себе кн. Оболенского и откровенно ему рассказал о тех усилиях наших, какие нам удалось проявить в деле отстаивания его и попросил его как лично, так и разрешить мне через ген. Вендорфа соответствующим образом инструктировать полицию, дабы она, не столько в интересах Распутина, сколько в интересах более высшего порядка, принимала все меры к избежанию огласки поведения Распутина. Вместе с тем я условился с кн. Оболенским, чтобы избавить его от посещения Распутина, что, в случаях каких-либо просьб Распутина по градоначальству, я буду, по мере возможности их исполнения, обращаться лично к нему. Установив такой контакт с кн. Оболенским и переговорив с ген. Вендорфом, к которому Распутин относился с уважением, я передал об этом А. Вырубовой и успокоил Распутина.

С этого времени и по исполнении градоначальником некоторых просьб Распутина, отношения к местной администрации у Распутина наладились, и до моего ухода вопрос об уходе кн. Оболенского не подымался. После моего ухода кн. Оболенского все время поддерживал Штюрмер, который был с ним и ранее в хороших отношениях. Что же касается Спиридовича, то он, после сделанных ему Воейковым указаний, выразил и ему, и мне, и А. А. Вырубовой просьбу о желании его перейти в Москву, что также, по указанным выше соображениям, нас не устраивало; кроме того, в Москве в ту пору занимал должность градоначальника ген. Климович, которого я еще знал с Вильны и который понравился и А. Н. Хвостову, как своими докладами при служебных вызовах его по разного рода делам в Петрограде, так и при деловых поездках А. Н. Хвостова в Москву. В виду этого и так как смена кн. Оболенского не входила в нашу задачу, а всякое другое градоначальство было бы для ген. Климовича в служебном отношении знаком недовольства его деятельностью, то мы как ген. Воейкову, так и А. А. Вырубовой высказали, что назначение ген. Спиридовича в Москву будет итти вразрез с принятой и одобренной государем точкой зрения министерства внутренних дел в последнее время — избегать назначения на высшие административные должности в те районы, где есть родственные, имущественные или другие связи у данного лица, а так как супруга ген. Спиридовича имела таковые связи с Москвою, то, поэтому, мы находим назначение его в Москву неудобным. В силу этого А. Н. Хвостов предложил ген. Спиридовичу Одессу, имея в виду пригласить одесского градоначальника Сосновского на одну из открывавшихся должностей директоров департамента министерства внутренних дел. Но затем, когда осуществление этого намерения затягивалось, я посоветовал А. Н. Хвостову воспользоваться всеми материалами, которые имелись в министерстве по поводу учреждения в Киеве градоначальства и провести открытие в этом городе градоначальства в порядке военного законодательства, так как Киев в эту пору являлся центральным большим военно-административным пунктом в районе армий юго-западного фронта, и первым градоначальником назначить туда Спиридовича. На это было получено согласие Воейкова, с обещанием ускорить движение этого дела в ставке, причем Воейков обратился с просьбой провести в наградном порядке помощника Спиридовича в полковники для дальнейшего возложения на него должности охранной команды по уходе ген. Спиридовича, что и было мною исполнено.

После того, как ген. Спиридович принял это предложение, мы вошли с соответствующими сношениями как с ген. Ивановым, разделившим наши соображения по поводу учреждения этого градоначальства, так и с ген. Алексеевым и думали, что вопрос об устройстве Спиридовича ликвидирован. Но оказалось, что последний сумел снова привлечь на свою сторону ген. Воейкова, который, при одном из наших свиданий, заявил мне, что он не видит веских доводов против назначения Спиридовича в Москву, где его пребывание на посту градоначальника он находит особо желательным в интересах дворцового управления, в виду будирующего настроения этой столицы, и что если это не входит в наши планы, то он оставляет ген. Спиридовича при себе. Несмотря на это, мы все-таки не соглашались на перевод Спиридовича в Москву, а для того, чтобы чем-либо успокоить последнего, я выдал ему 10 тысяч рублей из секретного фонда на издание и распространение его книги о революционных движениях партийных организаций в России, сделал прибавки к личному содержанию состава дворцового по охране управления, выдал наградные как ему, так и его помощникам и т. п. Хотя это не прервало моих отношений со Спиридовичем и Воейковым, но все-таки оно несколько охладило Воейкова ко мне и дало основание Спиридовичу считать меня причиной всех его неудач в его домогательствах должности московского градоначальника, что он мне и высказал впоследствии, когда я ушел из министерства внутренних дел. Должность ялтинского градоначальника ген. Спиридович получил после смерти ген. Думбадзе.

Так как и после ухода Климовича из Москвы в департамент полиции ген. Спирвдович назначения в Москву все-таки не получил, а в лице ген. Климовича приобрел отнюдь не своего сторонника, то он, поняв значение общих причин, противодействовавших его стремлениям в Москву, и учитывая полезность сближения со мною, как с лицом, которое может быть всегда ему пригодным при тех влияниях и знакомствах, которые у меня были, постарался рассеять все недоразумения, которые между нами были, и вошел со мною в более доверчивые отношения. С своей стороны, я также пошел на дальнейшее с ним сближение, познакомившись поближе в частной жизни и той новой обстановке семейного его обихода, которая у него установилась после его женитьбы, где мне представился случай поближе сойтись с некоторыми лицами, знакомством с которыми я дорожил. Этот период как раз совпал с назначением Протопопова, и я, по просьбе ген. Спиридовича, передал Протопопову, который еще не переезжал из своей квартиры на Кирочной улице в министерскую, ряд служебных и личных просьб ген. Спиридовича по ялтинскому градоначальству, которые Протопопов обещал исполнить, и пожелал с ним свидеться. Моя просьба за Спиридовича имела характер внимания к Спиридовичу, как доказательство доброжелательного моего к нему отношения, так как я, зная о дружбе Протопопова с ген. Курловым, не сомневался в том, что отношение Протопопова, за время его управления министерством внутренних дел к ген. Спиридовичу будет вполне благожелательным. В это время Протопопов еще хранил в тайне свои намерения относительно будущей роли при нем ген. Курлова.

При одном из последовавших, затем, моих свиданий на той же квартире с Протопоповым, когда официально состоялось его назначение и когда прибыл к нему представиться градоначальник кн. Оболенский, он просил меня присутствовать при этом. Из первых же реплик Протопова на доклад градоначальника о положении в столице продовольственного вопроса я понял, что снова сгущаются тучи около кн. Оболенского; после ухода кн. Оболенского Протопопов, давая мне отчет в том впечатлении, какое он вынес от доклада кн. Оболенского, добавил, что он имеет в виду совершить ряд перемен в личном составе губернаторов и градоначальников и назначить в Петрограде более энергичного и деятельного градоначальника, который бы шел навстречу его директивам, при этом, указал мне на ген. Спиридовича. Тогда я понял, что в данном случае ген. Спиридович, кроме Распутина использовал также и влияние на Протопопова ген. Курлова, имевшего свои виды на ген. Спиридовича, так как иначе Курлов мог бы повлиять на Протопопова в смысле назначения Спиридовича, согласно желанию его жены, в Москву.

Желая предохранить Протопопова от возможных осложнений для него в будущем при этом назначении, я ему передал о тех соображениях, коими мы в свое время руководствовались, противодействуя назначению ген. Спиридовича в Петроград и подчеркнул ему наши опасения относительно возможного запроса по этому поводу в Государственной Думе. Но Протопопов мне на это ответил, что это его мало беспокоит, так как он сумеет этого избежать, а зато в лице ген. Спиридовича он приобретает верного ему человека и просил меня передать ген. Спиридовичу настоящее его предположение и просьбу его прийти к нему для дальнейших переговоров. После переговоров Спиридовича с Протопоповым Спиридович передал мне, что он это предложение принял и, дабы избежать разговоров на эту тему в Петрограде, решил уехать в Москву, а затем в Ялту и просил, если последует какое-либо изменение, ему или его жене об этом сообщить. Я ему посоветовал все-таки доложить об этом ген. Воейкову, он, по его словам, это сделал и, кроме того, побывал у Распутина.

Из слов Спиридовича и близких к Распутину лиц я узнал, что разговоры о кн. Оболенском возобновились со времен назначения министром внутренних дел министра юстиции А. А. Хвостова, при котором кн. Оболенский снова переменил свое отношение к Распутину и, незадолго перед назначением Протопопова, подверг суровому административному взысканию несколько первоклассных ресторанов, оркестры и хоры коих пользовались симпатиями Распутина; когда же последний обратился к нему с просьбой снять эти взыскания, то градоначальник ему в этом отказал. То же самое мне подтвердил и Распутин, когда, в ближайшее воскресенье, я к нему зашел после приезда с Кавказа. Посоветовав находившемуся здесь одному из близких к Распутину лиц уговорить Распутина помириться с кн. Оболенским и посодействовать доведению до сведения кн. Оболенского причин, вызвавших снова разговоры об его уходе, я узнал впоследствии от Распутина, что он с кн. Оболенским примирился, был у него, пил у него чай и что тот исполнил его просьбы. Действительно, после этого кн. Оболенский остался, был у А. А. Вырубовой в числе немногих приглашенных А. А. Вырубовой (я не был приглашен) на закладке нового здания лазарета, где и удостоился особо милостивого представления императрице. На этой закладке присутствовали владыка и Протопопов.

Уход кн. Оболенского состоялся уже в то время, когда я 1½ месяца был в командировке по делам комитета вел. кн. Марии Павловны и в Ростове на Дону от градоначальника Мейера узнал о назначении Балка, о котором меня Протопопов спрашивал, желая его назначить в Москву. Когда я, по приезде, спросил у Распутина, как это случилось, что после налаженных с кн. Оболенским отношений все-таки состоялся его уход, то он мне ответил, что на этом настояли ген. Воейков и ген. Курлов, но что кн. Оболенского не обидят и дадут ему свитские аксельбанты; при этом Распутин добавил, что тот же Воейков не согласился на перевод Спиридовича в Петроград. Относительно Балка Распутин сказал, что новый градоначальник был у него, что он человек хороший и что за него ручался Курлов.

12.



[Влияние на государыню Белецкого и Хвостова через Распутина. Возобновление поездок царицы по лазаретам. Выезды наследника в ставку. Вырубова и Распутин. Тревога царицы в случае длительных отлучек государя. Частые письма царицы и наезды ее в ставку. Распутин и его возможные конкуренты из мира юродивых. Давление на прессу для пресечения разоблачений Распутина в «Биржевых Ведомостях». Пьеса о Распутине. Меры, предпринятые к ее обезврежению и снятие ее с репертуара. Издание книги панегирического характера о Распутине.]



Я уже упомянул, как Распутин дорожил теми советами, которые мы давали ему при свидании, если они могли закрепить его значение у государя. Когда эту черту его характера мы узнали, то, при одном из наших свиданий на нашей конспиративной квартире, я ему высказал сожаление о том, что государыня прекратила свои выезды по лазаретам в Петрограде и в провинциальные города, а между тем, такие поездки могут только подчеркнуть как раненым, так и народу ее заботы о жертвах войны, в особенности если эти поездки будут совершаться в простой обстановке, которая могла бы дать возможность государыне воочию показать всем ее милосердное отношение к раненым. Это Распутину понравилось и последствием его советов был ряд выездов государыни в ближайшие Петрограду губернии и объезды петроградских лазаретов. То же вначале впечатление на него произвело и наше внушение о желательности, как эта разлука ни тяжела для государыни, сопровождения наследником государя при выездах в ставку. В этом отношении мы следовали общему желанию удалить, по возможности, наследника от сферы влияния на него Распутина. Эту точку зрения разделил и Воейков, как лично, так и передавая нам настроения армии. Затем, по возвращении после одного из первых своих выездов с докладом государю в ставку, А. Н. Хвостов передал мне, а затем и А. А. Вырубовой, свой разговор с государем относительно жизни его величества в Могилеве. В этом разговоре государь подчеркнул, что единственным для него утешением служит наследник, с которым он проводит свои досуги, и что за это он глубоко благодарен государыне. После этого на время прекратились разговоры и А. А. Вырубовой и Распутина относительно выездов наследника в ставку с государем, и Распутин передавал, что государь был ему благодарен за его советы брать иногда наследника в ставку.

Но затем время пребывания наследника и государя в ставке начало затягиваться, и как А. А. Вырубова, так и Распутин, несмотря на наши указания, что это объясняется ходом военных операций, начали подозрительно относиться к этим долговременным пребываниям наследника в ставке. Вместе с тем и императрица, несмотря на просьбы наследника, в интересах непрерывного хода его занятий, снова начала высказываться против выездов наследника с государем, в чем ей стал также помогать и Распутин, так как, когда государь выезжал один, то он старался возможно скорее вернуться в Царское Село, постоянно находясь в тревоге за здоровье наследника. Особенно, как передавал Распутин, настойчиво пришлось ему убеждать государя пред поездкой для объезда армии юго-западного фронта и даже вызвать этим на себя гнев государя. Так как в этот раз ни просьбы императрицы, ни убеждения Распутина не подействовали на государя, и его величество отбыл с наследником, по намеченному маршруту, то настроение Распутина и А. А. Вырубовой было подавленное и нервное. Но во время этой поездки, не доезжая станции Бахмач, у наследника, смотревшего в окно вагона, близко прижавшись лицом к стеклу, при переходе поезда на стрелках от сотрясения открылось кровотечение из носа, что служило всегда для августейших родителей предметом постоянной боязни их за жизнь наследника, так как его высочество страдал сложной формой гемофилии (кровоточивости). Государь взволновался и, после принятых медицинских к остановке кровотечения мер, приказал немедленно сделать распоряжение об обратном срочном возвращении в Царское Село и по приезде вечером по телефону было сообщено Распутину о болезни наследника с просьбой приехать. Но он в тот день не поехал и, как потом передавал, сделал это сознательно, чтобы «помучился» государь и только по телефону передал, чтобы положили наследника в кровать, а выехал на следующий день утром. Приехал он оттуда в торжествующем настроении и заявил, что теперь государь будет слушаться его советов. После этого, действительно не только увеличилось значение его влияния во дворце, но на время приостановились и выезды наследника в ставку.

Вообще всякий выезд государя в ставку являлся событием, волновавшим как А. А. Вырубову, так и Распутина, а затянувшееся там пребывание государя давало повод для всяких опасений возможности влияния на государя в отношении императрицы и Распутина. В силу этого, как мне объяснил Распутин, государыня каждый день почти писала государю, а впоследствии, по совету Распутина, наезжала в ставку. Сам Распутин несколько раз порывался выехать в ставку, но в этом отношении я его от этой мысли всегда останавливал, как и во время службы, так и впоследствии; то же отношение проявляла и А. А. Вырубова, но телеграммы государю в духе и стиле изданных его «размышлений» он посылал государю.

Чтобы показать, насколько нервно и злобно относился Распутин к тем, кого он подозревал в тайных замыслах подорвать его значение в августейшей семье, я, дабы не возвращаться потом, закончу характеристику позднейших отношений Распутина к епископу Варнаве, а затем в доказательство приведу другой пример, не менее яркий. Затянувшееся, по нашей скорее вине, пребывание в Петрограде епископа Варнавы и участие его, по нашей же просьбе, в проведении некоторых назначений, возбудили, как я уже отметил, не без некоторых влияний со стороны отца Мартемиана, Мануйлова и Осипенко, начавшееся у Распутина чувство подозрительности к епископу Варнаве. Поэтому Распутин приложил все усилия к тому чтобы воспрепятствовать дальнейшим приглашениям епископа Варнавы во дворец, всячески отдалял приемы его А. А. Вырубовой, несколько охладил отношение к нему владыки митрополита и, наконец, добился того, что епископу Варнаве, в виду предстоявшего выезда следственной синодальной комиссии, дано было понять о желательности его отъезда из Петрограда. Но владыка и сам почувствовал начавшееся охлаждение к нему и начал готовиться к выезду из Петрограда, делая прощальные визиты. Хотя это и успокоило Распутина, тем не менее он, почти накануне отъезда владыки, находясь в опьянении, вызвал его к телефону и, с тоном насмешки, сказал ему в роде того, что «довольно накатались на автомобилях, теперь пожалуйте на своих и к себе; нечего здесь прохлаждаться» (владыка ездил на предоставленном ему мною автомобиле, и хотя я завел впоследствии и для Распутина от охранного отделения автомобиль, но это не давало ему покоя).

На другой день, когда владыка, обидевшись, сделал ему замечание, Распутин просил извинить его; затем Распутин добился перемены награды при праздновании открытия мощей св. Иоанна, причем мне характерно объяснил это тем, что пусть он, владыка, любящий говорить о небесном, смотря на данную ему звезду, забудет земное и подумает о небесных звездах, и, наконец, в лице епископа Исидора, назначенного, по его желанию, настоятелем тюменского монастыря, подготовлял заместителя епископу Варнаве на тобольскую кафедру.

Если отношения Распутина были таковы к епископу Варнаве, с которым у него была старая связь, то в отношении к иноку Мардарию, воспитаннику петроградской духовной академии, славянину, он был беспощаден. В одном из свиданий А. А. Вырубова просила меня собрать сведения об этом монахе, так как Распутин постоянно о нем говорит, и поездки Мардария в Царское Село не дают ему покоя.

С этим иноком я не был знаком. Собирая о нем сведения, я поручил А. А. Кону, познакомившись с ним, дать мне его характеристику. А. А. Кон с отцом Мардарием сошелся довольно близко, увлекся им и начал мне внушать, что это особенный человек, начиная с внешности и кончая складом его духовного мировоззрения. Лично мое впечатление от знакомства с отцом Мардарием и полученные мною о нем сведения несколько иначе рисовали облик этого монаха, строго обдумывавшего свой каждый шаг. Затем я знал, что отец Мардарий принимал деятельное участие в кружке гр. Игнатьевой и был принят во многих других салонах, возбуждая к себе большой интерес. Вместе с тем, в эту пору я получил имевшиеся в генеральном штабе сведения о том, что ряд сделанных этим иноком объездов по лагерям военнопленных солдат внушает опасение, в силу разговоров, которые вел с ними Мардарий, в обслуживании Мардарием интересов неприятельской (в данном случае речь шла об Австрии) воюющей с нами державы. Сведения эти были сообщены в академию обер-прокурором, доложены и мною и обер-прокурором владыке митрополиту; сделались они впоследствии известны и Мардарию. Хотя наблюдение за ним и поверка не подтвердили правильности вывода генерального штаба, но, тем не менее, я сообщил об этом А. А. Вырубовой, Воейкову и Распутину, чем доставил Распутину видимое удовольствие, так как поездки к знакомым в Царское Село отец Мардарий должен был прекратить. Затем отец Мардарий, когда я уже ушел, по мысли Кона, желавшего примирить Распутина с Мардарием, несколько раз с ним виделся у Кона и, несмотря на все старания, которые Мардарий принимал к примирению с ним Распутина, последний не только не пошел этому навстречу, но грубо (это было один раз в моем присутствии), не стесняясь сидевших за столом, обрывал отца Мардария и потом мне передал, что если Кон не перестанет приглашать Мардария, то он прекратит к нему ездить. Затем, когда Мардарий окончил академию и, не имея возможности, в виду военных действий, выехать на родину, не желая прерывать связей с Петроградом, нашел себе законоучительские занятия в славянской гимназии проф. Грибовского, Распутин настоял у владыки Питирима на назначении Мардария на Кавказ, несмотря на все просьбы некоторых близких к Распутину дам, потребовал выезда Мардария из Петрограда и успокоился тогда, когда Мардарий уехал из Петрограда, что, не указывая причин, я ему посоветовал сделать, когда он явился ко мне за поддержкой у митрополита об оставлении его в Петрограде.

Ту же нервность обнаружил Распутин, когда я передал ему и А. А. Вырубовой полученные мною сведения о появлении в Царском Селе юродивого босоножки Олега, скрываемого в одном из домов для представления его затем, как можно было предполагать, высочайшей особе. Распутин и Вырубова были особенно признательны за это сообщение, которое я затем, по указанию А. А. Вырубовой, передал Воейкову, ничего об этом не знавшему. Старец Олег потом поспешил уехать из Петрограда. Другое отношение Распутин проявлял к старцу Василию босоножке, стоявшему всегда в монашеском полукафтане на паперти Казанского собора, с значкам союза русского народа, без шапки и с жалованным посохом и собиравшему подаяния на построение храмов, причем этот старец раздавал открытки с изображением его во весь рост и церкви, построенной на его сборы.

Об этом старце была по департаменту полиции большая переписка с архиепископом ставропольским[*] который разоблачил его жизнь и его корыстные побуждения по сбору пожертвований, идущие, по словам владыки, в небольшой доле на прямое назначение, и требовал отобрания от него книжки для сбора, снятия монашеского одеяния и препровождения на родину. Но этот старец пользовался покровительством Распутина и не выходил из его подчинения, вследствие чего не было возможности привести в исполнение требование в отношении его епархиального начальства, хотя, кроме этого, он и был на учете полиции, по некоторым другим неблагопристойным, если не ошибаюсь, поступкам.

Если мы, понимая значение публичных разоблачений личности и степени влияния Распутина на высочайших особ, с точки зрения охраны династических интересов монархии, сознательно принимали меры к недопущению выступлений против него в прессе, то покровительствующие Распутину лица видели в этом вмешательство в сферу их личной жизни и стремление опорочить того, кто им был дорог.

До нашего вступления в должность, в «Биржевых Ведомостях» был помещен ряд корреспонденций с места по поводу покушения в селе Покровском — месте родины Распутина — на жизнь Распутина. Покушение это было организовано Илиодором, и по особому распоряжению, следствие об этом велось под непосредственным наблюдением бывшего министра юстиции Щегловитова, державшего высочайших особ в курсе получаемых им сведений. По вступлении моем в должность, я, до издания нами, за подписью министра, общего распоряжения, воспрещающего помещать в прессе статьи и заметки, связанные с именем Распутина, обратился к редактору «Биржевых Ведомостей» М. М. Гакебушу, которому я впоследствии оказал содействие в деле перемены им этой фамилии на «Горелова», с просьбой прекратить эти фельетоны и от него узнал, что материалы для этих статей дает им, сотрудникам, Давидсон, случайно бывший в это время в с. Покровском и познакомившийся с семьею Распутина под видом жениха старшей дочери Распутина. Давидсона я знал еще ранее, когда я был директором, со времени прибытия его из Вильны, для журнальной работы в Петроград и, по просьбе А. А. Кона, помогал ему на первых порах закрепиться в газетах, давая ему от поры до времени какие-нибудь интересные сведения и содействовал его сестре, не имевшей права жительства в Петрограде, иметь пребывание в этом городе. Так как Давидсон, с которым Распутин и семья прекратили знакомство после статей о Распутине, тем не менее, продолжал звонить по телефону в дом Распутина, то А. А. Вырубова просила меня положить предел преследованию Давидсона старшей дочери Распутина и была обеспокоена возможностью дальнейших его газетных выступлений о Распутине. Собрав о Давидсоне ряд сведений последнего времени, дававших мне возможность откровенных с ним разговоров, я получил от него, при письме желаемого мною содержания, его архив, не представлявший для меня особой ценности, с его набросками на отрывных для памяти листах планов дальнейших статей о Распутине и, в виду болезненного его состояния, помог ему материально, выдав ему на излечение двумя приемами 600 руб. из секретного фонда.

Печатание фельетонов в «Биржевых Ведомостях» о Распутине было приостановлено, а письмо и получение мною материалов от Давидсона вполне успокоили и А. А. Вырубову, и Распутина. Давидсон, после моего ухода, не знаю, по каким соображениям, был временно арестован, а потом, как я слышал, перешел в организацию печати к Гурлянду. После смерти Распутина, Давидсон хотел было поместить в «Биржевых Ведомостях» ряд сенсационных сведений, явившись в редакцию газеты с одной молодой особой, называя ее дочерью Распутина, но был разоблачен редактором Бонди, который мне об этом передавал. Затем, когда до меня дошли сведения, в первые недели вступления моего в должность, о предстоящем выпуске в Москве книги, разоблачающей интимность отношения Распутина к его почитательницам и о его радениях в бане в с. Покровском, с портретом Распутина в монашеском одеянии и в клобуке, то я, ознакомившись с корректурным оттиском, доложил А. А. Вырубовой и, показав только ей этот экземпляр и передав ей в сдержанных выражениях содержание книги, по ее убедительной просьбе, приказал, с ведома А. Н. Хвостова, не только не пропускать этого издания, но и задержать весь подготовленный к выпуску типографией материал. Распутин, которому я об этой книге рассказал, был этим распоряжением вполне удовлетворен, но высказал свое сожаление о том, что я показал эту книгу А. А. Вырубовой, и успокоился, узнав, что я книги для прочтения А. А. Вырубовой не оставлял.

Особую нервность, как А. А. Вырубова, так и Распутин проявили в деле постановки артисткой Яворской, по мужу кн. Барятинской, в ее театре пропущенной театральной цензурой пьесы, не помню фамилии автора, где был выведен Распутин[*] и кружок его почитательниц. Когда до меня дошли сведения об этом, то я, немедленно доложив А. Н. Хвостову, предупредил А. А. Вырубову, и она просила в настойчивой форме не допускать к постановке эту пьесу. Переговорив с градоначальником, я узнал, что, в виду последовавшего пропуска этого произведения театральной цензурою, администрация разрешила выпуск афиш, представление назначено в день наших переговоров, и Яворская, в виду стесненных своих средств, возлагает все свои надежды на эту пьесу, которая пойдет в этот сезон исключительно в Петрограде, а затем будет совершен ее труппою ряд провинциальных объездов для ознакомления с этим произведением провинциальной публики. К этому градоначальник добавил свое соображение, что снятие этой пьесы в день спектакля, бесспорно, не только вызовет интерес к ней, но даст пищу для многих разговоров и что, по его мнению, было бы более целесообразным, приняв меры к недопущению соответствующего, дающего облик Распутина, грима главного действующего лица, допустить к постановке эту пьесу тем более, что на генеральном представлении[*] был пропустивший ее цензор и никаких замечаний Яворской не сделал. Признавая вескость приведенных соображений градоначальника, я передал об этом А. Н. Хвостову, но и он, хотя и разделил их, тем не менее, присутствуя на моем докладе по этому поводу А. А. Вырубовой, видел, какое особое значение она ему придала, и решил, что во всех отношениях будет осторожнее снять на сегодня эту пьесу, а затем согласно моему заключению, поступить в дальнейшем в зависимости от переговоров с Яворской относительно допуска пьесы с соответствующими исправлениями этого театрального произведения, если только на это согласятся А. А. Вырубова и Распутин. Пьеса эта была снята, а прибывшей ко мне для переговоров госпоже Яворской я указал на общие причины, заставляющие нас класть преграду всяким публичным выступлениям, связанным с именем Распутина. Затем, выслушав от нее подробности ее материального положения, затрат, понесенных ею в связи с постановкой этой пьесы, и надежд, которые она и труппа возлагали на нее, и получив ее уверение в том, что автор и она пойдут охотно на все наши требования об изменении тех мест, которые я признаю необходимым переделать, и что она примет все предосторожности, чтобы никто из действующих лиц не напоминал ни Распутина, ни кого-либо из кружка Распутина, я, не обнадеживая ее, обещал обо всем этом доложить военному министру; при этом когда она выразила свое желание обратиться к Распутину с просьбой по этому делу, я ее отговорил, указав ей, что мы в данном вопросе стоим на принципиальной точке зрения, вне охраны интересов Распутина. Не знаю, была ли Яворская у Распутина или у Вырубовой или нет, но когда мы передали А. А. Вырубовой все те условия, на которые согласилась Яворская, и добавили, что по поводу запрещения этой пьесы пошли по редакциям и в публике всякого рода нежелательные разговоры, которые можно пресечь допущением к постановке этого произведения, исправив его по нашим указаниям таким образом, что публика сама разочаруется в своих ожиданиях, она с большой неохотой, как бы уступая нам, согласилась, но просила, заранее до разрешения постановки пьесы, исправленный экземпляр дать ей на просмотр и потом проследить как за гримом действующих лиц, так и за тем, чтобы не было никаких на сцене отступлений от подлинника.

Переговорив с Яворской я, не давая ей категорического обещания, получил от нее пропущенный цензурой подлинник, вызвал к себе С. Е. Виссарионова, сложившего уже в эту пору обязанности по цензуре, рассказал ему о всех перипетиях дела и попросил его внимательно прочитать это произведение и, приняв во внимание точку зрения А. А. Вырубовой, отметить сцены, мысли и отдельные выражения, которые необходимо исправить в целях полного разочарования публики путем затушевания личности Распутина, дав главному действующему лицу несколько иную, в смысле большей интеллигентности, обрисовку.

Когда С. Е. Виссарионов исполнил возложенную мною на него задачу и мы с ним вдвоем еще раз обсудили подлежащие переделке места этого произведения, то я переговорил с Яворской, пришедшей ко мне по этому поводу вместе с автором, затем, получив от меня переработанный по нашим указаниям экземпляр и просмотрев его с С. Е. Виссарионовым и градоначальником, представил его А. А. Вырубовой и, по ее одобрении и с ее ведома, передал эту пьесу для рассмотрения новому театральному цензору; после ему же я предложил, поставив его в курс наших требований, иметь соответствующее наблюдение за постановкой этой пьесы как на генеральной репетиции, так и, в особенности, на первом представлении, уполномочив его, в случае если Яворская или артисты сделают какую-либо попытку дать намек на выведенное в пьесе лицо, не допустить ее к постановке мерами полиции, которой, по моему поручению, дал надлежащие инструкции градоначальник кн. Оболенский. Кроме того, дав через председателя центрального комитета Левицкого[*] надлежащие указания о цензуре театральных рецензий по постановке этой пьесы, я, познакомив своего секретаря Н. Н. Михайлова с положением этого дела, просил его присутствовать в публике как на первом, так и последующих представлениях и держать меня в курсе тех или других затруднений, которые встретят цензор, администрация театра или полиция. Действительно, если, с одной стороны, мы своим вмешательством в это дело, создали рекламу этой пьесе, вызвав к ней огромный интерес публики и обеспечили Яворской неожиданный ею материальный успех, то переделкой пьесы в духе наших требований достигли разочарований публики в ее ожиданиях.

Доложив об этом А. А. Вырубовой и успокоив Распутина, я и А. Н. Хвостов были уверены, что далее нам в это дело не придется вмешиваться. Но оказалось, что Распутин все время следил за постановкой этой пьесы и, как я потом выяснил агентурным путем, на каждое представление посылал кого-либо из близких к нему дам, которые, подыгрываясь под его настроение или боясь, чтобы кто-либо из действующих лиц не вывел их путем грима в этой пьесе, так настроили его против этого произведения, что А. А. Вырубова передала А. Н. Хвостову в категорической форме ее пожелание, чтобы представления этой пьесы как в столицах, так и в провинции были воспрещены и чтобы мы, в предупреждение возможности повторения подобных случаев в будущем, установили более бдительный надзор за театральной цензурой. В виду этого, воспользовавшись тем, что в одном из последующих представлений этой пьесы артист, изображавший главное действующее лицо, загримировался Распутиным и только вмешательство цензора и полициймейстера заставило его переменить грим, я указал Яворской на то, что она не исполнила данных ею обязательств и приказал градоначальнику, именем министра, воспретить дальнейшую постановку этой пьесы вообще в Петрограде; затем по империи был дан за подписью Хвостова соответствующий воспретительный об этой пьесе циркуляр. Кроме того, допустивший к постановке эту пьесу театральный цензор был заменен другим лицом, которого А. А. Вырубова знала, а весь порядок просмотра театральных произведений как в деле их пропуска через цензуру, так и наблюдения за постановкой их на сцене, был изменен и преподан к точному исполнению главному управлению по делам печати.

Совершенно другое отношение проявила А. А. Вырубова к печатному труду совершавшего ей массаж больных ног военного фельдшера (фамилии не помню), посвященному описанию личности и добрых дел Распутина. О подобного рода издании Распутин давно мечтал, в особенности после вышедшей в свет (еще до моего вступления в должность), с его ведома книги «Размышлений Распутина», снабженной собственноручным его автографом. Когда Распутин ознакомился с трудом означенного автора, ему понравившимся, то он непосредственно и через А. А. Вырубову старался повлиять на скорейшее издание этой книги, представленной на пропуск в цензуру. Еще до меня как Распутин, так и А. А. Вырубова, познакомившись, при посредстве сына нижегородского архиепископа Левицкого, служившего в цензурном комитете, с бывшим в то время председателем комитета С. Е. Виссарионовым, просили его ускорить получение этого разрешения, а затем, узнав от него, что, в виду военного времени, выдача разрешения зависит от ген. Адабаша, который и задержал пропуск этого печатного труда, обращались и к Адабашу, который вначале дал обещание выдать это разрешение, а затем приостановил пропуск этой книги. Когда А. А. Вырубова обратилась ко мне с просьбой повлиять на ген. Адабаша в этом деле, а затем, познакомив меня с автором, прислала его ко мне с письмом по тому же предмету, то я, предварительно обращения к Адабашу, пригласил к себе Виссарионова с корректурным оттиском означенного печатного произведения и от него узнал, что он подробно обсуждал с ген. Адабашем вопрос о выпуске этого издания, но они оба пришли к тому заключению, что выход в свет этой книги, которую А. А. Вырубова предполагала широко распространить среди простого народа, произведет обратное действие тому, на что она рассчитывает, так как автор, слабо владея пером, придал очерку Распутина один только хвалебный тон, без необходимого фактического материала и в силу этого, при выпуске книги, дает возможность, литературной критике, коснувшись этого издания, попутно осветить в обратных тонах личность и деятельность Распутина, а это поставит цензурное учреждение в более затруднительное положение, чем теперь. Затем С. Е. Виссарионов ознакомил меня подробно с этим трудом и остановил мое внимание на некоторых местах и выражениях, которые, действительно, ясно подчеркивали тенденциозность этого издания.

Когда с оттиском в руках я сообщил А. А. Вырубовой только что приведенные мною соображения, то она, отказавшись от мысли о широкой популяризации имени Распутина, убедительно стала меня просить о выдаче разрешения на выпуск небольшого числа этого издания для раздачи в среде лиц, хорошо к Распутину относящихся, с условием переработки автором книги отмеченных мною мест. В виду этого я, переговорив с автором, направил его с письмом к С. Е. Виссарионову, а последнему, несмотря на вторично повторенные им те же соображения, по телефону передал пожелание А. А. Вырубовой и попросил его помочь автору советом по поводу надлежащих исправлений его труда, а затем передать мою просьбу ген. Адабашу о выдаче разрешения на это издание хотя бы в форме «на правах рукописи». Несмотря на все эти усилия, мною приложенные к удовлетворению желания Вырубовой, ген. Адабаш оттягивал выдачу пропускного свидетельства, и А. А. Вырубова еще раз об этом деле мне напомнила, а я в свою очередь через С. Е. Виссарионова ген. Адабашу; в этих переговорах время затянулось, и я не знаю, была ли выпущена после моего ухода эта книга или нет; что же касается автора, то, по просьбе А. А. Вырубовой, мне пришлось еще раз с ним встретиться по поводу его жалобы на чинов полиции за проявленное ими в отношении его недостаточно корректное поведение при составлении, по его требованию, протокола по делу, имевшему для него личный интерес. Передав об этом А. А. Вырубовой и сказав ему, что мною будут приняты соответствующие меры воздействия, я, узнав от чинов полиции обстановку этого происшествия, признал свое дальнейшее вмешательство в это дело неудобным.

13.



[Празднование юбилея Горемыкина. Письмо Распутина о назначении Горемыкина канцлером. Проект А. Н. Хвостова об усилении правого крыла государственного совета. Борьба против гр. Игнатьева. Назначение на его место Кульчицкого. Лицемерие Распутина в отношении к царской семье. Попустительство министров. Конспиративность денежных операций Распутина. Дружеские отношения А. Н. Хвостова к Белецкому. Направление к Белецкому просителей от Распутина и конспиративность их приема. Характер и количество просьб Распутина.]



Не менее характерным делом, подтверждающим мой вышеобъясненный вывод, является история с письмом Распутина о Горемыкине. Я уже ранее говорил о том участии, которое я, еще до вступления в должность товарища министра внутренних дел, желая заручиться расположением к себе Горемыкина, принимал, в устройстве юбилея Горемыкина. Исключительно, благодаря только настойчивости кн. Андроникова, юбилей вышел из сферы семейного празднования и получил полуофициальный характер, причем кн. Андроников, угадывая желание И. Л. Горемыкина, приложил все усилия к тому, чтобы об этом юбилее узнали заранее не только некоторые члены императорской фамилии, в том числе и вел. кн. Николай Николаевич, дарившие И. Л. Горемыкина знаками доброжелательного к нему отношения, но и государь, государыня и вдовствующая императрица. Когда И. Л. Горемыкин был осчастливлен получением от августейших особ поздравительных телеграмм, то Андроников, идя далее по пути осуществления пожеланий И. Л. Горемыкина, в соответствующих, с приложением составленного мною юбилейного очерка, письмах своих к гр. Фредериксу, Воейкову и Шервашидзе, провел мысль о том, что наилучшим и показательным примером августейшего доверия и признательности за труды И. Л. Горемыкина на пользу престола и родины было бы пожалование его присвоенным членам императорской фамилии орденом Андрея Первозванного, который имел из числа высоких сановников только председатель государственного совета Куломзин. Затем кн. Андроников высказал ту же мысль и Распутину и А. А. Вырубовой. Результатом всего этого было пожалование Горемыкину, в скорости после его юбилея, означенного выше ордена при высочайшем высокомилостивом рескрипте.

После этого, когда последовала смена некоторых министров, подписавших петицию о поддержании пожеланий Государственной Думы по вопросу о кабинете общественного доверия как в прессе, так в думских и правительственных кругах очень упорно заговорили об уходе министра иностранных дел С. Д. Сазонова, также подписавшего упомянутую выше петицию, и о принятии Горемыкиным на себя обязанностей по должности министра иностранных дел с назначением его вице-канцлером или канцлером Российской империи по примеру князя Горчакова. Поверяя эти слухи у кн. Андроникова, я понял со слов князя, что это не праздные разговоры, так как он нисколько не сомневался в том, что постепенно все министры, присоединившиеся к выступлению Государственной Думы, уйдут из состава кабинета, и что Горемыкин вообще вопросам иностранной политики придает большое значение; но кн. Андроников находил, что появившиеся по этому поводу газетные заметки только вредят делу и отдаляют уход Сазонова. Так как вопрос о министерстве иностранных дел меня мало интересовал, а затем означенные выше газетные слухи прекратились, то, будучи занят по вступлении в должность, другими делами, я совершенно забыл об этом предмете.

Но в один из своих очередных докладов Мануйлов мне передал, что он случайно, как секретарь редакции «Вечернего Времени», на своем дежурстве, познакомился с сыном почтенного и уважаемого сенатора Кузьминского[*], авиатором Кузьминским, который предложил редакции купить у него письмо Распутина к высоким особам с просьбой о пожаловании Горемыкина, как в письме написано, «канцлером»; при этом Мануйлов добавил, что Кузьминский ему заявил, что если редакция откажется от приобретения этого письма, то он продаст его газете «Речь», как органу конституционно-демократической партии, которая собирает материалы для разоблачения Распутина. В виду этого он, Мануйлов, понимая, как мой сотрудник, серьезность положения, в случае перехода этого письма, пред открытием сессии Государственной Думы, в руки означенной партии, постарался отговорить Кузьминского от этой мысли и, отказавшись, в наших же интересах, от покупки этого письма для своей редакции, просил Кузьминского зайти к нему на следующий день, заверив Кузьминского, что он, быть может, сумеет дать возможность Кузьминскому поместить письмо в надежные руки, так как Кузьминский хотя и сильно нуждался в деньгах, но, по словам Мануйлова, он сам хотел, в интересах семейных, использовать это письмо, с возможно меньшими последствиями его огласки. В подлинности письма Мануйлов не сомневался, так как почерк Распутина хорошо знал. Помимо тех соображений, которые мне высказал Мануйлов, меня тревожило также и то обстоятельство, что дело касалось сына человека, с которым я около года под его председательствованием работал в одном департаменте сената и к которому я относился с уважением, и Горемыкина, с которым был в хороших отношениях и который в этот период просил меня собрать для него лично сведения о брате авиатора, третьем сыне сенатора Кузьминского, сделавшем предложение любимой племяннице Горемыкина.

В виду всех этих соображений, о которых я не счел нужным говорить Мануйлову, а о последнем я даже не передавал впоследствии и А. А. Вырубовой, я решил письмо это выкупить у Кузьминского и согласился на предложенный Мануйловым план, заключавшийся в том, что, когда к нему придет Кузьминский, то он позвонит по другому телефону мне, и я должен буду сейчас же к нему в редакцию прислать кого-либо из моих доверенных лиц, под видом английского корреспондента, собирающего для пославшей его редакции материал про Распутина; тогда Мануйлов познакомит это лицо с Кузьминским, сведет их и в будущем предоставит умению моего доверенного вести дальнейшие с Кузьминским переговоры. Выбрав для этой цели находившегося некоторое время, при моем директорстве, по поручению ген. Джунковского, в заграничной командировке в Париже чиновника VI кл. Иозефовича, бывшего лицеиста[*], хорошо владеющего языками, я вызвал его к себе из департамента и просил его, в личное для меня одолжение, объяснив ему всю серьезность, в интересах охраны августейшего имени, того положения, которое может получиться в случае перехода этого письма не в наши руки, не отказать помочь мне в осуществлении предложенного Мануйловым плана; затем я познакомил Иозефовича с Мануйловым, не как с сотрудником, а как с секретарем редакции «Вечернего Времени», оказывающим мне в этом деле дружескую услугу.

Когда Иозефович, после колебания и заявления, что ему в первый раз приходится выступать в подобной роли, согласился, уступая моей просьбе, помочь мне в этом деле, то на следующий день состоялось в редакционной комнате «Вечернего Времени» первое знакомство его, под вымышленной фамилией, с Кузьминским, запросившим вначале за письмо несколько тысяч, повлекшее затем ряд дальнейших их свиданий за завтраком и обедом в ресторане «Франция», обмен визитов, для чего пришлось заказать Иозефовичу визитные карточки и нанять отдельную квартиру, и, наконец, покупка письма, обошедшаяся мне со всеми расходами, если не ошибаюсь, около полутора тысяч рублей из секретного фонда, бывшего в моем распоряжении. При этом Иозефовичу удалось со слов Кузьминского, которого он ранее не знал, выяснить, что письмо было взято одной барышней, хорошей знакомой Кузьминского, бывавшей часто в гостях у старшей дочери Распутина, который не имел обыкновения прятать свою корреспонденцию и часто оставлял написанные или недописанные им письма у себя в кабинете; барышня эта, интересуясь стилем и содержанием писем Распутина, прочитав это письмо, рассказывая, затем, вообще о жизни Распутина, передала, между прочим, и содержание этого письма Кузьминскому и, по его просьбе, достала ему потом и подлинник. Когда, затем, я это письмо, действительно написанное Распутиным, показал А. Н. Хвостову и рассказал ему всю историю дела, то он попросил меня сфотографировать этот документ и дать ему для коллекции собираемых им о Распутине материалов несколько фотографий; затем, когда я, зная уже, что Распутин не любит, если что-либо неприятное о нем сообщается А. А. Вырубовой, высказал свое предположение о возвращении этого письма Распутину с советом быть осторожным в дальнейшем и не оставлять писем на столе, дабы не повторилась в будущем подобного рода история, то А. Н. Хвостов нашел более целесообразным передать как письмо, так и остальные фотографические снимки А. А. Вырубовой, как для того, чтобы через нее подействовать на Распутина в отмеченном мною направлении, так и оттенить ей всю важность оказанной услуги в этом деле и подчеркнуть ей, не указывая способа приобретения письма, что не только письмо, но и фотографии, если бы нам не удалось перехватить их от приобретения кадетской партией, дали бы последней существенный и сенсационный материал для выступления в Государственной Думе. Затем А. Н. Хвостов вменил мне в обязанность непременно показать фотографию письма и Горемыкину, чтобы, Горемыкин мог оценить из отношения нашего к этому, имеющему для него, Горемыкина, большое личное значение, делу наше бережливое отношение к его интересам. Вырубова нас поблагодарила за письмо и фотографию и в подробностях расспросила о том, как это письмо могло попасть в посторонние руки, и обещала серьезно переговорить с Распутиным по поводу хранения им писем, но по поводу содержания письма ничего не сказала. Распутин же, когда мы после этого ему рассказали об этом письме, видимо, был к разговору подготовлен и А. А. Вырубовой и Мануйловым, хотя последний обещал мне ничего с Распутиным не говорить, удивился тому, как это письмо оказалось похищенным из его кабинета, и начал строить различные свои предположения, кто именно мог его взять, и просил меня подробнее описать наружность этой барышни, затем, обещая быть на будущее время аккуратнее, сказал, что ему досталось за это от А. А. Вырубовой, и попенял на нас, как я ожидал, за то, что мы передали письмо не ему, а А. А. Вырубовой; на это А. Н. Хвостов и я заявили, что нельзя было иначе поступить, так как это касалось Горемыкина, которому мы должны были доложить об этом; что же касается самого письма, то Распутин сказал, что это был черновик.

Когда я показал фотографию письма Горемыкину, то он внимательно прочел, спросил, где находится подлинное письмо и, выслушав мой ответ, сказал мне, что он об этом Григория Ефимовича не просил, затем поблагодарил очень любезно меня и просил передать его благодарность Хвостову. О способе приобретения письма я ему сказал, в той же версии, как мы говорили А. А. Вырубовой, не упоминая, конечно, в виду высказанного мною ряда причин, фамилии Кузьминского.

Затем, когда проводился список нового состава государственного совета, А. Н. Хвостов пожелал принять в нем участие для увеличения правого крыла государственного совета, чему правая фракция придавала большое значение, не будучи уверена в том, что Куломзин поддержит их интересы. По этому поводу А. Н. Хвостов сам вел переговоры с некоторыми из членов государственного совета и мне показал, пред своим всеподданнейшим докладом, набросанный им проект списка. Я теперь не помню, кто был намечен А. Н. Хвостовым, но только знаю, что он, по моему совету, включил в список несколько сенаторов из 1-го департамента, из коих прошли только А. А. Римский-Корсаков и П. П. Гарин[*], хотя я ему возражал против намеченной им кандидатуры Муратова, бывшего только членом совета министерства внутренних дел, указывая на то, что это вооружит против него Муратова[*], кроме того, являясь в служебном отношении большим служебным поощрением для Муратова, вызовет сильные возражения со стороны Куломзина, но А. Н. Хвостов мне ответил, что он ни Куломзина, ни Горемыкина в свои предположения не посвятит, а доложит их непосредственно государю и укажет, что Муратов нужен для выступлений в государственном совете, как выдающийся партийный оратор. Действительно, А. Н. Хвостову удалось эти назначения провести путем доклада государю, причем предварительно об этом А. Н. Хвостов, будучи со мною у А. А. Вырубовой, в подробностях разъяснил ей значение укрепления правого крыла государственного совета в предстоящую сессию, как необходимого, в интересах трона, противовеса Государственной Думе и указал ей на особенности выдвигаемой им кандидатуры, о чем А. А. Вырубова и обещала доложить во дворце.

В данном случае к содействию Распутина мы не прибегали. В наш период управления министерством внутренних дел начались также разговоры и об уходе гр. Игнатьева, как бы подтверждавшие приведенную мною выше точку зрения кн. Андроникова о предстоящем последовательном уходе всех министров, подписавших означенную выше петицию государю и ей сочувствующих.

Хотя мы и знали отрицательное отношение к деятельности гр. Игнатьева правых фракций Государственной Думы и государственного совета, и Замысловский неоднократно говорил с нами о необходимости замены его правым министром, который мог бы восстановить и продолжать в ведомстве министерства народного просвещения политику Кассо в особенности в отношении высших учебных заведений, тем не менее, А. Н. Хвостов и я находили уход гр. Игнатьева в то время не отвечающим нашей задаче умиротворения Государственной Думы. В разговорах с нами А. А. Вырубова неоднократно высказывала, что, помимо родственных связей гр. П. Н. Игнатьева с гр. С. С. Игнатьевой, императрица недоверчиво относится вообще к деятельности гр. Игнатьева, как министра народного просвещения, подыгрывающегося в своей программе к думским настроениям, но что государь, несмотря на неоднократные с ним разговоры о гр. Игнатьеве, продолжает, попрежнему, дарить его своим доверием не только вследствие давних симпатий к нему, но и потому, что ставит в заслугу гр. Игнатьеву успокоение студенческой молодежи высших учебных заведений. Затем, когда началось прохождение смет в бюджетной комиссии и в газетах появились статьи, отражающие благожелательное отношение Государственной Думы к деятельности гр. Игнатьева по управлению министерством народного просвещения, и была приведена переходная формула бюджетной комиссии, ярко иллюстрирующая оценку Государственной Думой всей ведомственной политике гр. Игнатьева, А. А. Вырубова попросила доставить ей печатный экземпляр заседаний комиссии по смете министерства народного просвещения, где приведена эта формула, что мною и было исполнено. Хотя А. А. Вырубова и в этот раз повторила, что государь, попрежнему, продолжает, благосклонно относиться к гр. Игнатьеву, тем не менее, я понял, что позиция А. А. Вырубовой в отношении гр. Игнатьева остается та же, и поручил агентуре, близкой к Распутину, узнать о дальнейших планах А. А. Вырубовой. Но это было уже в последние дни моего пребывания в должности товарища министра внутренних дел; затем я уехал и по приезде летом, при свидании с Распутиным, спросил его по поводу гр. Игнатьева, желая проверить, насколько правильную оценку отношений государя к гр. Игнатьеву дала мне в свое время А. А. Вырубова. Распутин подтвердил мне то, что я услышал от А. А. Вырубовой, и добавил, что он, поддерживая императрицу в смысле необходимости иметь на этом посту своего человека, так же, как и Штюрмер, а в свое время и Горемыкин, настаивал на уходе гр. Игнатьева, но государь отмалчивается.

Это меня несколько успокоило. Хотя в это время я узнал, что Распутин начал посещать сенатора Кульчицкого, но так как он никому не проговаривался о цели своих посещений, а в ту пору начались определенные уже поиски Распутиным нового обер-прокурора и его поездки к Раеву, кандидатуру которого усиленно выдвигал митрополит Питирим, в силу старых хороших отношений ко всей семье Раевых, но Распутин, как мне передавали, вначале неохотно поддавался желаниям владыки, то у меня явилось естественное предположение о намерении Распутина провести Кульчицкого в обер-прокуроры св. синода, так как Кульчицкий помимо своей религиозности и преданности династии, всегда поддерживал хорошие отношения с православными иерархами и относился доброжелательно, будучи попечителем округов, к деятельности церковно-приходских школ, которым императрица придавала особое значение в деле духовно-нравственного народного образования.

Возвратившись, затем, в сентябре с семьею с Кавказа в Петроград и войдя постепенно в курс новостей, я узнал, что мнение императрицы относительно гр. Игнатьева поддерживал и Н. А. Маклаков, имевший два свидания в частной аудиенции у государя, что в том же направлении, желая окружить государя и государыню верными им людьми, действовал и Протопопов, и Штюрмер, и что Распутин выдвигает кандидатуру Кульчицкого, с которым уже по этому поводу говорил Протопопов. При этом весь вопрос об уходе гр. Игнатьева шел таким ускоренным темпом и держался в таком большом секрете, что пока я, после своего возвращения в ноябре из командировки по комитету Марии Павловны, получил определенные сведения о возможности неожиданного для гр. Игнатьева увольнения его от должности и собирался предупредить гр. Игнатьева, то указ о назначении Кульчицкого министром народного просвещения уже состоялся. В первое время, по назначении Кульчицкого, правая фракция Государственной Думы ожидала от него резкого изменения политики гр. Игнатьева, но затем Замысловский несколько раз высказывал мне, что его несколько удивляет нерешительность Кульчицкого в определении своей ведомственной политики, что я, мало зная Кульчицкого, объяснял Замысловскому трудностью положения Кульчицкого в особенности в период предстоящих тогда обсуждений ведомственной сметы. Но затем, встретившись с Кульчицким на обеде у Чаплинского, из разговора с ним на эту тему я вынес убеждение, что Кульчицкий — человек спокойный и осторожный, каждый свой служебный шаг обдумывает, понимая всю затруднительность своего положения в министерстве после гр. Игнатьева, и, как он мне сам сказал, не склонен к коренной ломке всех начинаний гр. Игнатьева, признавая за некоторыми из них ценное значение.

В заключение я приведу пример того, поскольку Распутин был неискренен в своих отношениях к высоким особам и как он старался в каждом случае найти возможность подчеркнуть им, что все его помыслы и действия направлены исключительно к служению их интересам, доходящему до забвения им даже своих личных обязанностей к семье или родным. Я не помню за весь период моего знакомства с Распутиным, чтобы, при каждой смене министерства внутренних дел или председателя совета, не подымался вопрос о таком материальном обеспечении Распутина, которое бы исключило возможность проведения им дел во многих случаях сомнительного характера, причем, зная или слыша о далеко не бескорыстных в этом отношении побуждениях Распутина, никто из нас не имел мужества честно его разоблачить перед государем, а всегда старался как государю, так в особенности государыне и А. А. Вырубовой оттенить, что Распутин является жертвой своих лучших бескорыстных пожеланий помочь каждому к нему обращающемуся, и что широко оказываемая им денежная поддержка бедным поглощает все даваемые ему на этот предмет добрыми знакомыми небольшие суммы. При этом каждый из министров обсуждал с А. А. Вырубовой как вопрос о материальной поддержке Распутина, так и способы парализования эксплоатации его доброты, причем, уходя, держал в тайне от своего заместителя, не желая подчеркивать свою близость к Распутину, секрет своих влияний и сношений с Распутиным. Распутин старался не разуверять в этом ни министров, ни окружающих его лиц, а в особенности высоких особ. Если же государь иногда делал Распутину замечания, когда он представлял августейшему вниманию его величества какой-нибудь коммерческий проект, в особенности за последнее время, по поставкам на армию, явно подозрительного свойства, то Распутин в таких случаях всегда отговаривался тем, что он ничего в этих делах не понимает, а исполняет лишь просьбы прибегающих к нему лиц, думая, что быть может эти дела и принесут какую-либо пользу государю, а затем в добродушном тоне рассказывал окружающим его лицам о том, как его хотели подвести под немилость царя. Все свои денежные дела Распутин вел в большом секрете даже, как я думаю, и от А. А. Вырубовой, всегда говорил о своих дырявых руках, не умеющих держать деньги, и настолько этим уверил высоких особ, что по его смерти Протопопов принял ряд мер к материальному обеспечению семьи Распутина. Со времени моего вступления в должность, наблюдая за Распутиным внимательно, я убедился, что он был погружен как в проведение больших коммерческих дел, так и в отстаивании своего влияния на государя и по всем этим соображениям не желает и боится оставлять Петроград.[*]

В это же время умер его отец, и его вызывали приехать к одному из поминальных дней; мне близкие к Распутину лица передавали, что Распутин вначале собирался ехать, а потом послал вместо себя, не помню кого, кажется, сына. При встрече с Распутиным я выразил ему свое соболезнование по поводу понесенной им утраты и спросил его, не собирается ли он поехать на родину, хотя бы к 40-дневной панихиде. На это Распутин мне ответил, что он всей своей душой стремится отдать последний долг своему родителю, которого он всегда уважал, но что когда он об этом заговорил во дворце, то, уступая усиленным просьбам высоких особ, должен был для них остаться здесь и отложить свое сердечное намерение поехать домой. О своем покойном отце и о своем глубоком сожалении о невозможности лично присутствовать на поминках по нем Распутин говорил с таким подкупающим прискорбием, что я подумал, что, видимо, в нем в эту минуту заговорила совесть, так как из филерных донесений об отношениях его к отцу за время пребывания на родине я знал, что он не только не уважает отца, но даже не старается скрыть от посторонних своего пренебрежения к нему, ругает его вселюдно самыми скверными словами, а в пьяном виде бьет его и раз даже вырвал у него клок бороды. Поэтому я начал интересоваться вопросом о том, изменит ли Распутин свой образ жизни хотя бы в первые, острые для каждого при потере близкого человека, дни и убедился в том, что вся обстановка его личной жизни осталась та же, — то же пьянство, те же кутежи, то же отношение к женщинам.

Теперь я возвращаюсь к прерванному моему показанию об установившихся между мною и А. Н. Хвостовым отношениях и об осуществлении нами нашего плана сношений с Распутиным и принятых нами мерах в смысле как охраны его лично, так и возможного предупреждения проникновения в общество сведений и фактов, связанных с его именем. С первых же дней моего общения с А. Н. Хвостовым, А. Н. Хвостов, получив, видимо, от кн. Андроникова некоторые сведения обо мне и обстановке моей жизни, принял сразу со мною тон подкупающего откровенного единения, посвятил меня в свою личную жизнь и, по вступлении в должность, ясно подчеркнул пред чинами министерства внутренних дел свое не только полное доверие ко мне, но и исключительную дружескую близость, постоянно со мною советовался, принимал меня во всякое время, надолго задерживал у себя в кабинете, заезжал ко мне, советовался по всем вопросам более важного характера, выходящим из сферы дел моего ведения и, затем, проявил предупредительную любезность в вопросе наилучшего моего служебного и материального обеспечения. В этом последнем отношении его особенно озабочивал вопрос о моей квартире. Товарищи министра получали или квартиру натурою или квартирные деньги в размере 3.000 рублей. Свободным в ту пору было одно только помещение, которое до того занимал И. М. Золотарев, который, будучи холостым человеком, предоставил весь низ своей квартиры, наиболее приспособленный для семейного обихода, второму секретарю министра В. В. Граве, человеку семейному, не обладающему особыми средствами, кроме получаемого содержания. А. Н. Хвостов предложил мне эти обе квартиры с тем, что он возьмет на себя обеспечение Граве отпуском ему квартирного денежного довольствия. Но так как я был в хороших отношениях со всей семьей Граве, женатом на дочери Э. А. Ватаци, у которого я, в бытность его губернатором Ковенской губернии, состоял в должности правителя канцелярии, был ему обязан добрым отношением ко мне и глубоко его уважал, то я категорически отказался от этого предложения, ставившего Граве в исключительно трудное положение по приисканию удобной для него квартиры, в особенности во время квартирного кризиса. Вместе с тем, у меня не было служебного кабинета и приемной и я, временно поместившись в департаменте, где ощущался вообще недостаток помещения, должен был стеснить и директора, и секретарскую директорскую часть.

В виду такого положения вещей, А. Н. Хвостов предложил мне для служебных моих занятий квартиру на Морской, где, как я сказал, жил Золотарев, и приказал ее соответствующим образом обставить, чтобы она не носила характера служебных помещений, а имела вид домашнего уюта. При этом А. Н. Хвостов попросил меня, в виду болезни его жены, лишающей его возможности, до ее поправления, приглашать на деловые завтраки и обеды тех или других лиц, с которыми он находил необходимым сблизиться, оказать ему в этом отношении дружескую услугу, взяв на себя в нужных случаях эту представительную роль. Затем этой квартире, как помещающейся рядом с канцелярией министра, где сосредоточена делопроизводственная часть по выборам в Государственную Думу, А. Н. Хвостов придавал значение в период подготовительных работ в предстоявшую избирательную кампанию, когда необходимы будут такие деловые свидания, где появление того или другого нужного лица в приемной или в доме министра может дать повод к нежелательным в интересах дела разговорам. В виду этих, не входящих в круг моих обязанностей полномочий, А. Н. Хвостов, зная, со слов кн. Андроникова и моих, мою материальную обстановку и принимая во внимание, что содержание товарища министра, заведывавшего департаментом полиции, в общем меньше по сравнению со всеми денежными ассигнованиями, получаемыми директором департамента полиции[*], в силу чего все означенные товарищи министра получали, под разными видами довольствия, дополнительные из сумм департамента полиции денежные отпуски, — назначил мне по три тысячи рублей ежемесячно, поручив их брать из отпускаемых им мне, как секретарные надобности[*], авансов, и на рождество, по докладу директора департамента, выдал мне в усиленном размере праздничные, в размере пяти тысяч рублей. Затем, когда Распутин начал и ко мне, и к А. Н. Хвостову направлять просителей, минуя кн. Андроникова, А. Н. Хвостов, не только из боязни обнаружения пред посетителями и огромным штатом служащих всех рангов в доме министра внутренних дел своей близости к Распутину, но, главным образом, из-за жены просил меня взять на себя, помимо разговоров с Распутиным по телефону, прием всех посылаемых Распутиным к нему лиц. Вследствие этого А. Н. Хвостов начал торопить скорейшее устройство моего служебного помещения на Морской улице с соответствующей обстановкой.

Считаясь с пожеланиями А. Н. Хвостова, не жалея расходов и принимая все меры к закреплению связи с Распутиным, итти всецело навстречу исполнения просьб последнего, я, после перевода в октябре моего служебного кабинета на Морскую улицу, пригласил несколько чиновников, в личном к себе расположении которых я не сомневался, зная их давно, и двум из них — Н. Н. Михайлову, как моему секретарю (впоследствии де-Лазари занял эту должность), и Крупчанову, как его помощнику, не посвящая их в детали моих сношений с Распутиным, объяснил, что ко мне в интересах предупреждения излишних разговоров, связанных с именем Распутина, будут направляться последним разные лица с письмами, почему я их прошу, в личное мне одолжение, не только об этом не разглашать никому, но не входить с этими лицами ни в какие разговоры, а быть лишь любезными и немедленно мне о них докладывать, принимая их не только в приемные часы и дни, а во всякое время моих служебных занятий. При этом я просил Н. Н. Михайлова сделать подбор старых, испытанных курьеров, указать им, чтобы они тоже ни в какие особые разговоры и расспросы с приходящими ко мне просителями не вступали, а чтобы самый прием обращающихся ко мне лиц он устроил так, чтобы предупредить возможность показывания присылаемыми Распутиным лицам писем его и их громких разговоров с ссылкой на него в присутствии посторонних. За неуклонным исполнением настоящего моего требования я все время строго следил и, несмотря на хорошие мои старые отношения к Михайлову, я всегда останавливал его и не входил с ним ни в какие разговоры, когда он обращался ко мне с вопросами по поводу Распутина, его просителей и близких к нему и А. А. Вырубовой лиц.

Такое мое отношение в вопросе о Распутине и его влияниях я проявлял даже к близким мне по департаменту полиции лицам, в том числе и к и. д. директора Кафафову, с которым я был на «ты», не говоря уже о том, что никого из всех этих лиц и вообще из чинов департамента полиции я с Распутиным не сводил и к нему не посылал. Даже когда я узнал от С. Е. Виссарионова, что он, на почве книги о Распутине, о которой я раньше показывал, познакомился с ним и А. А. Вырубовой, то я посоветовал ему больше с ним не видеться. Это я делал не из боязни сближения их с Распутиным в ущерб личным моим интересам или в видах стремления законспирировать свои с ним отношения, а в их личных интересах. Так же я поступил и впоследствии, когда уже ушел со службы, удерживая тех из своих бывших сослуживцев, которые обнаруживали желание познакомиться с Распутиным, желая избавить их от того, что я лично испытал. Я думаю, что теперь они простят мне многие, может быть, мои, без злого намерения сделанные вины в отношении их за это проявленное мною бережливое отношение к их доброму имени.

Распутин широко пошел навстречу наших желаний исполнять его просьбы и, по мере нашего сближения с ним, начал заваливать нас своими просьбами и письмами; кроме того, по тем прошениям и делам, которым он придавал особо важное для себя значение, он говорил лично при свидании с нами или по телефону, или через Комиссарова, снабжая его ежедневно прошениями. В первое время, когда я еще сравнительно мало знал Распутина, я пробовал было исполнять все его просьбы, но затем, когда поближе познакомился с обстановкой его жизни этого периода, с характером просьб посылаемых им лиц и обликом последних, то я, оберегая лично себя, начал проявлять осторожность. С письмами ко мне являлись преимущественно дамы и в единичных случаях мужчины. Просьбы Распутина заключались, главным образом, в избавлении от отбытия воинской повинности путем устройства в тыловых учреждениях, о предоставлении должностей и о материальной поддержке. Что касается просьб первой категории, то, как мне это ни было тяжело, потому что я даже братьев и близких родственников не устраивал в тыловых учреждениях, и они и поныне находятся в передовых частях действующей армии, тем не менее, я их исполнял, пока они были единичны, в виду настоятельных просьб не только Распутина, а в некоторых случаях и А. А. Вырубовой и близких к Распутину дам. За одного помещика Северо-Западного края (фамилию запамятовал) как за своего хорошего знакомого, хотя я его не знал, я попросил главноуполномоченного по беженцам Зубчанинова, а за двух или трех через Глобачева, указав ему, от кого исходят просьбы, — градоначальника кн. Оболенского, с которым, как я уже показывал ранее, было мною установлено общее соглашение в отношении исполнения просьб Распутина или Вырубовой.

Но затем, когда я увидел, что число этих ходатайств увеличивается и что контингент лиц, за которых Распутин просил, состоял исключительно из людей состоятельных, я использовал полученные мною от начальника охранного отделения Глобачева недоброжелательные в политическом отношении, но относившиеся к студенческой еще поре сведения об одном из таких лиц — Книрше. В судьбе Книрши Распутин и одна из почитательниц его приняли самое горячее участие, почему я просил Глобачева зачислить его в полицейский отряд. В виду означенных сведений я категорически отказал Книрше в просьбе, затем показал эту справку о нем Распутину и попросил его, объяснив ему всю серьезность вмешательства его в этого рода дела, и самому не брать на себя ходатайств по подобного рода просьбам и ко мне их более не присылать. Распутин после этого обратился ко мне только с одной подобного рода просьбою за одного москвича Корзинкина, прибегнув в этом случае к поддержке А. А. Вырубовой, которая меня два раза просила об устройстве этого лица, в силу чего я принял его в департамент полиции и откомандировал затем, с согласия ген. Климовича и управляющего его канцелярией, сославшись на просьбу А. А. Вырубовой, в распоряжение московского градоначальника на усиление его канцелярии. Из нескольких разговоров с женой Корзинкина, приходившей ко мне с письмом Распутина, вначале даже намекнувший мне о денежной мне благодарности ее за исполнение этой просьбы, из всего облика ее, резко ее выделявшего из числа обычно присылаемых Распутиным лиц и ее скромности, я убедился, что она, повидимому, его не знает. Когда же я ее расспросил о ее семейном положении и о занятиях ее мужа, то вынес впечатление, что она и муж живут хорошо, заняты своим коммерческим делом и семьею; поэтому я просил ее быть со мной вполне откровенной и посвятить меня в историю своего знакомства с Распутиным и Вырубовой и дал ей в осторожной форме обрисовку порочных наклонностей Распутина, так как последний меня очень уж настойчиво просил по телефону за эту даму, говоря, что он у них в Москве останавливается и что я доставлю ему особое удовольствие исполнением этой просьбы.

Из ее рассказа и выраженного ею искреннего удивления, когда я передал ей, со слов Распутина, о их давнем знакомстве, оказалось, что она и муж никогда до этой поры и в глаза не видели Распутина, и только одно желание оставить мужа, в виду семейных и коммерческих дел в Москве, заставило их, после того, как ими были исчерпаны в Москве все пути обращений по этому лично их касающемуся делу, познакомиться с госпожей Миклашевской, с которой они и приехали в Петроград и остановились в Северной гостинице, устраивающей в Москве, за плату для себя и для Распутина, все дела. Действительно, в сопровождении этой дамы госпожа Корзинкина являлась ко мне в первый раз на прием; как я потом навел справки, госпожа Миклашевская брала, не без выгоды для себя, проведение через Распутина многих дел по Москве, куда Распутин от поры до времени наезжал, часто бывая у госпожи Миклашевской. При этом госпожа Корзинкина мне сообщила, что все эти хлопоты ей стоят больших денег, которые она дала как Миклашевской, так и лично Распутину и, кроме того, сделала пожертвование на лазарет А. А. Вырубовой и что только с этой точки зрения она и понимает свои отношения к Распутину, сердечно поблагодарив меня за мое предупреждение относительно Распутина. Но оказалось, что Распутин иначе смотрел на завязавшееся знакомство и, как я узнал из наблюдений за ним, он не только начал беспокоить г-жу Корзинкину праздными по телефону разговорами, но раз ночью хотел насильно ворваться к ней в номер, обиделся на нее, когда она пригрозила позвать прислугу, и только благодаря лицу, его сопровождавшему, удалось его увести из гостиницы и тем избежать скандала. После этого, на другой день, Корзинкина явилась ко мне и, рассказав об этом случае, начала умолять меня ускорить дело назначения ее мужа. Послушавшись моего совета, она послала еще денег Распутину и в тот же день уехала в Москву. Когда я потом, спустя некоторое время, как бы не зная об этой истории, передал Распутину, что я исполнил его желание относительно Корзинкина, то он, изменившись в лице, с чувством какой-то злобности ответил, что она его обманула, и он жалеет даже, что помог ей в деле устройства ее мужа.

По уходе моем со службы, как я потом узнал, Распутин все-таки, хотя и не особенно часто, брал на себя предстательство по подобного рода делам; что же касается своего родного сына Дмитрия, то в виду последовавшего в ту пору запрещения принимать подлежащих призыву в санитарные учреждения, Распутин устроил его, по особому всеподданнейшему докладу, согласно ходатайства А. А. Вырубовой, санитаром в поезде императрицы, совершавшем рейсы на передовые позиции за ранеными.

14.



[Просительницы от Распутина с ходатайством о материальной поддержке и о предоставлении мест. Неудавшаяся попытка Белецкого отказывать клиенткам Распутина. Непосредственное обращение просительниц к А. Н. Хвостову. Особые меры предосторожности, принятые Белецким для предотвращения скандальных похождений Распутина. Приглашение Комиссарова. Его прошлое. Вступление Белецкого в управление департаментом полиции.]



Второй сорт просительниц, осаждавших меня с первых же моих приемов и до ухода со службы с письмами от Распутина по поводу материальной поддержки и устройства их на место, не раз заставлял меня вспомнить вещие предсказания кн. Андроникова. На первых порах я, помогая денежно, давал рекомендации этим дамам в некоторые учреждения, возникшие в виду военных действий, но затем, наводя о них справки, начал получать такие неутешительные о них сведения, что мне приходилось почти всегда краснеть за рекомендованных мною лиц. Но случай с г-жей Л—ц окончательно меня убедил в необходимости в исполнении таковых просьб Распутина не итти далее материальной поддержки. Госпожа Л—ц, жена одного русского подданного, военного служащего, взятого германцами в плен, явилась ко мне с письмом Распутина, а затем он сам меня еще раз попросил за нее при личной явке. Переговорив с ней и дав ей денежную субсидию, я, исполняя ее желание, при второй ее явке дал ей, кроме того, рекомендательное письмо, заручившись согласием на принятие ее на должность в 90 руб. в месяц. Затем, имея в виду получать от нее в будущем сведения о Распутине, я обещал ей ежемесячно помогать. Но через некоторое время я узнал, что она успела себя скомпрометировать на месте своего служения подчеркиванием своей близости к Распутину, потом заболела и была помещена в женское отделение одной из лечебниц Красного Креста. Отсюда, вопреки правилам, она часто отлучалась в город, бывала у Распутина, возвращалась поздно, на замечания врача отвечала указанием на ее влиятельные знакомства и, наконец, сойдясь с заведывающей хозяйством, приняла Распутина несколько раз вне дозволенного для свидания времени, в комнате заведывающей в вечерние часы. Когда узнал об этом старший врач, то он так возмутился всем поведением госпожи Л—ц, что, удалив ее из больницы, имел в виду обо всем этом инциденте доложить Красному Кресту, по распоряжению коего г-жа Л—ц была положена в это лечебное заведение, как жена военнослужащего. Желая избежать такого нежелательного исхода дела и будучи глубоко возмущен всем поведением Л—ц, я внес дело в особое совещание о высылке ее; просил вице-директора департамента полиции П. К. Лерхе, в личное мне одолжение, отправиться к старшему врачу, сообщить ему о тех мерах, какие я предпринял в отношении этой дамы и передать ему мою покорнейшую просьбу не давать предположенное им дальнейшее направление всему этому происшествию. П. К. Лерхе не без труда выполнил это поручение, которое, бесспорно, в виду имени Распутина, не только дало бы тему для разговоров в управлении Красного Креста, но могло бы, быть может, быть доложено августейшей председательнице Креста, вдовствующей государыне. Когда я об этом сказал Распутину, то, хотя он внешним образом и не показал вида, что такой исход дела ему не нравится и даже объяснил, что он, по евангельской заповеди, посетил болящую, исполняя ее просьбу, но, тем не менее, взялся сам предупредить Л—ц о необходимости выезда ее из Петрограда, расспросив меня, где она имеет право жить, и просил об этом деле не говорить Вырубовой.

После этого случая я этим просительницам оказывал исключительно денежную помощь, не менее 100 руб., всякий раз, при выдаче, настойчиво советуя им в Петрограде не засиживаться. Письма Распутина с подобного рода просьбами, коими он меня заваливал, хранились у меня до его смерти, но после этого я их уничтожил, оставив у себя одно или два его письма к А. Н. Хвостову, которого он именовал «хвост», показывающие степень близкого доверия к нему Распутина. Чтобы вы могли судить о числе просительниц этого рода, прошу опросить Н. Н. Михайлова и Крупчанова, а затем К. Н. де-Лазари, прикомандированного ко мне из земского отдела, после назначения Н. Н. Михайлова членом совета, для исполнения секретарских обязанностей, но предупредив их о том, что я дал откровенные по делу Распутина показания, дабы они под влиянием личных добрых ко мне отношений не дали уклончивых ответов.

Просительницы эти, по внешнему виду, принадлежали к числу интеллигентных дам, имеющих то или другое положение в обществе, но находящихся или на временной, или на постоянной свободе от семейных обязательств и легко смотревших на жизнь и на моральные принципы; многие из них как бы гордились даже оказываемым им Распутиным вниманием и давали понять мне свою, хотя бы и временную, как я потом, в целях агентурных, разузнавал, близость к нему и то, что они познакомились у него, Распутина, с А. А. Вырубовой. Вначале эта психология для меня была непонятна, но затем, когда ко мне начали поступать из разных источников агентурные сведения и проверочные наблюдения Глобачева, Комиссарова, Мануйлова и других, я более уже не удивлялся, так как пришлось встречаться и с такими фактами, когда (я фамилий, из уважения к женской чести, не буду называть) занимающие видное положение в обществе, как например, одна княгиня из Москвы, одна из крупных величин в артистическом опереточном мире и другие, хорошо материально обеспеченные и никаких просьб к Распутину не имевшие, дамы из чувства не только любознательности, но и особого интереса к личности Распутина, сознательно искали знакомства с ним, зная, на что они идут.

Наконец, был третий, самый незначительный (я говорю по числу лиц, посылавшихся Распутиным ко мне) тип просительниц, которых не материальная нужда, а горе по любимым людям заставляло итти за письмами к Распутину. Но это горе Распутина не трогало, и я до сих пор не могу забыть одной женской драмы, разыгравшейся у меня в кабинете. На прием ко мне с письмом Распутина явилась прилично и скромно одетая дама, лет за 30, с просьбою помочь ей в деле возвращения из административной ссылки ее мужа, частного поверенного в К—ве, высланного, как она заявляла, в силу неправильной обрисовки его деятельности; при этом она сослалась на услуги, оказанные ее мужем местной монархической организации, где он состоял в числе членов. Но, по наведенной мною в департаменте полиции справке, сведений об этой высылке в делах департамента не имелось, и поэтому я не мог дать ей ответа, до получения срочно затребованных мною от местной администрации данных. Из полученного, затем, отзыва оказалось, что высылка состоялась в связи с обстоятельствами военного времени и не без оснований. Я передал тогда просительнице существо обвинения, явившегося причиною высылки ее мужа, заявил ей, что отмена распоряжения зависит не от министра внутренних дел, а от главнокомандующего и посоветовал ей к нему обратиться. Но она, а затем Распутин по телефону стали меня просить помочь в этом деле, и я пообещал снестись по этому делу с военным начальством. Получив потом отзыв об отклонении и этого ее ходатайства, я заявил просительнице, что далее я ничем не могу быть ей полезным и советовал ей уехать домой к детям и там ожидать окончания войны, как срока, заканчивающего высылку ее мужа; о некоторых особенностях отношений Распутина к просительницам я ее предупредил ранее. Но мой совет уехать из Петрограда на нее не подействовал; она все-таки осталась в Петрограде, питая какую-то надежду на благополучный исход ее ходатайства, хотя я и передал ей, что я и Распутину сообщил обо всех обстоятельствах дела ее мужа. Наконец, когда и после этого она пришла ко мне, я, видя несколько изменившийся тон ее уверенности в осуществлении ее просьбы, сказал ей положительно, что я в дальнейшем ничего для нее не могу сделать, и просил ее прекратить ее хождения ко мне. Тогда она истерически разрыдалась и, когда я ее немного успокоил, рассказала мне свою драму. Приехала она к Распутину, направленная к нему одним из знакомых мужа, взяв с собою бывшие у нее сбережения. Выдав Распутину, при неоднократных с ним переговорах по делу мужа, большую часть своих сбережений и заложив даже для жизни в Петрограде бывшие при ней драгоценные вещи, она настойчиво отклоняла всякие попытки Распутина фривольного свойства. Но он, тем не менее, ее не оставлял в покое и поддерживал все время в ней уверенность в благополучном при его поддержке исходе ее дела. После моего категорического отказа ей в дальнейших хлопотах за ее мужа, Распутин поставил ей ультиматум: или исполнить его требование, и тогда он попросит государя, и муж ее будет возвращен из ссылки, или же не показываться ему на глаза. Ни ее слезы, ни ее просьбы, по ее словам, ни упоминания ее о детях на него не подействовали, и он, пользуясь ее нервным в ту пору состоянием, несмотря на то, что в соседней комнате были посторонние, насильно овладел ею и затем уже несколько раз приезжал к ней в гостиницу, все время поддерживая в ней веру в исход дела, и взял от нее всеподданнейшее прошение. Затем Распутин сразу оборвал с ней знакомство и даже приказал ее не принимать, почему она, вспомнив о моих предупреждениях, явилась ко мне, не имея даже денег на обратный выезд. В искренности и правдивости ее рассказа я не сомневался, так как о ней имелись хорошие сведения, и сама она всем своим образом поведения и манерою держать себя не давала повода сомневаться в ее порядочности. Успокоив ее чем только мог, я ей посоветовал отправиться немедленно на родину, что она и сделала на другой день. Когда же я спросил Распутина, почему он ее не принял, то он, не вдаваясь в подробности, ответил, что она «дерзкая», и в силу этого он даже не передал государыне ее прошения на высочайшее имя. Прилегающая к столовой комната в квартире Распутина, где стояла его кровать (сам же он спал в последнее время на диване в столовой), куда никто, даже из близких, не имел права войти, пока он там находился с кем-либо, могла бы рассказать много подобных жизненных драм, в ней протекших. Наблюдение отмечало и такие слухи, когда оттуда в растрепанном виде выбегали с криками некоторые просительницы (из простолюдинок), ругаясь и отплевываясь, но их сейчас же старались успокоить и удалить из квартиры.

Письма Распутина были однотипного содержания, безграмотно написанные, без указания существа дела и фамилии посылаемого лица, с крестом выведенным им наверху, и со следующим изложением: «Милый дорогой выслушай и помоги Григорий». Такого же содержания письма он рассылал и по городу, редко когда касаясь дела. Я часто говорил с А. Н. Хвостовым о необходимости несколько разжижить атмосферу окружающих или обращающихся к Распутину лиц, вызывающих большие расходы для него и даже начал было отказывать некоторым из просительниц, но это повлекло за собой посылку их Распутиным к А. Н. Хвостову, разговоры его с ним по телефону и после двух случаев, обнаруживших скрываемую А. Н. Хвостовым близость к Распутину и его взволновавших, я снова, по его поручению, возобновил и продолжал до конца принятое вначале отношение к просительницам с письмами от Распутина, прибегнув только к высылке особым совещанием двух из них, сделавших из этого промысел и взявших на себя, не без выгоды для себя и Распутина, посреднические обязанности по разного рода делам; но эти высылки прошли с таким трудом и настолько задели подозрительность Распутина, хотя я предварительно переговорил и с А. А. Вырубовой и с ним самим, что я больше не решился прибегать к этой мере, чтобы не вооружить против нас А. А. Вырубову и Распутина.

Два указанных мною случая, раскрывшие связь Хвостова с Распутиным, произошли таким образом. Секретарь министра В. В. Граве, при свидании со мной, спросил меня, что ему делать с лицами, приезжающими к Хвостову с письмами Распутина и высказывающими свое желание видеть А. Н. Хвостова, по поручению Распутина, пославшего их к А. Н. Хвостову, как его хорошему знакомому. При этом Граве мне передал, что А. Н. Хвостов при докладе его по этому поводу разнервничался и дал понять, что он Распутина не знает. Тогда я, переговорив с Хвостовым, попросил Граве об этом никому не говорить, а таких просителей посылать ко мне и допускать к Хвостову только тех, о которых я ему скажу по телефону, но не как о посылаемых Распутиным, а как идущих от меня. В скорости после этого В. В. Граве, поднявшись из своей квартиры ко мне вечером, когда я занимался наверху, взволнованным тоном передал мне недопустимо дерзкий разговор Распутина с ним по телефону, заключавшийся в том, что Распутин потребовал к телефону Хвостова, на что Граве ответил, что министр занят срочным докладом и что по окончании он ему доложит об этой просьбе и просил дать № телефона; на это Распутин в повышенном тоне, с криком, позволил себе сказать какую-то дерзость Граве, вынудившую последнего прервать разговор и повесить трубку. Тогда я поставил Граве в курс отношений А. Н. Хвостова к Распутину и просил его этой выходке Распутина, находившегося, повидимому, в нетрезвом состоянии, не придавать значения и сказал, что я переговорю с А. Н. Хвостовым и с Распутиным и укажу последнему, чтобы он на будущее время был сдержаннее. На А. Н. Хвостова этот мой доклад произвел неприятное впечатление, и он попросил меня переговорить с В. В. Граве, зная мои отношения к последнему, чтобы Граве никому не передавал об этом. Я успокоил Хвостова в отношении Граве, и он затем в шутливом тоне извинился пред Граве. При свидании с Распутиным я и А. Н. Хвостов попросили Распутина, в сдержанных, конечно, выражениях, более спокойно говорить по телефону с секретарем А. Н. Хвостова и объяснили ему, что это только поведет к излишним разговорам, и добавили, что за телефонами наблюдают и что, поэтому, лучше всего почаще видеться. Но это на него не подействовало. В скорости, когда А. Н. Хвостов находился в комнатах жены, где было довольно много родственников-гостей, курьер Оноприенко, ничем[*] не предупрежденный, в отсутствие секретаря, отпущенного А. Н. Хвостовым с дежурства, принял настойчивый вызов А. Н. Хвостова Распутиным к телефону, причем Распутин не назвал своей фамилии, а сказал, что это просит Григорий Ефимович. Войдя затем в гостиную, Оноприенко при общем обращенном на него внимании, сказал громко А. Н. Хвостову, что его к телефону вызывает по нужному делу Григорий Ефимович. Для всех, в том числе и для жены А. Н. Хвостова, было знакомо это имя; А. Н. Хвостов вышел, переговорил с Распутиным по какой-то просьбе последнего, находившегося в нетрезвом виде, из какого-то ресторана и на другое утро попенял мне на Оноприенко, которого я ему особо рекомендовал, как честного, скромного и не распускавшего языка курьера, стоявшего в доме министра, и попросил меня установить в его доме какой-либо другой порядок телефонных передач и как-нибудь разуверить жену его, А. Н. Хвостова, относительно отсутствия близости его к Распутину. Расспросив Оноприенко, как было дело, я увидел, что со стороны Оноприенко не было умысла поставить в неловкое положение А. Н. Хвостова. Разуверив в этом А. Н. Хвостова, хотя последний с этого времени начал недоверчиво относиться к этому курьеру, а затем переговорив с секретарем министра, я установил новый порядок докладов министру, в случае вызова его к телефону или при приходе лиц, коих свидания надо зашифровывать, путем передачи особых записок министру. После этого я пошел наверх к супруге А. Н. Хвостова, как бы узнать о здоровьи ее; в разговоре, между прочим, коснувшись тяжелой служебной обстановки, в которой приходится нам работать, осложненной невозможным поведением Распутина, сказал ей, что с одобрения А. Н. Хвостова, признающего необходимым положить предел Распутину, мы начали ряд высылок лиц, при посредстве которых Распутин обделывает свои дела. Я видел, что это подействовало на нее и, спустившись в кабинет, передал А. Н. Хвостову мой разговор с его женой, давший ему, как он потом, благодаря меня, сказал, канву для дальнейших бесед не только с женою, но, как я затем узнал, и в кулуарах Государственной Думы.

Благодаря вновь восстановленному мною порядку сношений с Распутиным и его посланцами, телефонные разговоры Распутина с А. Н. Хвостовым стали реже и касались не дел, а вызовов приехать к нему куда-нибудь в ресторан, что А. Н. Хвостов всегда отклонял под разными предлогами, не обижая Распутина, и все посылаемые Распутиным просители с письмами к А. Н. Хвостову направлялись секретарем ко мне. Затем, кроме трех дам-сотрудниц, о которых я упомянул, я наладил, путем любезного приема и исполнения незначительных просьб, хорошие отношения с некоторыми из лиц, близко к Распутину стоящих, и, при их посредстве, добился того, что поездки Распутина по незнакомым ему домам значительно сократились, а в тех случаях, когда он, избегая домашней обстановки, рвался на сторону, почитательницы его приглашали его к себе, устраивая ему обеды или ужины с вызовом гармонистов, под плясовые наигрывания которых Распутин, подвыпивши, любил танцовать, и тех же его дам, пляска которых ему нравилась. Кроме того, вследствие моих соглашений с градоначальником, о чем я раньше показывал, в излюбленных Распутиным ресторанах были отводимы отдаленные, изолированные от публики кабинеты, и даже иногда и особые флигеля, куда, кроме лиц, приезжавших с Распутиным или им вызываемых, никто не допускался и где Распутин мог, не стесняясь временем, засиживаться, слушая любимые им песни цыган и их танцы, и принимать в них участие. Что же касается личной охраны Распутина, то с приездом Комиссарова, я учредил двойной контроль и проследку за Распутиным, не только филерами Глобачева, но и филерами Комиссарова, заагентурил всю домовую прислугу на Гороховой 64, поставил сторожевой пост на улице, завел для выездов Распутина особый автомобиль с филерами-шофферами, которые были обучены у ген. Секретева, а для наблюдения за выездами Распутина с кем-либо из приезжающих за ним на извозчиках завел через Комиссарова особый быстроходный выезд с филером-кучером. Затем все лица, приближавшиеся к Распутину или близкие ему, были, по моему поручению, выяснены и на каждого из них составлена справка; один экземпляр этих справок я, по просьбе А. Н. Хвостова, передавал ему. Далее была установлена сводка посещаемости Распутина с указанием дней посещения и проследка за теми из случайной публики, которые так или иначе возбуждали сомнение, и самое тщательное наблюдение и опросы в швейцарской обращающихся к Распутину лиц, хотя это и не нравилось и ему, и его близким. Кроме этого были приняты меры против газетных и театральных выступлений о Распутине, и организована самая тщательная перлюстрация всех писем, к нему поступающих, дававших иногда возможность не только обнаруживать некоторые планы или заранее знать содержание просьб его, но и раскрывать сношения с ним многих лиц, в особенности из числа духовной иерархии, о которых имелись обратного характера сведения.

Наконец, для постоянного сношения, влияния, наблюдения и организации наших конспиративных свиданий с Распутиным, я рекомендовал А. Н. Хвостову состоявшего в ту пору начальником вятского губернского жандармского управления полк. Комиссарова, о личности и о деятельности которого держится в обществе много легендарных рассказов. Чтобы понять причины, заставившие меня остановить свой выбор на полк. Комиссарове, я должен коснуться моих личных отношений к нему, в которых сказалась присущая мне черта характера привязанности и доверия к людям, с которыми меня близко сталкивала жизнь, и охлаждения к ним, когда я сам убеждался в их неискренности, переходящего иногда, в случае уязвленного самолюбия, в стремление отплаты за нанесенную мне ту или иную обиду. До перехода в департамент полиции я лично с полк. Комиссаровым знаком не был и только о его близости к бывшему министру внутренних дел П. Н. Дурново, на почве осуществления мероприятий последнего по борьбе с революционным движением 1905 года, я слышал от своего сослуживца по канцелярии виленского генерал-губернатора (при А. А. Фрезе) камер-юнкера П. П. Шкотта[*], заведовавшего в то время политическим отделом канцелярии и получившего от Комиссарова, для распространения в Вильне через бывшего тогда виленского полициймейстера, ныне генерала и сенатора Климовича и по с.-з. краю, прокламации контр-революционного характера, о чем даже был в свое время сделан запрос в 1-й Государственной Думе. Лично я познакомился с Комиссаровым в ту пору, когда он был начальником енисейского губ. жанд. управления и, при приезде по служебным делам в Петроград, явился ко мне представиться и выяснить некоторые вопросы, связанные с дополнительным денежным ассигнованием из секретных сумм департамента полиции на нужды управления. Своим содержательным докладом, внешностью и передачей некоторых своих воспоминаний из прошлого департамента полиции полк. Комиссаров возбудил мой к себе интерес. Виссарионов и полк. Ерасин[*], с которым я потом, в связи с представлением Комиссарова по смете управления, затронул вопрос о характеристике Комиссарова, предостерегли меня от излишнего к нему доверия. Тогда я, делая по тому же вопросу доклад директору департамента полиции Н. П. Зуеву, который, долгое время служа в департаменте полиции с должности делопроизводителя департамента полиции, был живой хроникой департамента и министров, при которых он состоял, товарищей министров, чинов штаба и корпуса жандармов и очень метко и образно передавал свои воспоминания и характеристики их, обратился к нему с просьбой высказать мне свой личный взгляд на Комиссарова. В ответ на это Н. П. Зуев мне подробно рассказал прошлое Комиссарова, его отношение к ген. Герасимову и разрыв с ним на почве личных семейных недоразумений, службу его в департаменте полиции, о знаменитой комнате, обитой пробкой, где печатались контр-прокламации, обнаруженные бывшим товарищем министра внутренних дел кн. Урусовым и Витте, послужившие началом борьбы Витте с Дурново, о расследовании, произведенном, по требованию Витте, директором деп. пол. Э. И. Вуичем и Рачковским, в присутствии товарища прокурора судебной палаты Камышанского, относительно деятельности Комиссарова, с целью доказать руководительную в этом деле роль П. Н. Дурново, о той стойкости, которую проявил Комиссаров при опросе его, взяв всю вину исключительно на себя, несмотря на угрозу ему со стороны С. Ю. Витте серьезным наказанием. Указывая на этот последний эпизод из жизни Комиссарова, Н. П. Зуев, признавая некоторые слабости Комиссарова, добавил, что он лично ценит в Комиссарове его преданность и чувство привязанности к людям, оказавшим ему доверие или внимание, чем Комиссаров не был избалован как со стороны штаба корпуса, так и департамента полиции, в виду чего он, Н. П. Зуев, многое прощает Комиссарову из его служебных погрешностей. В скором после этого времени Н. П. Зуев уехал в заграничный отпуск для лечения сложной формы бывшей у него на нервной почве экземы, и я, по приказанию министра внутренних дел П. А. Столыпина, вступил в управление департаментом при товарище министра внутренних дел П. Г. Курлове.

15.



[Полицейская подготовка к поездке Столыпина по России. Содействие Белецкого к продвижению Комиссарова по службе. Назначение Комиссарова к Распутину в качестве доверенного лица Белецкого и Хвостова. Конспиративная квартира для Распутина. Роль Комиссарова при Распутине.]



П. А. Столыпин и А. В. Кривошеин, желая привлечь общественное внимание к землеустроительным начинаниям правительства в области аграрной реформы, для более успешного прохождения в предстоявшую тогда зимнюю сессию Государственной Думы, изданного в порядке 87 ст. закона о землеустройстве, решили предпринять целый ряд объездов по России тех губерний, где работы по отрубному и хуторному расселению крестьян шли ускоренным темпом и затем ознакомиться на месте с постановкою в сибирском районе осуществляемого А. В. Кривошеиным в широком размере плана переселения крестьян. В виду этого по департаменту полиции мною был предпринят ряд работ справочного характера для обрисовки жизни губернии, предположенной к посещению П. А. Столыпиным, характеристики должностных и общественных деятелей и тех более важных вопросов, по которым возбуждены соответствующие ходатайства или требуется авторитетное указание министра. Вместе с тем, вследствие постоянно поступавших в департамент полиции сведений о возможности совершения террористического выступления против Столыпина, была предпринята в каждой из означенных губерний проверка неблагонадежных лиц, установка за ними наблюдения, а в некоторых, особо исключительных случаях, и временная изоляция их. Так как против широкого применения этой меры были и Столыпин и Кривошеин, то составлен был особый подбор состава опытных, переодетых в форму чиновников, курьеров, лакеев, железнодорожников и т. п., филеров, знавших затем некоторых партийных с.-р. работников. Затем, по моей инициативе, как филеры, так и сопровождавшие министра внутренних дел чины были снабжены карманными альбомами с фотографиями видных деятелей по партии социал-революционеров и, наконец, был назначен особый, под видом коменданта поезда, офицер, ротмистр Оболенский[*], на обязанности которого лежала вся охрана П. А. Столыпина, сношение по этого рода делам с местными охранными учреждениями и районами и постоянная связь со мною и департаментом полиции. Ротмистра Оболенского[*] П. А. Столыпин знал и ему доверял, ценя его спокойную и корректную выдержанность. Но случилось так, что ротмистр Оболенский[*], делая ряд подготовительных объездов, переутомился и, незадолго до дня выезда, был разбит в Москве нервным параличом, причем доктора не подавали никаких надежд на скорое его поправление. Это расстроило мои планы, так как о многих распоряжениях Оболенского и полученных им при объездах сведениях я не знал и ожидал получить их от него при возвращении его в Петроград. Кроме того необходимо было немедленно озаботиться выбором офицера, который мог бы заменить Оболенского, и в этом отношении надо было считаться не только с розыскными способностями того или другого лица, но и с личным взглядом на него П. А. Столыпина. В виду этого по департаменту полиции Виссарионовым был составлен список офицеров, в котором, если не ошибаюсь, фамилия Комиссарова не значилась, хотя я и выдвигал его, как офицера, знающего сибирский район, и как человека, на которого, по мнению Зуева, можно положиться. При моем представлении этого списка Курлову, он многих из кандидатов забраковал, к кандидатуре же полк. Комиссарова отнесся благожелательно, дал ту же аттестацию о нем, как и Н. П. Зуев, но высказал свое сомнение в том, чтобы П. А. Столыпин, в виду прошлого Комиссарова и близости его к П. Н. Дурново, мог бы согласиться на замен Оболенского[*] Комиссаровым. Тогда я предложил П. Г. Курлову не делать Комиссарова фактическим комендантом поезда, возложить номинально эту обязанность на того из штабных офицеров, состоящих при П. А. Столыпине, кого он возьмет с собой для дежурства в поезде, а Комиссарова командировать от департамента полиции для проверки и, в случае необходимости, принятия предупредительных по охране мер, свидания с агентурою по партии социал-революционеров и донесения мне о всех подробностях путешествия Столыпина. При этом я рекомендовал предложить Комиссарову и через него местным розыскным учреждениям быть все время в связи с старшим секретарем министра М. В. Яблонским, на которого П. А. Столыпин возложил все распорядительные по поездке функции, а Комиссарову вменить в обязанность стараться, по возможности, затушевать свою роль в этом путешествии министра, о чем передать и всем железнодорожным и охранным офицерам по пути маршрута. В поезде Столыпина ехать ему не предоставляется ни перед поездкой, ни во время пути, а быть передовым, а для сношений с ним при передаче ему всех поступающих ко мне агентурных, относящихся к путешествию Столыпина сведений как из России, так и от заграничной агентуры, о чем мною было отдано соответствующее распоряжение, составить особый шифр, указав Комиссарову подписываться на телеграммах ко мне вымышленною фамилиею. В случае же, если П. А. Столыпин не согласится на назначение Комиссарова, предполагалось выставить кандидатуру Мартынова (впоследствии начальника московского охранного отделения).

Когда, при моем докладе министру, нами была названа ему фамилия Комиссарова, как заместителя Оболенского[*], то П. А. Столыпин, видимо, усмотрев в этом тайное желание ген. Курлова скомпрометировать его близостью с Комиссаровым, поморщился и, смотря на меня, как на человека, поставленного в департамент по его настоянию, выразил удивление, что во всем корпусе жандармов не нашлось другого, кроме Комиссарова, офицера, понимающего розыск и пригодного для намеченной департаментом полиции цели; если это так, то лучше никого не посылать, чем давать Комиссарова. Тогда я должен был доложить П. А. Столыпину, что весь план охраны требует усиленного и внимательного наблюдения на местах и опытного сношения с агентурою, и, кроме того, лучшие розыскные офицеры находятся в местах предположенного им объезда и что, при той постановке роли Комиссарова в его путешествии, которую мы отводили этому офицеру, лично П. А. Столыпин в непосредственной близости с ним находиться не будет, а между тем, Комиссаров, оценивая эту командировку как знак личного к нему доверия, отнесется к возлагаемому на него поручению с особым вниманием. Выслушав еще раз доклад о тех рамках, в какие будет поставлен Комиссаров от департамента полиции во время этой командировки, П. А. Столыпин, хотя и неохотно, согласился на вызов Комиссарова.

Когда Комиссаров прибыл, то я ему подробно рассказал о существе даваемого ему поручения, оттенил ему степень оказываемого мною лично, вопреки общего против него направления особого отдела департамента полиции, доверия, основанного на отношении к нему Н. П. Зуева, и просил его, в силу этого, в точности исполнить все требования, касающиеся законспирирования его роли при этом служебном путешествии министра и приложить всю свою опытность в принятии предупредительных мер по охране, но, вместе с тем, иметь в виду настоятельное желание П. А. Столыпина прибегать к репрессии только в случае крайней необходимости. Затем я познакомил Комиссарова с М. В. Яблонским, от которого он получил целый ряд отдельных поручений и, по представлении ген. Курлову, Комиссаров выехал по пути намеченного маршрута. Когда затем, докладывая А. В. Кривошеину о всех принятых мною по охране мерах во время этого объезда П. А. Столыпина, я коснулся цели командирования Комиссарова, то и он, подобно П. А. Столыпину, также выразил свое удивление этому назначению почти в тех же выражениях и просил только еще раз инструктировать Комиссарова в смысле возможного избежания принятия каких-либо на местах посещения репрессивных мер, в особенности в отношении подведомственных ему лиц. В виду этого мною было предложено Комиссарову, кроме сделанных уже ему по этому вопросу указаний, в тех случаях, когда дело будет касаться, хотя бы и вольнонаемных служащих, входящих в организации А. В. Кривошеина, не принимать в отношении их никаких мер без соглашения с их непосредственным главным на местах объезда начальством, а, в случае разномыслия, доносить мне и сообразоваться затем с полученными от меня директивами.

Дело по этому путешествию П. А. Столыпина имеется в департаменте полиции в особом отделе и, насколько я припоминаю, во время обзора переселенческого сибирского района был один случай разномыслия по поводу устранения одного лица из служебного вольнонаемного персонала переселенческого управления, где потребовалось мое разрешение на осуществление этой меры, вызвавшее неудовольствие А. В. Кривошеина, требование от меня по телеграфу, для доклада П. А. Столыпину, объяснения, личное представление Комиссаровым своих данных как Столыпину, так и Кривошеину, и затем просмотр переписки департамента полиции по этому поводу П. А. Столыпиным при возвращении его в Петроград. Но в общем, П. А. Столыпин, вынужденный силою сложившихся обстоятельств несколько раз выслушивать доклад Комиссарова как по упомянутому вопросу, так и по случаю непредвиденной остановки поезда вблизи, кажется, Омска, вследствие показавшейся подозрительной неисправности железнодорожного пути, остался доволен исполнительностью Комиссарова, приказал его благодарить и согласился на перевод его в Россию — в Пермь. Это выдвинуло Комиссарова, и с этого момента он старался всегда подчеркнуть мне свое личное уверение в признательности. Затем мне пришлось оказать Комиссарову и вторую услугу, выставив его кандидатуру, при министре А. А. Макарове, в Саратов после того, когда А. А. Макаров сам лично заметил в числе публики на одном из торжественных выходов к народу императорской фамилии в Москве, во время первого приезда государя в Москву, начальника московского охранного отделения полк. Заварзина, который должен был, в силу одобренного А. А. Макаровым плана охраны, во все время пребывания государя в Москве безотлучно находиться в охранном отделении для получения сведений и отдачи соответствующих распоряжений. В виду этого Макаров приказал перевести полк. Заварзина в Одессу, а на его место назначить, согласно моему докладу, основанному на рекомендации С. Е. Виссарионова, подполк. Мартынова[*]. В этот период, за время управления Комиссаровым пермским жандармским губернским управлением, никаких особых замечаний относительно отклонения его от своих служебных обязанностей не было сделано и политическим отделом департамента полиции, а наоборот донесения Комиссарова останавливали внимание и Золотарева и мое тем, что он умел во-время подметить те местные болевые нужды населения, которые могли в случае их неудовлетворения вылиться в будущем в форму тех или других волнений, как, например, в вопросе о землеустройстве горнозаводских рабочих, где Комиссаров всецело стал на их сторону, и др. В виду этого и товарищ министра И. М. Золотарев также высказался за перевод Комиссарова в саратовское губ. жанд. управление (2 класса) с возложением на него руководительства волжским районом; хотя А. А. Макаров, под влиянием А. В. Герасимова, состоявшего в ту пору генералом для поручений, несколько колебался относительно этого перевода полк. Комиссарова, но, тем не менее, назначение Комиссарова в Саратов состоялось. Это еще более расположило ко мне полк. Комиссарова.

Смена министров и товарищей министра на первое время, пока я был в департаменте, не отразилась на Комиссарове, хотя ген. Джунковский всегда особо внимательно следил за донесениями полк. Комиссарова, но последний при мне не давал повода для серьезных замечаний по его служебным неисправностям. Затем, по уходе моем из министерства внутренних дел, Комиссаров, при своих служебных приездах в Петроград, вместе с женою всегда бывал у меня с визитом, как и у других немногих лиц, которые к нему хорошо относились, и вспоминал с благодарностью мое доброе к нему отношение. В это время я два раза, будучи в командировке по комитету вел. кн. Марии Павловны, приезжал в Саратов. Как главноуполномоченный комитета, я, в числе других, имел предписание от штаба корпуса, основанное на приказе ген. Джунковского по корпусу, дававшее мне право обращаться, в случаях служебной надобности, за содействием к жандармской полиции. Это касалось, главным образом, облегчения способов передвижений. В эти приезды мои в Саратов Комиссаров старался подчеркнуть свое внимание ко мне и к условиям моей жизни в Саратове, приглашал к себе на обеды, встречал и провожал меня. Ближайших причин перевода ген. Джунковским Комиссарова из Саратова в пяторазрядное управление в Вятку, отражавшееся в служебном, в наградном и в материальном положении Комиссарова, мне неизвестно и, судя по словам Комиссарова, заходившего ко мне после своего представления по этому поводу ген. Джунковскому, последний также ему причин не указал, заметив лишь, что в служебном отношении он ему никаких обвинений не предъявляет. Меня этот удар, постигший Комиссарова, опечалил, и я тоже думал, что, быть может, прием меня Комиссаровым в Саратове дошел до ген. Джунковского в ложном истолковании, но, тем не менее, я отговорил Комиссарова от его намерения подать в отставку, посоветовал ему подчиниться этому распоряжению ген. Джунковского и даже повлиял на жену Комиссарова, бывавшую у сестры ген. Джунковского, в том смысле, чтобы она своими просьбами не осложняла еще более сложившихся неблагоприятно для Комиссарова обстоятельств; при этом я обещал Комиссарову всячески помочь ему в случае каких-либо перемен в составе министерства внутренних дел. Точно причин перевода ген. Джунковского к понижению Комиссарова я не узнал и впоследствии, но судя по последовавшей затем смене и губернатора кн. А. А. Ширинского-Шихматова, очень хорошо относившегося к Комиссарову и собиравшего, также и через него материалы против члена государственного совета гр. Олсуфьева, члена Государственной Думы Готовицкого и председателя управы Гримма по обвинению их в симпатиях к местным немцам-колонистам, и по дошедшим, видимо, до Джунковского, в несколько преувеличенном виде, сведениям о случайном знакомстве в одно время супруги Комиссарова с Распутиным, которое она потом, по моему совету и воздействию мужа, прекратила, — думаю, что таких причин, в связи с прошлым Комиссарова, было несколько. Перевод этот для Комиссарова, помимо удара по самолюбию, был тяжел еще и потому, что совершенно расстраивал его и без того осложненную болезнью жены семейную жизнь, так как его супруга, кроме общего расстройства нервной системы, страдала легочным заболеванием и должна была через некоторое время, по настойчивому требованию врачей, уехать из Вятки.

В таком положении полк. Комиссаров оставался до моего назначения на должность товарища министра внутренних дел, оживившего и его, и жену в надеждах на лучшее служебное устройство. Узнав о моем назначении, жена Комиссарова мечтала о переводе мужа начальником петроградского охранного отделения, в чем я в скорости должен был ее разочаровать, оставшись вполне удовлетворенным деятельностью полк. Глобачева, но я обещал и полк. Комиссарову, и его жене в первую же очередь намеченных мною перемещений по корпусу, по объезде Виссарионовым с ревизионною целью ряда управлений, предоставить Комиссарову лучшее управление, имея в виду московское губ. жандармское управление, так как деятельностью ген. Померанцева был недоволен губернатор гр. Муравьев, и, кроме того, сам ген. Померанцев, по дошедшим до меня сведениям, собирался выйти в отставку, выслужив полный пенсионный и эмеритурный срок. Затем, когда силою сложившихся обстоятельств, о которых я ранее показывал, явилась необходимость в устройстве особой квартиры для законспирированных свиданий с Распутиным, в установлении более широкого наблюдения за выездами его, сношениями его и посещающими его лицами, для непрерывной ежедневной связи с ним, ближайшего ознакомления с чертами его характера, условиями внутренней жизни его, влияниями на него тех или других близких к нему лиц, удерживавшими его от каких-либо поступков, могущих скомпрометировать его высоких покровителей и постоянного, если можно так выразиться, натаскивания его в духе наших пожеланий, то я не мог не отдать себе отчета в том, насколько сложным и разнообразным требованиям должно удовлетворить то лицо, на которое можно возложить подобного рода обязанности. Кроме того, считаясь с одиозностью личности Распутина и необходимостью ввести такое лицо в курс многих, державшихся в тайне, намеченных А. Н. Хвостовым целей, я понимал, что такое поручение можно возложить на человека, не только опытного в розыскном деле, знающего жизнь и людей и способного ориентироваться в любой обстановке, но преданного и верного, который, только в силу личного чувства привязанности или признательности, мог бы сознательно пойти навстречу исполнения наших пожеланий, требующих от него видимости открытого сближения с Распутиным и установления с ним самых благожелательных отношений.

Перебирая в памяти лица[*] для этой роли, я невольно остановился на полк. Комиссарове, как на человеке, искренно ко мне расположенном, которому я могу, вследствие этого, вполне довериться, откровенно посвятить в наши отношения к Распутину и А. А. Вырубовой и наши планы и попросить его личной для меня услуги в осуществлении намеченного нами плана установления отвечающих нашим пожеланиям взаимоотношений с Распутиным. Когда я об этом передал А. Н. Хвостову, то он с особым удовольствием согласился на вызов Комиссарова, с большим интересом выслушал данную мною характеристику Комиссарова и просил меня немедленно ему представить Комиссарова по его приезде и постараться всячески его уговорить принять упомянутое выше поручение, устроив его и в материальном, и служебном отношениях таким образом, чтобы это могло на первое время вполне удовлетворить его, обещая ему в будущем дальнейшее служебное поощрение. После этого я срочною телеграммою вызвал Комиссарова и, по его явке ко мне вечером на квартиру, откровенно посвятил его и в свои отношения к Хвостову, и в наш план, и, предупредив по телефону А. Н. Хвостова, поехал к нему вместе с Комиссаровым. Комиссаров до того времени лично с А. Н. Хвостовым знаком не был.

Когда я представил А. Н. Хвостову Комиссарова, и за поданным нам чаем завязался разговор о прошлой деятельности Комиссарова, связанный[*] с временем его близости к Плеве и Дурново, о политической программе последних, о способах борьбы их с бывшими при них революционными течениями в стране и о их личной жизни и особенностях их характера, то я увидел, насколько быстро полк. Комиссаров как своею внешностью, так и затронутою в умело передаваемом изложении темою, оживившей Хвостова, произвел на него особое впечатление. При этом меня поразила происходившая, по мере разговора и обнаруживавшегося интереса А. Н. Хвостова к Комиссарову, перемена тона отношений последнего к А. Н. Хвостову, далеко перешедшая грань принятой вначале Комиссаровым почтительности, чего я до сих пор не замечал в отношениях к себе со стороны Комиссарова. Боясь, чтобы это не обратило на себя внимания А. Н. Хвостова, я постарался сократить и без того далеко затянувшееся первое представление Комиссарова А. Н. Хвостову.

Когда, распрощавшись с Хвостовым, мы вышли и сели в автомобиль, то я, в тоне упрека, высказал Комиссарову свое по этому поводу опасение; на это мне Комиссаров ответил, что я неправильно себе представляю и обрисовываю личность и мотивы побуждений А. Н. Хвостова как министра вообще и в отношении Распутина в особенности, в которых он, Комиссаров, лично не видит никаких государственных или идейных соображений, а только преследование А. Н. Хвостовым личных своих интересов. Это впечатление, по словам Комиссарова, он вынес непосредственно из всей обстановки приема его А. Н. Хвостовым, из его отношений к темам разговора, которому он, Комиссаров, нащупывая А. Н. Хвостова, старался придать особый отпечаток, заставивший его в тех же видах переменить и тон его поведения к Хвостову. К этому Комиссаров добавил, что, зная близко и представляясь многим министрам внутренних дел, он, Комиссаров, в А. Н. Хвостове не мог почувствовать министра внутренних дел.

Этот взгляд Комиссарова на А. Н. Хвостова меня как бы обидел за А. Н. Хвостова, и я дал это понять Комиссарову; но последний, обещая в будущем не выходить из рамок вполне корректного отношения к А. Н. Хвостову, заявил мне, что он только для меня, но не для А. Н. Хвостова, о котором он навряд ли и в будущем переменит свое мнение, возьмет, как ему ни тяжело, предлагаемое ему поручение, но ставит мне одно условие разрешить ему, при всех случаях общения с Распутиным, быть не в офицерской форме, которую он не желает ронять, а в штатском платье.

Обсуждая далее вопрос о таком его официальном устройстве, которое дало бы ему возможность всецело отдаться исполнению поставленных ему задач, я за назначением полк. Домбровского, согласно настоятельной просьбе наказного атамана войска Донского ген. Покотило обратно на должность начальника донского областного жандармского управления, воспользовался открывшейся свободной вакансией начальника второклассного жандармского управления и назначил на нее полк. Комиссарова и, прикомандировав его, как эвакуированного офицера, к департаменту полиции, определил его в свое распоряжение. Затем я прилично обставил полк. Комиссарова с материальной стороны, разрешил ему вытребовать находившийся в пользовании помощника варшавского генерал-губернатора по полицейской части ген. Клыкова автомобиль с шоффером для служебных разъездов, позволив ген. Клыкову из остаточных сумм по его управлению купить себе новый автомобиль; поручил Комиссарову немедленно избрать[*] соответствующий штат опытных, испытанных и преданных филеров, организовать параллельное наблюдение за Распутиным, вменив филерам в обязанность постараться заручиться расположением к себе Распутина, чего они впоследствии вполне достигли, и позаботиться приисканием вполне удобной, подходящей для конспиративных свиданий с Распутиным квартиры. Полковнику же Глобачеву, не открывая ему вполне всей роли Комиссарова при Распутине, поручил не мешать Комиссарову в его действиях собирать, в случае тех или других обращений Комиссарова, справки об интересующих Комиссарова лицах, поставив его в курс всех имеющих[*] у него, Глобачева, о Распутине и близких к нему лицах сведений, не устанавливать проследок в случаях выездов Распутина с Комиссаровым, не заносить посещений Комиссаровым квартиры Распутина в сводку своих филерных наблюдений и не интересоваться квартирами, нанятыми Комиссаровым, и нашими выездами с Хвостовым в случае моих о том требований. Затем, когда Комиссаров, после сдачи должности в Вятке, прибыл в Петроград, я сумел его личностью и преданностью интересам трона заинтересовать А. А. Вырубову и Распутина, рассказав им о роли Комиссарова при Дурново и оттенив в специальной окраске, отношение к нему ген. Джунковского, в чем меня поддержал и А. Н. Хвостов. Затем, когда вопрос зашел о жене Комиссарова, отошедшей от Распутина и тем давшей А. А. Вырубовой и Распутину повод быть ею недовольными и даже упрекать ее в излишнем любопытстве к письмам, которые писал Распутин, то я указал им на ее болезненность и нервность и этим их успокоил.

После этого я сказал Распутину, что, исполняя его желание и веря в его проницательное знание людей, мы сами отходим постепенно от кн. Андроникова, и что теперь те же 1.500 рублей, которые на его жизненные нужды передавал ему от нас кн. Андроников, будет ему передавать, помимо мною даваемых ему на ежемесячные благотворительные нужды, Комиссаров, которому он может, при ежедневной его к нему явке, передавать прошения, какие-либо интересующие нас новости и свои пожелания. Затем я указал Распутину, что Комиссарову он может вполне доверяться и что для дальнейших наших свиданий с ним, Распутиным, мы найдем специальную квартиру, где можем, никем не стесняемые говорить с ним вполне откровенно. Квартира была нанята Комиссаровым в районе, вполне удовлетворявшем требованиям, предъявленным к ней А. Н. Хвостовым, в переулке, выходящем на Фонтанку, в первом этаже, причем пришлось, при переуступке Комиссарову контракта, купить находившуюся в ней рыночного производства мебель, так как иначе хозяйка этого помещения, специально тем промыслом занимавшаяся и имевшая несколько подобных квартир, ее не передавала. Квартиру Комиссаров соответствующим образом обставил, приспособив ее для вполне приличного жилого помещения, оборудовал столовую, снабдив ее всем необходимым в том числе и вином, для устройства обедов и ужинов Распутина и поселил в ней преданного женатого филера, под видом лакея, соответствующим образом экипировав его. Комиссаров сразу произвел на Распутина хорошее впечатление, быстро ориентировался в окружающей Распутина жизни, сумел установить с ним дружеские отношения и войти в курс интересов и привычек Распутина. Утром обычно, до прихода посетителей, Комиссаров являлся на квартиру к Распутину и, пока тот был в трезвом и приличном виде, узнавал от него новости, наводя его на интересующие нас темы, проводил, путем обсуждения с Распутиным, наши пожелания, придавая им необходимую окраску, подчеркивал нашу доброжелательность к нему, Распутину, нашу преданность А. А. Вырубовой и интересам императрицы и государя, удерживал Распутина, путем благожелательных советов, от его поездок в незнакомые дома и от употребления вина в незнакомом обществе, чем заслужил расположение ближних родственников и семьи Распутина, и скоро стал своим человеком в доме Распутина, где его называли с уважением «Михаил Степанович» или «наш полковник». Затем, когда начинались приемы и прошения, преимущественно с ходатайством о праве жительства в столицах, которые ему передавал Распутин для представления нам на предмет их удовлетворения, он брал их от Распутина, ехал ко мне, со мною к А. Н. Хвостову и докладывал подробно обо всем, что касалось Распутина и о том, как они, по шутливому замечанию Комиссарова, решают с Распутиным государственные вопросы и обсуждают необходимые перемены в составе кабинета.

16.



[Роль близких к Распутину лиц и внутренняя борьба между ними. Добровольский. Симанович. Знакомство Белецкого с Симановичем. Эпизоды из жизни Распутина. Разговоры Распутина по телефону с Царским Селом. «Тезоименитство» Распутина. Обеды и встречи Белецкого и А. Н. Хвостова с Распутиным на конспиративной квартире. Поклонница Распутина Акулина. Устройство Хвостовым своих служебных дел.]



За этот период времени, благодаря Комиссарову и всестороннему агентурному освещению обихода жизни Распутина, удалось с точностью установить роль близких к Распутину лиц, из которых, как я уже указывал, только немногие относились к нему с сердечною привязанностью, остальные же, уверяя его в своей преданности, проводили через него крупные дела, действуя секретно друг от друга и следя один за другим, чтобы поддерживать в Распутине постоянное чувство подозрительности в обмане его при расчетах с ним тех, чье влияние или значение при Распутине усиливалось; при этом выяснилось, что и сам Распутин даже самых близких ему лиц никогда не посвящал во всех подробностях в свои денежные дела, но зорко следил за охраною своих материальных интересов, производил подробный сыск о тех, кого он подозревал в обмане его, при посредстве их конкурентов и затем, не сдерживаясь, публично их разоблачал, не стесняясь формой выражений, лишал их доверия, и если последним впоследствии и удавалась проникнуть к нему, то все-таки никогда былой близости к Распутину они не могли уже восстановить.

В мое время эти черты характера Распутина особенно резко выяснились в отношении его к Добровольскому — инспектору народных училищ петроградского округа. Как Добровольский, так в особенности его жена были старые знакомые Распутина, пользовавшиеся особым его к ним расположением и доверием. Сам Добровольский, с которым я познакомился более близко через семью Алексеевых[*], всегда старался при больших собраниях у Распутина быть в тени, был по натуре своей очень конспиративен и, изучив многие слабые стороны Распутина, умело влиял на него. Распутин ему доверял многие деловые свои сношения, а затем и сам Добровольский поставлял ему деловую клиентуру, держа всегда это от других в большом секрете, что в нем особо ценил Распутин; заведывал корреспонденциею Распутина, был посвящаем им во многие подробности относительно влияния Распутина на высокие сферы и вел особо приходо-расходную книгу, куда записывал все свои денежные расчеты с Распутиным по проводимым им с Распутиным делам. К Добровольскому относилась с особой благожелательностью и А. А. Вырубова. Такая близость Добровольского к Распутину, а главное, его умение во-время нанести удар тому либо другому из своих конкурентов, возбудив к нему подозрительность Распутина или раскрыв недобросовестность расчетов его с Распутиным, заставили окружающих Распутина лиц считаться с Добровольским и приглашать его к участию в прибылях при проведении ими через Распутина денежных дел.

Это многих задевало, и поэтому они, усыпляя бдительность Добровольского, повели один за другим против него незаметную глухую борьбу, пользуясь каждым удобным случаем, чтобы подорвать влияние на Распутина четы Добровольских, постепенно возбуждая к последним чувство подозрительности Распутина. Когда почва была достаточно подготовлена, то решительный удар нанес Добровольскому Симанович, на правах давнишнего знакомства с Распутиным, еще с Киева, когда Симанович имел там недалеко от магазина Маршака свою небольшую ювелирную лавку, вошедший мало-по-малу в доверие к Распутину и сумевший в свою очередь найти повод к разоблачению Добровольского. Это вызвало, после бурного объяснения Распутина с Добровольским, охлаждение к нему Распутина и хотя не повлекло за собою полного разрыва и чета Добровольских, через некоторый промежуток времени, снова появилась на квартире Распутина, но никакой роли у Распутина Добровольские до самой смерти последнего уже не играли. Что же касается Симановича, то его положение при Распутине с каждым днем закреплялось.

Вначале, когда Комиссаров, ознакомившись с деятельностью Симановича по небескорыстному для себя устройству Распутину многих прибыльных дел, доложил нам о зарождавшейся близости Симановича к Распутину и из представленной, по нашему требованию, полк. Глобачевым справки, в копии мною переданной А. Н. Хвостову, выяснилось, что Симанович состоит на учете сыскной полиции как клубный игрок и ростовщик, помещающий свой капитал, в 200 тыс. руб., путем отдачи под большие проценты золотой кутящей петроградской молодежи, то мы, желая парализовать дурное влияние Симановича на Распутина, доложили имеющиеся у нас о Симановиче сведения А. А. Вырубовой и предупредили Распутина, но это не повлекло за собою разрыва отношений между Симановичем и Распутиным, несмотря на постоянные предупреждения последнего Комиссаровым относительно Симановича, а, наоборот, с этого времени началось еще большее сближение Распутина с Симановичем. В виду этого А. Н. Хвостов в последнее время предложил мне возбудить через особое совещание вопрос о высылке Симановича. Но я от этого воздержался, так как и от Мануйлова, и от некоторых близких к Распутину дам, мнению которых я доверял, я узнал, что Симанович хотя и пользуется Распутиным для проведения многих дел, но что он относится к Распутину и его семье хорошо, старается воздержать Распутина от публичных выступлений, ревниво охраняет его от подозрительных знакомств, старается, не жалея своих денег, затушевать подозрительные или увеселительные поездки Распутина и вошел к нему в большое доверие. В виду этого я, не будучи в ту пору знаком с Симановичем, воздержался от высылки его, а ограничился только собиранием о нем дальнейших сведений.

Затем впоследствии, когда я ушел, и А. Н. Хвостов, в связи с делом Ржевского, арестовал Симановича, производя у Добровольского и у него обыск, я из той нервности и настойчивости, которую проявил Распутин, доведя до сведения императрицы мотивы и отсутствие причин к этому аресту, благодаря чему Распутин добился освобождения из-под ареста Симановича, а затем и отмены произведенной, по давлению Штюрмера, начальником петроградского военного округа высылки Симановича, кажется, в Псков, понял, какое значение имел для Распутина Симанович.

В этот же период времени Мануйлов передал мне о желании Симановича со мною познакомиться. Это знакомство я поддерживал до последнего времени, часто встречался с ним в тех домах, куда Распутин приезжал в сопровождении Симановича, при посещениях квартиры Распутина и даже раз, уступая настойчивому приглашению Симановича, был, но не надолго, на обеде у Симановича, данном им для Распутина. Симанович, в общем, был со мною откровенен, многое мне рассказывал из тайных предположений Распутина о служебных переменах, познакомил меня в подробностях с ходом дела Ржевского, помогал мне восстановить хорошие отношения с Распутиным, так как он, не зная лично меня и моих отношений с Ржевским, считал себя как бы косвенным виновником моего ухода, обвиняя меня вначале в соучастии с А. Н. Хвостовым в деле подготовления покушения на жизнь Распутина, давал мне правильную оценку отношений Распутина к тем или другим окружавшим Распутина лицам или к высшим чинам правительства, прибегавшим к содействию Распутина, способствовал мне убедиться в неискренности Мануйлова, посвятил меня в свои планы проведения через Распутина на пост министра юстиции Н. А. Добровольского, своего старого знакомого, с которым он поближе познакомил Распутина и тем дал возможность мне об этом предупредить А. А. Макарова, держал меня в курсе данных о смерти Распутина, со мною после этого ездил в ближайшие дни к А. А. Вырубовой с докладом имевшихся у него по этому поводу сведений и рассказывал мне о Протопопове и Курлове в первый период сближения их с ним при жизни Распутина.

Присмотревшись к Симановичу лично, я увидел в нем много хороших черт характера; он был отличный семьянин, дал детям хорошее образование и воспитание, умел себя держать с достоинством в присутствии А. А. Вырубовой, был большим националистом и оказывал бедным своим соплеменникам, при поддержке Распутина, бескорыстную помощь в деле оставления их на жительстве в столицах, старался через Распутина воздействовать в высоких сферах на изменение правительством политики — в еврейском вопросе, чем отчасти и объясняется благожелательное отношение государя к поднятому Протопоповым, но под влиянием некоторых других побуждений, вопросу о расширении прав евреев. Когда же умер Распутин и его семья — две несовершеннолетних девушки — были забыты всеми близкими к Распутину лицами и доброжелателями его, Симанович, его жена и дети старались заменить им родных, не оставляя их, взяли на себя на первое время все расходы по содержанию семьи Распутина и до их отъезда, после похорон Распутина, на родину и впоследствии, устроили к их обратному возвращению новую, на другом месте, квартиру, омеблировав ее на деньги, отпущенные А. А. Вырубовой. По возвращении же семьи Распутина, когда старые знакомые Распутина узнали о материнском отношении А. А. Вырубовой к детям Распутина, а также и о том, что она, в память последнего, старается помочь тем, кого ценил Распутин, и начали посещать семью покойного, то они, желая отдалить Симановича, постарались возбудить подозрительность к Симановичу старшей дочери Распутина, брак которой с офицером грузином Папхадзе, к которому она относилась благожелательно, расстроил Симанович еще при жизни Распутина, и обвинили Симановича в неудачном выборе новой квартиры и дорогой, якобы, покупке мебели. Затем Протопопову и Курлову также начали не нравиться близость Симановича к семье Распутина и поездки его к А. А. Вырубовой.

В виду всего этого Симанович и его семья признали за лучшее для себя, в своих интересах, постепенно отойти от всего этого, что было у них раньше связано с их отношением к Распутину. В последнюю мою поездку к А. А. Вырубовой по поводу, главным образом, назначения Добровольского на пост министра юстиции, я, интересуясь материальным положением семьи Распутина, чем был в ту пору озабочен Протопопов, желая этим доставить удовольствие императрице и Вырубовой, спросил у Симановича, сколько мог Распутин, помимо хорошо поставленного в с. Покровском хозяйства, оставить семье денег и ценных вещей. На это мне Симанович, по секрету, ответил, что средства семье покойный оставил очень хорошие и то, что он, Симанович, только знает, доходит, как я припоминаю слова Симановича, до 300 тысяч рублей.

Из наблюдений Комиссарова, нам передаваемых и обрисовывавших лично мне значение Распутина и обстановку его жизни, мне припоминаются два следующих его рассказа. Раз ему пришлось быть свидетелем разговора Распутина с великой княжной Татьяной Николаевной и наследником. Великая княжна сообщила Распутину, что у наследника цесаревича головная боль, и передала телефонную трубку наследнику, который, видимо, то же самое подтвердил Распутину и просил его приехать. Тогда Распутин ласковым тоном начал ему рассказывать какую-то сибирскую сказку, а по окончании, сказав, что он приедет на другой день, настойчиво начал убеждать наследника пойти и лечь в постель, уверив, что после этого у него пройдет головная боль. Обычно все разговоры Распутина с Царским Селом, в особенности с А. А. Вырубовой, которая с ним говорила по телефону ежедневно, происходили около 10 ч. утра, и поэтому Распутин, где бы он ни был и как бы ни провел бурно ночь, всегда к этому времени возвращался домой, ожидая с нетерпением звонка из Царского Села; в зависимости от этих переговоров находилось и его настроение. Поэтому и свидания с ним Комиссарова, помимо отмеченных мною ранее причин, тоже приурочивались к утренним часам; таким образом, мы имели возможность получать некоторые сведения, нас интересующие, из первоисточника или передавать через Комиссарова Распутину к этому времени то, о чем мы признавали нужным осведомить Вырубову, для дальнейшего ее доклада во дворце. Второй рассказ Комиссарова касался описания празднования Распутиным дня своего ангела — 10 января. Так как об этом тезоименитстве Распутина мы узнали заранее, то, с ведома А. Н. Хвостова, я отпустил в распоряжение Комиссарова особую сумму из секретного фонда на покупку ценных подарков не только самому Распутину и его двух дочерям,[*] но и съехавшимся к этому дню жене Распутина и его старшему сыну. Куплены были, если не ошибаюсь, обеденное серебро, брошь для жены, золотые с цепочкой часы для сына и золотые браслеты для дочерей. Вещи эти Комиссаровым были показаны нам и нами одобрены. Затем, желая знать всю обстановку этого дня, нами было поручено филерам Комиссарова как-нибудь найти способ на этот день проникнуть в квартиру Распутина, так как в этот приезд, как я уже отметил, Распутин никого из филеров в свою квартиру не впускал. В особенности нас интересовал завтрак в присутствии А. А. Вырубовой и вечер в интимной обстановке ближайших знакомых Распутина. Филеры Комиссарова сумели уже к этому времени войти в доверие к Распутину; они сопровождали его в церковь и в баню, и он охотно вступал с ними в разговоры, ценя обнаруживаемую ими преданность и удовольствие быть в его обществе. Поэтому, сопровождая Распутина в церковь в этот день, филеры предложили Распутину свои услуги помогать девочке, племяннице Распутина, в передней при раздевании посетителей и просили Распутина доставить им особое удовольствие посмотреть, как в хороших домах веселятся господа, так как они этого ни разу не видели. Распутин был в хорошем настроении духа как благодаря полученным от нас ценным подаркам, лично врученным ему и членам семьи Комиссаровым, так и поздравлению по телефону А. А. Вырубовой, обещавшей обязательно быть у него к завтраку, и полученной им телеграммы от высочайших особ; поэтому Распутин разрешил филерам быть в этот день у него в квартире и дал им, швейцару и домовым сторожам праздничные. По возвращении Распутина из церкви, к нему начал собираться избранный им круг знакомых с ценными подношениями; один из рестораторов приготовил уже на свой счет обеденный стол с именинным пирогом. По приезде А. А. Вырубовой, начался завтрак, проходивший до отъезда А. А. Вырубовой сдержанно, причем Мудролюбов сказал большую, в патетическом тоне, речь, подчеркнул государственное значение Распутина как простого человека, доводящего к подножию трона болевые народные нужды. Затем, после отъезда А. А. Вырубовой, в течение целого дня был непрерывный поток посетителей, приносивших подарки Распутину, и целый дождь ценных подношений, присланных Распутину при карточках и письмах от разных лиц, так или иначе связанных с Распутиным. Чего только ему ни понаносили — здесь была масса серебряных и золотых ценных вещей, ковры, целые гарнитуры мебели, картины, деньги и т. п. Все эти вещи жена и сын затем отвезли в Покровское. Затем из разных мест России было прислано Распутину много поздравительных телеграмм. Распутин сиял от благожеланного удовольствия, с каждым приходившим к нему пил и, наконец, к вечеру свалился, и его уложили в постель. Немного протрезвившись сном, он с приходом вечером более интимного кружка лиц, преимущественно дам, начал снова пить и требовать того же от дам, так что он их всех почти споил; наконец, самый разгар веселья начался с приездом цыган, прибывших его поздравлять с днем ангела. Все, кроме цыган, перепились; более благоразумные дамы поспешили уехать; те же, которые остались, были охвачены вместе с Распутиным, дошедшим и в пляске, и в опьянении до полного безумия, такой разнузданностью, что хор цыган поспешил уехать, а оставшиеся посетители в большинстве заночевали у Распутина. На другой день мужья двух дам, оставшихся на ночь в квартире Распутина, ворвались к нему с обнаженным оружием в квартиру, и филерам стоило большого труда, заранее предупредив Распутина и этих дам и тем дав им возможность скрыться из квартиры по черному ходу, успокоить мужей, проведя их по всей квартире и давши уверение, что их жен на вечере не было, а затем проследить за ними и выяснить их. По словам Комиссарова, филеры не могли, докладывая ему, без омерзения вспомнить виденные ими сцены в этот вечер. Только что описанный мною случай с мужьями запугал Распутина, и он несколько времени после этого как бы затих, был послушен, избегал выездов, боязливо прислушивался к звонкам и был благодарен нам за улажение этой истории, обещая больше у себя на квартире замужних женщин на ночь не оставлять, и просил об этом никому, даже А. А. Вырубовой, не говорить, что мы и исполнили. Но затем, в скорости убедившись, что эта история заглохла, Распутин начал снова вести свой прежний образ жизни, но только был сравнительно осторожен в своих отношениях к замужним женщинам.

Что касается наших свиданий с Распутиным, то они, после устройства нами особой квартиры, о которой я показывал, происходили регулярно, по мере необходимости нашего личного с ним разговора или когда Комиссаров, видя какой-либо знак колебаний Распутина в отношении к нам или его неудовольствие на нас за неисполнение какой-либо интересующей Распутина просьбы его, убеждал нас в необходимости личных переговоров наших с Распутиным. В таких случаях заготовлялись закуски и обед из любимых Распутиным блюд и вин; мы приезжали немного ранее назначенного часа на квартиру, куда Комиссаров на своем автомобиле затем привозил Распутина, и за обедом и поданным после этого чаем, так как Распутин кофе не пил, шел разговор с Распутиным по поводу всего того, в чем мы находили нужной соответствующую поддержку Распутина. В свою очередь, Распутин передавал нам содержание своих бесед с высочайшими особами и с А. А. Вырубовой и всякий раз обращался с какой-либо просьбой или прошением, его особо интересующим, причем всегда старался подчеркнуть свою незаинтересованность в этом деле, а лишь одну бескорыстность доброго его желания оказать поддержку просителю.

При этом иногда выходила небольшая неловкость, так как Распутин, плохо разбираясь в прошениях, передавал нам не то прошение, которое ему было нужно, и когда А. Н. Хвостов или я, ознакомившись с содержанием переданной им памятной записки или прошения, указывали ему, что здесь речь идет о получении какой-либо концессии или наряда, не относящихся к сфере нашего ведения, то Распутин вынимал из кармана другое прошение. При нем всегда было несколько таких прошений, которые он и передавал лично тем или другим ему нужным должностным лицам, своим хорошим знакомым. На первых лично нами устраиваемых обедах Распутин, пока не освоился с нами, старался не выходить из рамок сдержанности в употреблении вина и деловых разговоров и вначале даже пытался вести с нами разговоры в духе своих размышлений; но затем Комиссаров, установивший с ним сразу дружеский разговор на «ты», — мы говорили Распутину «вы», а он вначале «вы», а затем, ближе познакомившись, говорил «ты», как и всем тем иерархам, министрам и лицам, которых он считал своими близкими знакомыми, — отучил его от этого; налив ему рюмку вина, Комиссаров сказал: «брось, Григорий, эту божественность; лучше выпей и давай говорить попросту». Это даже понравилось Распутину, и с того времени Распутин совершенно не стеснялся нас и, приходя в хорошее настроение, приглашал нас впоследствии поехать с ним к цыганам, что мы всегда под тем или другим предлогом отклоняли.

Из числа просьб Распутин передал одну просьбу личного свойства, в исполнении которой он был особо заинтересован, и даже несколько обиделся на А. Н. Хвостова, не сумевшего ее исполнить. Это было его ходатайство за очень близкую к нему землячку, жившую у него в петроградской квартире, устроенную им сестрою милосердия в поезде императрицы — Акилину (фамилии ее не помню), жену нотариуса в Тобольской губернии[*], мужа которой он настойчиво просил перевести нотариусом в столицу или в какой-либо большой торговый город. Эта сестра милосердия была исключительно предана интересам Распутина, знала многое из прошлой и настоящей его жизни, умела хранить его секреты, в манерах отношения своего к Распутину подражала во всем А. А. Вырубовой, целовала его руки, не притрагивалась к пище, пока Распутин руками своими ей не положит чего-нибудь на тарелку, была близка к А. А. Вырубовой, а впоследствии делала ей и, если не ошибаюсь, императрице, массаж и имела на Распутина сильное влияние, до самой смерти последнего. После этого она как-то понемногу отошла от семьи Распутина, и к ней А. А. Вырубова несколько охладела. А. Н. Хвостов пытался было возложить на меня исполнение и этой просьбы, как это он имел обыкновение делать со всеми просьбами Распутина, в особенности в его присутствии. Но я, зная положение этой сестры милосердия при Распутине и отношение к ней Распутина, тут же отказался, сказав А. Н. Хвостову, что ему, как родственнику министра юстиции, гораздо лучше провести это дело у дядюшки, путем непосредственного обращения к последнему.

Распутин схватился за эту мысль и вручил А. Н. Хвостову справку о муже своей приятельницы и при каждом свидании напоминал ему об исполнении этой просьбы; затем по этому поводу с А. Н. Хвостовым говорила А. А. Вырубова. Поэтому А. Н. Хвостову пришлось лично самому проводить это дело, потребовавшее даже вследствии настойчивых просьб Распутина и первоначального отказа дядюшки А. Н. Хвостову, прибегнуть к письму императрицы к министру юстиции А. А. Хвостову, личному обращению Распутина к своим знакомым — товарищу министра юстиции Веревкину и А. В. Малама, и только после этого муж этой дамы получил место в Одессе, незадолго до своей смерти. При наших свиданиях с Распутиным, в тех случаях, когда дела касались личных интересов А. Н. Хвостова, как, напр., в вопросе о скорейшем утверждении его в должности министра, в проведении пожалования А. Н. Хвостову к 6 декабря, по примеру Н. А. Маклакова, минуя 3 награды, сразу ордена св. Анны I степени или поддержания в дальнейшем после этого кандидатуры А. Н. Хвостова на пост председателя совета министров и в проведении на пасхе или к маю награждения Хвостова сразу шталмейстером (что давало чин тайного советника), А. Н. Хвостов выходил в соседнюю комнату, под видом желания отдыха, и тогда я о таких делах говорил лично с Распутиным, наедине или в присутствии Комиссарова, давая ему, для памяти, справку, а затем Распутин ездил сам, без А. Н. Хвостова, к А. А. Вырубовой и соответствующим образом об этом говорил с ней, не забывая в нужных случаях заручиться поддержкою и Воейкова.

Хотя Распутин несколько раз порывался сам лично отвезти Комиссарова на квартиру к Вырубовой, но Комиссаров к А. А. Вырубовой, по моему совету, не ездил, так как явление Комиссарова в Царском Селе у Вырубовой, бесспорно, остановило бы на себе внимание Спиридовича, а затем Воейкова и могло бы только повредить Комиссарову в глазах Вырубовой и тем поставить нас в дальнейшее затруднительное положение; если я не ошибаюсь, Комиссаров, кажется, один только раз и видел А. А. Вырубову в квартире Распутина.

17.



[Сложение Белецким на Комиссарова большей части тягот по обслуживанию Распутина. Деловой день Белецкого. Укрепление положения Хвостова и замысел его о «ликвидации» Распутина. Отношение к этому Белецкого и Комиссарова. Давление со стороны Воейкова и правых. Неудавшаяся попытка избить Распутина. Обсуждение Хвостовым и Комиссаровым плана убийства Распутина. Поездка Белецкого в ставку. План отравления Распутина. Охлаждение Распутина к Хвостову и к идее об его кандидатуре в премьер-министры. Яблонский. Интриги его против Белецкого. Интриги Манасевича-Мануйлова.]



Благодаря Комиссарову, взявшему на себя большую часть лежавшей на мне до его приезда тяготы личных моих сношений с Распутиным, и внесенному порядку в наши отношения к Распутину, мне удалось кое-как наладить свою жизнь. Личной жизни я в то время не знал. Утром с 9 часов ко мне являлись те лица, которым я назначал прием на квартире, в силу тех или других причин, затем, несмотря на мои просьбы к Распутину, его просительницы все-таки являлись ко мне на квартиру с его письмами, но так как в это время жена моя еще не выходила из своей комнаты, то я и с этим мирился и принимал их всех в очередь; потом приезжал Комиссаров, и я с ним ехал к Хвостову, а после этого к себе на Морскую, где уже ждали меня пришедшие с докладом чины и просители. Так проходили дни за днями; по большей части я даже не обедал дома, а если и заезжал, то сейчас же снова отправлялся вечером к Хвостову, от него к себе на Морскую, где только и мог вечером заниматься, просиживая иногда со своим секретарем Н. Н. Михайловым за бумагами до 3–5 час. утра, делая небольшой отдых во время ужина. Личные доклады по департаменту полиции не имели уже той планомерности, как во время моего директорства; я часто задерживал докладчиков, а затем принимал только доклад по срочным делам; просил представлять мне в письменной форме доклады. Только для политического отдела, в виду особенности этого отдела и последовавших при мне перемен в личном составе руководителей его, я урывал, с перерывами от приема посетителей, время, чтобы выслушать весь доклад. Те редкие вечера, которые я проводил в кругу семьи, были для меня счастливыми праздничными днями, и жена, догадывавшаяся о многом, что меня мучило, не раз просила меня отказаться от должности, но жизнь эта меня уже захлестнула; кроме того, даже при желании моем, трудно было бы найти такой повод, которому могли бы поверить и А. Н. Хвостов, и А. А. Вырубова с тем, чтобы это не отразилось на моей службе.

Перехожу далее. Итак, под влиянием всех изложенных выше мер, отношения наши вполне установились со всеми необходимыми мне и А. Н. Хвостову лицами, вопрос охраны Распутина и сношений с ним наладился, а с А. А. Вырубовой установились не только деловые, но и частные хорошие отношения. Нас, т.-е. меня и Хвостова, и государыня, и А. А. Вырубова, и Распутин считали, в чем и я был искренне убежден, несмотря на неоднократные предупреждения Комиссарова, тесно связанными друг с другом не только общностью служебных интересов и взглядов, но и чисто дружескими отношениями. Я за этот период времени никаких наград не получил. А. Н. Хвостов же был утвержден министром, пожалован Анной I ст., укрепился в своем положении и уже бросил первое семя недоверия к Горемыкину в смысле неправильной его политики в отношении Государственной Думы.

В этот период времени А. Н. Хвостов начал вести со мною, в дружеской форме излияний, сначала отдаленные, а затем и вполне откровенные разговоры о вреде Распутина не только с точки зрения охранения интересов династии, но и в наших личных. С этим, конечно, я и не мог не согласиться и начал еще более внимательно следить за тем, чтобы избегать по возможности публичных выступлений Распутина и всего того, что связано было с его именем. Чем больше налаживались мои отношения к А. Н. Хвостову, тем разговоры становились определеннее. Этот момент совпал с периодом, когда А. Н. Хвостов, при проведении кандидатуры гр. Татищева на пост министра финансов, сам понял, что положение его укрепилось и у высочайших особ, и у А. А. Вырубовой, и у Воейкова. Оттеняя мне это обстоятельство, А. Н. Хвостов начал вести со мною разговоры на тему о том, что теперь Распутин нам не только совершенно не нужен, но даже опасен, так как необходимость постоянно считаться с ним, с его настроением, подозрительностью и возможными на него сторонними влияниями сильно осложняет проведение намеченных им, А. Н. Хвостовым, начинаний как в области государственных мероприятий, так и в сфере его личных предположений. При этом Хвостов указывал, что его, равно, как он думает, и меня, тяготят свидания с Распутиным и постоянная боязнь обнаружения, вследствие бестактности поведения Распутина, нашей близости к нему, так как это сделает невозможным его, Хвостова, положение в семье, в обществе, и в Государственной Думе и что избавление от Распутина очистит атмосферу около трона, внесет полное удовлетворение в общественную среду лучше всех предпринимаемых нами мероприятий, умиротворит настроение Государственной Думы и подымет в глазах общества и Государственной думы и совета наш престиж, а при умелой организации этого дела наше положение не пошатнется в глазах августейших особ и А. А. Вырубовой, если мы постепенно подготовим их к возможности подобного рода события, жалуясь в доброжелательной к Распутину форме, на его неоднократные тайно от филеров совершаемые выезды. При этом А. Н. Хвостов указывал, что со смертью Распутина доминирующее во дворце положение Вырубовой, бесспорно, поколеблется, чем можно в дальнейшем умело воспользоваться для отдаления ее от высочайших особ. Затем А. Н. Хвостов добавил, что в расходах на организацию этого дела можно не стесняться, так как он имеет в своем распоряжении для этой цели значительное частное денежное ассигнование.

Когда я об этом замысле А. Н. Хвостова передал Комиссарову, то последний целым рядом логических посылок доказал мне, что в данном случае А. Н. Хвостов, как и во всех предыдущих отношениях его ко мне, не искренен, так как он, поставив меня в глазах высочайших особ, А. А. Вырубовой, митрополита и близких к Распутину лиц в роль близкого к себе человека, которому он передоверил все функции охраны Распутина и сношений с ним, все время умышленно подчеркивая это перед Вырубовой и другими, тем самым оставил себе в будущем возможность свалить всю вину в этом деле на меня. При этом Комиссаров сообщил мне, что, бывая у А. Н. Хвостова и разговаривая с его секретарем и офицерами, он вынес то убеждение, что и им Хвостов сумел подчеркнуть свою отдаленность от Распутина и мою близость к последнему, как бы компрометирующую его; что в таком духе, как ему приходилось слышать, А. Н. Хвостов говорит и в Думе, и в обществе и что если Хвостов в настоящее время, получив все через Распутина, обеспокоен вопросом об удалении Распутина, то не в виду каких-либо побуждений идейного характера, а исключительно в целях личного обезопасения себя от возможности обнаружения его близости к Распутину, с тем, чтобы затем через Родзянко и других членов Думы приписать себе государственную заслугу в этот деле.

Затем Комиссаров указал мне, что, присмотревшись к А. Н. Хвостову, он укрепился только в своей первоначальной оценке его личности и вынес еще одно впечатление, очень важное в настоящем деле, это то, что А. Н. Хвостов чужд конспиративности. К этому Комиссаров добавил, что если у него раньше, до знакомства с Распутиным, и было еще какое-нибудь сомнение о фатальном зле, приносимом Распутиным интересам династии, то теперь, хорошо узнав этого человека, он и филеры, которые не могут без чувства крайнего возмущения говорить о близости такого порочного человека к тем, кто для них священен, всегда бы нашли возможность при тех отношениях, которые теперь установились с Распутиным, избавиться от Распутина, но что он, Комиссаров, не веря Хвостову, не может рисковать участью преданных ему людей; при этом Комиссаров добавил, что если бы это отвечало моим желаниям, то он и его филеры, зная меня и мое отношение к подчиненным, сделают все то, что я прикажу.

После этого разговора с Комиссаровым я начал вспоминать весь период близости моей с А. Н. Хвостовым, отдельные эпизоды и мелочи жизни, слухи, доходившие до меня, все наши разговоры с ним, его взгляды и отношение к старым его хорошим знакомым, которым он наружно при мне показывал знаки доверия и внимания, а после их ухода мне их вышучивал, указывая, для какой в своих личных интересах надобности их к себе приблизил и пр., и мне, действительно, многое стало понятно, а в особенности черствость, эгоистичность и беспринципность этого человека. Затем, переходя к вопросу о Распутине, вне всякой зависимости от осуществления желания А. Н. Хвостова, я при всем моем органическом отвращении к крови, в силу природных качеств и вложенных мне семьею начал воспитания, все-таки задумался над тем, что если бы под влиянием соображений высшего порядка, оставляя в стороне заманчивые перспективы, которые рисовал мне А. Н. Хвостов, я пошел на эту великую для меня жертву и принял на себя организацию и осуществление, хотя бы в роли соучастника, этого преступления, то достиг ли бы я, в конечных результатах, поставленной мною цели, и этот акт наивысшего, чреватого по своим непредвидимым последствиям, служебного преступления не был ли бы бесплодною жертвою с моей стороны, всегда служившей бы мне тягчайшим укором совести.

После всестороннего долгого размышления, взвесив склад мистически настроенной духовной организации государя, видевшего в даровании ему долгожданного наследника проявление милости к нему высших и таинственных сил, провидения, вследствие его молитв и общения с людьми, как бы имевшими особый дар предвидения будущего, постоянные опасения государя и императрицы за жизнь наследника и единственную веру в то, что одна лишь только незримая мощь тех же сил и способна спасти и продлить эту дорогую им жизнь, я, видя этому примеры в прошлом, до появления Распутина, в отношении к старцам, юродивым, предсказателям и т. п. лицам, пришел к тому заключению, что если исчезновение Распутина временно и успокоит, в силу одиозности этого имени, деспотизм общественного мнения о нем, то, вследствие причин, мною выше отмеченных, оно неизбежно повлечет за собою появление во дворце какого-нибудь нового странного человека в типе тех же лиц, которые проходили ранее; этого все время боялся и Распутин, вращавшийся, для достижения той же цели, в мире юродивых, — в духе Миши Козельского, Васи босоножки, Мартемиана, о коем я говорил, и других, от которых он впоследствии так ревниво оберегал свое влияние на высокие сферы.

В виду этого такая жертва с моей стороны, противная совести и закону, была бы бесцельной сама по себе и, вызвав, при самых лучших условиях, общественное к А. Н. Хвостову и ко мне внимание, могла бы через некоторое время вселить большое опасение в возможность применения нами, пользуясь преимуществами служебного положения, того же способа борьбы с политическими противниками существовавшего в то время режима.

По всем этим основаниям я решил, пока мне не представится благовидный предлог для ухода со службы, без служебного для себя ущерба, имея в своих руках все нити наблюдения и охраны Распутина, всячески противодействовать в этом отношении А. Н. Хвостову, усыпляя его бдительность, так как выдавать его намерения А. А. Вырубовой и Распутину я не считал себя в праве, в силу неэтичности такого моего отношения к А. Н. Хвостову, которое могло быть истолковано и им, и другими лицами в самом невыгодном для меня свете, в особенности в широких общественных кругах, которые, в силу одного уже имени Распутина, стали бы на сторону А. Н. Хвостова. Поделившись этими соображениями с Комиссаровым, мы решили показать А. Н. Хвостову всю видимость нашего искреннего сочувствия в осуществлении его замысла в отношении Распутина, но подвергать самой широкой критике все предлагаемые им планы, затягивая всякими благовидными предлогами наступление решительного исполнительного момента.

Когда я передал А. Н. Хвостову о том, что я подготовил Комиссарова к воспринятию его предложения и заручился его согласием, то при следующем засим нашем совместном с Комиссаровым докладе, А. Н. Хвостов, повторив ему все те мотивы, которые он мне высказывал, вызывающие необходимости устранения Распутина, был горячо в этом отношении поддержан Комиссаровым, заверившим его, что это отвечает пожеланиям и его и его филеров, на которых можно всецело положиться.

После этого А. Н. Хвостов приступил к обсуждению плана убийства, входя с особым интересом в мелочи обсуждения каждой детали и даже высказывая желание лично принять участие в деле. Чем больше мы об этом деле говорили, тем сильнее А. Н. Хвостова захватывала мысль убить Распутина, и тем для меня тяжелее было присутствовать при этих обсуждениях; что же касается Комиссарова, то я поражался его умению подойти под тон настроения А. Н. Хвостова и только потом, когда мы выходили с Комиссаровым, он не сдерживался в своей оценке А. Н. Хвостова, который теперь мне вылился во всей беспринципности своего мировоззрения. После долгого обсуждения было предложено А. Н. Хвостовым, приняв ряд мер предупредительного характера, послать Распутину автомобиль под видом приглашения к какой-нибудь даме, а затем в глухом переулке, где автомобиль должен был замедлить свой ход, в него должны были вскочить загримированные люди Комиссарова и, затянув петлю на шее Распутина, обмотав предварительно его лицо платком, чтобы он не кричал, и, оглушив его, свезти затем труп его на Неву, на острова, и там его бросить в прорубь или, что еще лучше, завезти его на взморье и там зарыть в снегу, привесивши к телу камни, чтобы при оттоянии льда, труп опустился в море. Но для осуществления этого плана требовалось исполнение очень многих предварительных действий, начиная с удаления, под благовидным предлогом, проследки филеров Глобачева, подготовления автомобиля, переговоров и распределения ролей среди филеров, выяснения такой дамы, которую знал бы Распутин, устранения возможности разговора Распутина с ней по телефону и того обстоятельства, чтобы домашние Распутина не знали, куда он едет, и проч.

Ставя А. Н. Хвостову постоянно те или другие возражения, я невольно не мог не обратить своим поведением его подозрительного к себе внимания, и он, первое время приписывая это моему малодушию, старался воздействовать на меня не только своими внушениями, но и давлением со стороны; так, в одно из обычных месячных посещений меня Марковым и Замысловским для получения денег на партийные надобности и дополнительных субсидий на «Земщину» и лазарет, Марков, в присутствии Замысловского, заявил, что они только что были у А. Н. Хвостова и от него, с его ведома и согласия, пришли переговорить со мною о необходимости, до открытая Государственной Думы, убрать Распутина, который всем своим поведением и афишированною им близостью к августейшим особам подрывает в корне все партийные начинания монархических организаций в деле борьбы с начавшимся антидинастическим движением в стране. При этом Марков добавил, что, судя по словам А. Н. Хвостова, все это зависит от меня. Марков и Замысловский, который в этом разговоре, почти не принимал непосредственного участия, по моим сведениям, с Распутиным знакомы не были и в отношении его держались той же непримиримой к Распутину точки зрения, какую высказывало подавляющее большинство членов правой фракции государственного совета, кроме Штюрмера и Н. А. Маклакова, знавших лично Распутина.

В ответ на это заявление Маркова я постарался замять разговор, указав только на то, что если бы вопрос шел о допустимости мною и о моем невмешательстве в организацию ликвидирования Распутина партийными силами какого-либо монархического союза, то еще могла бы итти речь о моем колебании и чинимых мною этому делу препятствиях, но в данном случае, когда осуществление этого акта А. Н. Хвостов возлагает всецело на меня, я не могу не обдумывать каждый свой шаг. Затем, при одном из ближайших моих посещений в Царском Селе генерал-майора Воейкова, последний также повел со мной разговор на эту тему, указав на то, главным образом, что в армии идет как среди командного состава, так и среди войсковых частей открытое брожение на почве возмущения влиянием Распутина на августейших особ, которое может вылиться в самые нежелательные формы антидинастического движения, и что поэтому он, передав об этом А. Н. Хвостову, считает нужным обратить особо на это мое внимание. Когда же я ему указал, что мною, согласно одобренному и им плану, приняты все меры к избежанию излишних разговоров о Распутине, то Воейков мне на это ответил, что это паллиативы и что мне надо подумать о чем-либо более существенном, чтобы раз навсегда положить этому предел. Это было в конце моего разговора с Воейковым, и я, поспешив распрощаться с ним, ушел от него. Затем и впоследствии я имел такой же разговор с Воейковым, причем я уже заметил некоторую сухость в отношении Воейкова к себе; это было незадолго до истории с Ржевским, когда А. Н. Хвостов повел уже свою личную политику в отношении Ржевского, так что в перемене к себе Воейкова я не видел отражения влияния А. Н. Хвостова.

Наконец, с Комиссаровым, а затем и со мною, по поручению А. Н. Хвостова, на эту тему заговорил кн. Андрей Ширинский-Шихматов. Но последнему и Комиссаров и я, зная его чувство доброжелательности к нам, откровенно расшифровали побуждения А. Н. Хвостова и, поставив его в курс всех своих по этому вопросу соображений, которых он не мог не разделить, рассказали ему о той позиции, которую я и Комиссаров в этом деле приняли в отношении А. Н. Хвостова.

Из всего этого я вынес убеждение, с одной стороны, в том, что прав был Комиссаров, оттеняя мне линию поведения А. Н. Хвостова в этом деле и его неумение хранить тайны, а с другой — в необходимости что-либо предпринять, чтобы усыпить на время бдительность Хвостова, тем более, что А. Н. Хвостов с каждым днем становился все более и более настойчивым, высказывая желание или избить Распутина, или, если мы не осуществим убийства Распутина, то самому на свидании убить его из револьвера, и при этом он показывал свой небольшой браунинг. Тогда я, воспользовавшись брошенной мыслью А. Н. Хвостова об избиении Распутина как средством, которое на некоторое время может успокоить А. Н. Хвостова, в уверенности, что мы стремимся итти навстречу исполнения его пожеланий относительно ликвидации Распутина, постарался уверить его, что подобного рода мера, если она будет проведена под видом мести мужа за поруганную Распутиным честь жены, даст нам в будущем, когда совершится основной акт, повод указать и А. А. Вырубовой и высочайшим особам, что убийство Распутина является последствием означенного выше акта мести. При этом я, в развитие плана, указал А. Н. Хвостову, что в последнее время, желая отвлечь Распутина от частых посещений ресторанов, я, в числе других лиц, вошел в соглашение с другом Мануйлова, сотрудником «Вечернего Времени» М. А. Снарским (он же Оцуп), которого снабдил авансом для приглашения Распутина к себе на вечера и просил его, в случае настойчивых попыток Распутина ехать в те или другие увеселительные заведения, сопровождать его, удерживая от скандалов и устраивая эти кутежи в изолированных от публики помещениях.

В виду этого я заявил А. Н. Хвостову, что, переговорив со Снарским, который живет в малолюдном переулке, я дам ему еще денег на устройство у себя вечера и, узнав, когда Распутин будет у него, сообщу об этом Комиссарову, который замаскирует своих людей, и они, при выходе Распутина нападут на него с соответствующими угрозами, привлекут шумом борьбы внимание дворников, чтобы последние могли доставить Распутина с целью регистрации этого случая, в полицию, сами исчезнут на автомобиле Комиссарова, а затем, как бы встревоженные долгим отсутствием Распутина, начнут из его квартиры осведомляться о нем по участкам и, таким образом, отведут от себя всякое подозрение, а нам дадут возможность сослаться на этот случай, как на доказательство трудности охраны Распутина при обнаруженном им стремлении скрывать свои выезды от филеров, что может повлечь за собою и более серьезного характера выступления против него.

Когда А. Н. Хвостов одобрил этот план, то я переговорил с Комиссаровым, который согласился на осуществление его, так как его постоянно смущали проделываемые секретно от филеров тайные отлучки Распутина. Затем, воспользовавшись приходом ко мне Снарского, я завел с ним разговор о поведении Распутина во время вечеринок у него на квартире, рассказав ему о частых тайных отлучках Распутина из квартиры, затрудняющих охрану его и о его образе жизни вообще, дающем повод к разговорам о нем, и сообщил ему о необходимости запугать Распутина, чтобы он остепенился хотя бы на время, и попросил его для этой цели пригласить Распутина к себе и передать мне, когда он у него будет, вполне доверяя Снарокому по тому впечатлению, которое он на меня всегда производил, и по той откровенности, с которой он говорил о поведении Распутина и о своем о нем мнении. Снарский обещал мне организовать у себя вечер, задержать Распутина по выходе остальных немногих гостей и выпустить его одного из своей квартиры и взял у меня денежный аванс. Затем, когда через несколько дней Снарский передал мне точно время назначенного с согласия Распутина вечера у него, повторив свое обещание исполнить в точности наш уговор и сообщив, что у него, кроме двух дам, больше никого не будет, я передал об этом Комиссарову, прося его внушить филерам, чтобы они не переусердствовали. После того, когда вечером Комиссаров доложил, что люди поставлены им на пост и роли распределены, А. Н. Хвостов выразил желание проехать и самому посмотреть всю инсценировку подготовленного нападения на Распутина. Мы втроем отправились, проехали по переулку, где живет Снарский, видели и автомобиль Комиссарова с спущенным верхом и загримированных филеров, однако Комиссаров, показывая на квартиру Снарского, остановил наше внимание на том, что она не освещена; но я успокоил его тем, что вечеринка состоится после 12 час., когда дамы приедут из театра, и что Снарский к этому времени обещал привезти и Распутина. Но на другой день Комиссаров утром доложил, что никакой вечеринки у Снарского не было, никто к нему не приезжал, и света в квартире не было всю ночь, так что филеры даром только измучились, простояв бесцельно всю ночь, и высказал предположение, что, видимо, Снарский нас обманул. Затем, когда я, увидев Снарского, упрекнул его в неисполнении обещания, то он отговорился, насколько припоминаю, что вечеринка расстроилась из-за Распутина, который не мог по какой-то причине приехать к нему, о чем, он, Снарский, пытался доложить мне, но меня не мог найти по телефону. Все это, может быть, было и так, как он мне говорил, но, с другой стороны, уже впоследствии я узнал, что Распутин вместе с Снарским в этот вечер были, если не ошибаюсь, в отдельном кабинете в Палас-театре, где Распутин и прокутил всю ночь.

Когда об этом я передал А. Н. Хвостову, то он остался этим недоволен, в особенности, повидимому, потому, что верно кому-нибудь сказал о том, что Распутина побили, так как с этого же дня в городе пошли по этому поводу в разных версиях разговоры, судя по расспросам кн. Волконского (товарища министра), которого я подвозил, выйдя вместе, после приема у А. Н.Хвостова, на Морскую к ресторану Донона[*]. После этого А. Н. Хвостов начал уже сам часто без меня приглашать к себе Комиссарова для разговоров и выработки плана убийства Распутина, и я только узнавал о его проектах со слов Комиссарова. Один раз придя ко мне, Комиссаров рассказал мне, что А. Н. Хвостов, желая, видимо, подвинуть его к более скорейшему исполнению своего желания, предложил ему лично, насколько припоминаю доклад Комиссарова, 200 тыс. руб. на расходы по подготовке этого дела и для дальнейшего материального обеспечения филеров, которые будут принимать в этом участие с тем, чтобы последние, предварительно за некоторый промежуток времени до этого дела официально уволились со службы, попрощавшись с Распутиным, получили увольнительные билеты из департамента и выписались выбывшими из Петрограда; при этом А. Н. Хвостов даже показал Комиссарову эти деньги, вынув их из министерского несгораемого шкафа, стоявшего в служебном кабинете. На это Комиссаров, по его словам, ответил, что если он и его филеры и берутся за это дело, то они это сделают не за деньги и что этим предложением А. Н. Хвостов может обидеть его. Нахождение такой крупной суммы у А. Н. Хвостова для меня было неожиданностью, так как личных денег в таком размере, насколько я знал материальные дела А. Н. Хвостова, у него не могло быть, ибо, хотя его жена, урожденная Попова, дочь старшего председателя киевской[*] судебной палаты, и принесла ему в приданое миллионное состояние, но из рассказов мне я знал, что она свое состояние держит на своем счету и только дала возможность А. Н. Хвостову очистить его родовые имения от долгов и завести большое свиное хозяйство, обещавшее в будущем дать доходы (в чем жена его сомневалась); что же касается секретных сумм, то выдачи из департаментского фонда все мне были известны, и А. Н. Хвостов оттуда таких денег без того, чтобы мне не доложил директор, не взял бы; других же ассигновок, кроме 300 тыс., исходатайствованных, с моего ведома, А. Н. Хвостовым для усиления в ноябре месяце рептильного фонда, насколько я знал со слов А. Н. Хвостова, у него не было, и он намеревался только, как он мне передавал, приехав с доклада от государя, с согласия его величества, возбудить официально, секретным всеподданнейшим представлением, ходатайства об отпуске особых сумм: 1) на предвыборную кампанию 1917 г., задуманную им в широких размерах правительственной агитации, 2) на осуществление плана борьбы с оппозиционной прессой по проекту Гурлянда и Бафтоловского, о чем я уже показывал, 3) на получение дополнительного, с нового года, отпуска на рептильную прессу и 4) особого ассигнования на пополнение позаимствований из сумм департамента полиции на монархическую печать и другие расходы, произведенные в связи с его назначением и охраною Распутина. Об этом своем недоумении я даже высказал Комиссарову, который вторично меня заверил, что эти деньги он сам видел. Тогда я подумал, что, видимо, А. Н. Хвостов был прав, уверяя меня в том, что у него имеется особый фонд на убийство Распутина.

Положение мое и Комиссарова становилось все более и более затруднительным; случая подходящего, которым я бы мог воспользоваться, как причиною для ухода от Хвостова, не было, а, наоборот, в это время состоялась моя поездка в ставку по многим требовавшим личного доклада ген. Алексееву делам, причем в ставке мне предстояло представление государю, что находила желательным А. А. Вырубова, одобрил Распутин и советовал кн. Андроников, обещавший даже написать особое по этому поводу письмо гр. Фредериксу и Воейкову. Против этой поездки А. Н. Хвостов ничего не имел, а даже сам признавал нужным мое личное проведение у ген. Алексеева некоторых дел по министерству, в особенности урегулирование взаимоотношений и связи гражданской и военной цензуры и более целесообразной постановки дела борьбы с шпионами враждебных нам государств. Таким образом, эта поездка на время откладывала разговоры по поводу Распутина. Перед поездкой я побывал у А. А. Вырубовой и узнал, что императрица уже сообщила обо мне в ставку, а Хвостов поручил мне передать от него 2 тыс. руб. денег губернатору Пильцу, указав на то, что Пильц с каждым днем завоевывает внимание государя, постоянно удостаивается приглашения на высочайшие завтраки и обеды, почему он, А. Н. Хвостов, счел нужным более с ним сблизиться, а так как у Пильца своих средств нет, то эти постоянные дополнительные денежные отпуски к рождеству и пасхе и летним каникулам будут служить для Пильца подспорьем и вместе с тем явятся знаком особого к нему внимания со стороны министра, что и просил меня от его имени подчеркнуть Пильцу. Затем А. Н. Хвостов разрешил мне взять специальный аванс на случай каких-либо расходов на месте по делам охраны.

В ставку я выехал в сопровождении своего секретаря Н. Н. Михайлова; время же моего приезда совпало с предстоявшим выездом государя в армию, так что там находился начальник штаба корпуса жандармов ген. Никольский, заступавший должность командира корпуса в распоряжениях по охране пути высочайшего следования. Сделав необходимые придворные визиты и застав ген. Воейкова, я был им хорошо принят, и он обещал доложить о моем приезде государю, затем застал лейб-медика Федорова дома и познакомился с ним, потом отправился к губернатору Пильцу, которому передал поручение А. Н. Хвостова и, узнав от него о перегруженности его канцелярии работами, в связи с нахождением в Могилеве царской ставки, по проверке благонадежности населения Могилева и по наблюдению за прибывающими из других местностей, — выдал ему, согласно его просьбе, из своего аванса несколько (кажется, три) тысяч руб., потом посетил губернское жандармское управление и наметил произвести на оставшийся аванс ряд денежных праздничных наград всем чинам охраны, губернской, жандармской и общей полиции. Но когда я сделал приблизительный подсчет, то оказалось, что аванса около 15 тыс. далеко не хватит, а частичная выдача произведет грустное впечатление на остальных. Поэтому я предложил немедленно же представить в Петроград все списки, чтобы я мог затем к празднику прислать всем чинам наградные, что и было осуществлено мною до рождественских праздников. Из аванса же мною было израсходовано, кроме означенных выдач, около 300 руб. на выдачу придворным низшим чинам, состоящим при дворце государя, помещавшегося в доме губернатора, рядом с губернским правлением, где помещается штаб верховного главнокомандующего. На другой день я был с докладом у ген. Алексева,[*] поразился скромности той обстановки, в которой он работает вместе с государем, подробно доложил ему о тех делах министерства внутренних дел, которые подлежали его личному рассмотрению, и оценил в нем умение быстро схватывать существо дела и в нем ориентироваться, и потом был приглашен к высочайшему столу, заранее представившись государю. За столом я сидел против государя, рядом с гр. Фредериксом, очень внимательно и приветливо ко мне отнесшимся, в чем я видел отражение письма кн. Андроникова, принимал участие в разговоре государя, отозвавшегося с похвалою о деятельности ген. Мрозовского как по приведению гренадерского корпуса в образцовый порядок во время командования на войне, так и по деятельности его, как начальника московского военного округа по борьбе в Москве с мародерами тыла. Затем после обеда государь в зале подробно расспрашивал меня о тех вопросах, по которым я имел доклад у ген. Алексеева, обещая лично с ним переговорить в видах благоприятного их разрешения в интересах мин. вн. дел, а затем, на вопрос государя о служебных новостях, я доложил его величеству о настроении рабочих в связи с наступавшим 9 января, о свидании Бурцева с Гучковым и о первых выступлениях членов бюджетной комиссии по смете мин. вн. дел по поводу Распутина, что, видимо, остановило внимание на себе государя, судя по сделавшемуся сосредоточенным выражению лица его величества. В виду этого, я, по поручению А. Н. Хвостова, вместо того, чтобы, как повелевают долг и совесть, откровенно высказать свое мнение о Распутине, высказал точку зрения А. Н. Хвостова на это выступление бюджетной комиссии и его надежду, что этим будут исчерпаны дальнейшие открытые о Распутине разговоры в общем собрании Государственной Думы, к чему А. Н. Хвостов прилагал все свои усилия. Это успокоило государя, и его величество, прощаясь, поблагодарил меня за службу и за солидарность работы моей с А. Н. Хвостовым.

Милостивый прием, мне оказанный государем, в особенности напутственные слова его величества при прощании ставили меня в безвыходное положение в отношении А. Н. Хвостова и его замысла. В виду этого, переговорив с Комиссаровым, я решил восстать против осуществления предложенного А. Н. Хвостовым плана убийства Распутина в автомобиле, а для затягивания этого дела предложил А. Н. Хвостову достать яд и в известной дозе ввести его в мадеру, при чем Комиссаров предложил свои услуги добыть этот яд через посредство своего бывшего агента, служившего помощником провизора в одной из саратовских аптек. О своей необходимости поехать по личным делам в Саратов, место старой его службы, мне Комиссаров говорил и ранее. А. Н. Хвостов с этим согласился и даже высказал мысль послать ящик отравленной мадеры как бы от банкира-еврея Д. Л. Рубинштейна, чтобы затем как-нибудь связать Рубинштейна с делом отравления Распутина. Против Рубинштейна А. Н. Хвостов, как я уже показал, все время враждебно был настроен; но я указал А. Н. Хвостову, что это будет неудобно, так как Распутин может поблагодарить Рубинштейна, к которому он часто обращался с просьбами по телефону, и тогда сразу весь план рухнет.

Поездка Комиссарова, под видом служебной командировки в Саратов, затянулась; А. Н. Хвостов с нетерпением ждал его приезда. Когда Комиссаров приехал и привез с собою несколько флакончиков разного рода ядов, то я, будучи занят, не сумел его расспросить как следует, а узнав от А. Н. Хвостова, когда он нас может принять, поручил Комиссарову приехать к А. Н. Хвостову к этому времени. Когда же я приехал к А. Н. Хвостову, то я застал уже Комиссарова в кабинете, сидящим на диване с Хвостовым и объясняющим, как профессор, свойство каждого яда, степень его действия и следы разрушения, оставляемые в организме. При этом докладе Комиссарова у меня сложилось впечатление, что это, действительно, яды, и что Комиссарову его агент дал подробные разъяснения по каждому флакону; только мое внимание остановило то, что во всех баночках находился одного вида и цвета порошок. В довершение всего, Комиссаров рассказал А. Н. Хвостову, что он перед тем, как итти к нему, сделал на конспиративной квартире в присутствии филера-лакея опыт действия одного из привезенных им ядов на приблудившемся к кухне коте и живо описал А. Н. Хвостову, как этот кот крутился, а потом через несколько минут сдох. Этот рассказ доставил А. Н. Хвостову, видимо, особое удовольствие; он несколько раз переспросил Комиссарова, а затем, как мне впоследствии передавал Комиссаров, расспрашивал и упомянутого лакея, которого Комиссаров заранее предупредил.

Когда мы с Комиссаровым остались наедине, я даже разволновался и долгое время оставался при том убеждении, что в привезенных Комиссаровым флаконах содержатся действительно ядовитые вещества; но, веря Комиссарову, что он без моего согласия не сделает ни одного исполнительного действия, я все-таки при последующем свидании с Распутиным, когда Комиссаров наливал ему из бутылки мадеру в рюмку, подставил Комиссарову и свою рюмку, хотя я и не пью мадеры, думая, что если Комиссаров даст Распутину отравленную мадеру, то он мне ее не нальет; на это Комиссаров и не обращал внимания, и об этом даже я ему не хотел рассказывать впоследствии, не желая его обидеть. Затем, когда я настойчиво попросил Комиссарова мне откровенно сказать, откуда у него яды с этими этикетками, наклеенными на бутылочках, то он мне сообщил, что в Саратове он был, привел в порядок личные дела, провел мило время в среде своих знакомых и поэтому задержался там, что никакого у него сотрудника помощника провизора нет, что флакончики он достал у себя дома от лекарств, женою принимаемых, что в них он всыпал не то фенацетин, не то пирамидон с толченым сахаром, что этикеты он сам написал, взяв названия ядов из купленного им в дорогу учебника по фармакологии, и что, приехав ко мне на квартиру и дожидаясь, пока я закончу прием, он зашел в комнату моего брата, студента-медика, и, взяв из книг соответствующий учебник, еще раз подробно ознакомился со свойством необходимых ему для доклада А. Н. Хвостову ядов и что историю с котом он, изучив Хвостова, рассказал А. Н. Хвостову для вящшего его вразумления, и в этом же духе, будучи в полной уверенности, что Хвостов постарается проверить его рассказ, он приказал и филеру рассказать А. Н. Хвостову.

В течение всего этого времени свидания наши с Распутиным на конспиративной квартире продолжались, но А. Н. Хвостов начал часто уходить в соседнюю комнату под видом отдыха, прося меня говорить с Распутиным по поводу его кандидатуры на пост председателя совета, с сохранением портфеля мин. вн. дел, и в целях проверки меня настолько подозрительно громко храпел, что Распутин, при одном из последующих свиданий, заметил притворство со стороны А. Н. Хвостова и мне на это указал. Хотя я и объяснил ему это привычкой и сильной усталостью А. Н. Хвостова от множества работ, но Распутин, как я заметил, увидел в этом знак некоторого пренебрежения к нему со стороны Хвостова, и начал с того времени отвечать как-то уклончиво на мои вопросы о Горемыкине и заместительстве А. Н. Хвостова.

В это же самое время я обратил внимание, что Хвостов, приближая к себе Комиссарова, начал вызывать к себе с очередными докладами и Глобачева. Глобачев и Костров[*] были уже представлены А. Н. Хвостовым по моему настоянию в генералы. Боясь, чтобы А. Н. Хвостов не начал вести какой-либо с Глобачевым разговор по поводу ликвидации Распутина, и не зная, как Глобачев относится к этому вопросу, я в один из заездов Глобачева, желая его испытать, сам начал с ним разговор на тему о Распутине, о приносимом им особом вреде интересам трона и высказался в духе пожеланий А. Н. Хвостова; но из всего поведения Глобачева, из его удивленного взгляда, брошенного на меня, и односложности замечаний я убедился, что он в этом вопросе не пойдет на соглашение с А. Н. Хвостовым.

После этого я начал еще более бдительно следить за Распутиным, а А. Н. Хвостова заверил, что с осуществлением последнего плана, требующего обдуманности, чтобы не пострадали те, которых может угостить Распутин отравленным вином, надо повременить, пока Распутин не будет использован для проведения Хвостова в премьеры; но даже это последнее соображение теперь его не останавливало, свидания с Распутиным он начал отдалять, что задевало Распутина, а в отношении А. Н. Хвостова ко мне стала просвечиваться некоторая враждебность, хотя он и старался ее замаскировать; к В. В. Граве, которого я ему особо рекомендовал, как человека, действительно, не вмешивавшегося ни в какие министерские дела и чуждого интриг и искательства, он изменился и приблизил к себе первого секретаря М. В. Яблонского, сделав его членом совета и оставив его при себе секретарем, в чем остальные члены совета видели умаление их достоинства.

Яблонского я знал еще с Вильны, где он при мне, не получивши среднего образования, служил канцелярским чиновником канцелярии генерал-губернатора при кн. Святополк-Мирском, был откомандирован к его кабинету для подшивок его писем, а затем, мало-помалу войдя в доверие князя, был взят им, при назначении министром, с собою в Петроград и оставался в личной секретарской части министра, преемственно переходя от одного к другому, благодаря своему знанию служебного обихода и министерского ритуала, и пользовался их вниманием, получая от каждого министра ту или другую служебную награду или повышение. При мне в эту пору Яблонский состоял в должности IV кл. будучи, благодаря мне, со времени моего вице-директорства, хорошо материально обеспеченным, и теперь, когда я был товарищем министра, получил также новую отдельную прибавку к содержанию. Я не знал, что Яблонский считал себя недовольным на меня за то, что я, устроивши своего секретаря Н. Н. Михайлова, получившего юридическое образование, долго служившего до вице-губернатора включительно в провинции, имевшего уже чин д. с. с. и орден Станислава I ст., согласно его просьбе, членом совета министра, не счел себя в праве после этого оставить его при себе и откомандировал в департамент общих дел для несения прямых по должности обязанностей. В этом последнем моем распоряжении Яблонский видел мой как бы косвенный намек А. Н. Хвостову о неудобстве оставления его, Яблонского, как такого же члена совета, в секретарской части министра, и стал незаметно внушать А. Н. Хвостову мысль о моем стремлении узурпировать его власть, передавал ему всякие министерские сплетни о моих распоряжениях, собирая их среди своих знакомых чинов министерства и департамента полиции, не зная о тех моих с А. Н. Хвостовым отношениях на почве близости к Распутину, которые выводили меня зачастую из рамок моих непосредственно обязанностей, во что его Хвостов, конечно, не посвящал. Яблонский настолько вошел в доверие А. Н. Хвостова, что последний с ним совещался уже по многим делам, посвящая его в курс своих секретных начинаний и поручая ему писать всеподданнейшие доклады по тем делам, кои держал в секрете от департаментов, как, напр., о переводах и назначениях губернаторов и вице-губернаторов и т. п. Мне это стало известным только в конце уже моей службы при А. Н. Хвостове, так как М. В. Яблонский продолжал попрежнему быть ко мне внимательным, и я даже не мог думать о том, чтобы Яблонский, в силу сложившихся между нами издавна отношений, мог быть настолько неискренен в отношении меня.

В это время А. Н. Хвостов, на основании полученных им сведений от поставленной И. С. Хвостовым около Распутина агентуры, в интересах, как я уже показал, проведения гр. Татищева в министры финансов, начал обнаруживать некоторое беспокойство по поводу близости Мануйлова, но так как, являясь ко мне почти ежедневно с докладами о митрополите, о Распутине и Бурцеве и др., Мануйлов мне не открывал своих планов, то я был в полной уверенности, что, видимо, Мануйлов в чем-либо мешает гр. Татищеву, имея из банковских и газетных источников какие-либо неблагоприятные о гр. Татищеве сведения и предупреждая Распутина о необходимости ему быть осторожным в отношении гр. Татищева; поэтому я даже посвятил Мануйлова в некоторые подробности положения дела гр. Татищева, чтобы он знал о том, что это дело отвечает пожеланиям А. Н. Хвостова, и об этом сообщил А. Н. Хвостову, желая успокоить его.

18.



[Дело Пеца[*]. Роман Манасевича-Мануйлова. Незаконный арест. Шаткое положение Горемыкина. Кандидатура Щегловитова и свидание его с Распутиным. Политический салон Штюрмера. Кружок Римского-Корсакова. Прохождение Штюрмера в председатели совета министров. Роль Питирима, Мануйлова и Распутина. Борьба Штюрмера с А. Н. Хвостовым. Решение Белецкого предать А. Н. Хвостова и стать на сторону Штюрмера. Размолвка А. Н. Хвостова с Белецким. Назначение Штюрмера и отставка Горемыкина.]



Однажды, по окончании своего очередного доклада, в котором Мануйлов, интригуя против Комиссарова, предостерегал меня от близости к нему и указывал, что Распутин стал недоверчиво относиться к последнему, вследствие неумелого якобы поведения Комиссарова, обнаружившего свою около него роль, Мануйлов попросил меня уделить ему несколько минут для выслушания его личной просьбы, имеющей для него весьма важное значение. Я отнесся недоверчиво к заявлению Мануйлова о Комиссарове, уже не первый раз мне им секретно делаемому, видя в этом одно стремление избежать какого-либо контроля со стороны Комиссарова за его личным поведением около Распутина, тем более, что при встрече с Комиссаровым Мануйлов, несмотря на иногда в шутливом тоне высказываемые ему Комиссаровым в моем присутствии неодобрительные замечания о его поступках, всегда обнаруживал чувство особого к нему расположения. Но вместе с тем я спросил Мануйлова, в чем я ему могу быть полезным.

Тогда Мануйлов в нервном тоне, разрыдавшись, рассказал мне свою личную драму, заключавшуюся в том, что, несмотря на старое чувство привязанности к своей гражданской жене г-же Даринговской, о которой Комиссаров отзывался с полным уважением как о женщине тактичной, умной и любящей Мануйлова, в чем и я убедился впоследствии, познакомившись с нею поближе во время предварительного содержания Мануйлова под стражей по делу И. С. Хвостова, он, Мануйлов, сердечно увлечен артисткой Лерма и имеет основание бояться, что завязавшееся на почве уроков верховой езды знакомство Лерма с берейтором Пецом может перейти со стороны Лерма в чувство любви к Пецу, что нанесет глубокую сердечную ему, Мануйлову, рану; поэтому он, Мануйлов, просил меня, во имя моего расположения к нему и его всегдашней преданности мне и интересам даваемых ему поручений, спасти его путем временного отдаления Пеца от Лермы. Когда же я Мануйлову указал, что не могу же, как бы я ни желал быть ему полезным, принять репрессивные меры к лицу, не дающему мне законных к тому поводов, то на это Мануйлов мне охарактеризовал Пеца не только как человека порочного с нравственной стороны, но и как состоящего под особым наблюдением следственной комиссии ген. Батюшина, имеющей веское основание подозревать Пеца в сбыте лошадей воюющей с нами державе, транспортируя их через Швецию. Тогда я спросил Мануйлова, откуда он имеет эти данные, и на это мне Мануйлов ответил, что в последнее время ему удалось оказать безвозмездно ряд ценных услуг комиссии Батюшина, вследствие близости к члену этой комиссии, сотруднику газеты «Новое Время» полк. Резанову, благодаря чему и получил эти сведения о Пеце из дел комиссии, но так как он не настолько еще вошел в доверие ген. Батюшина, чтобы обратиться к нему с этой своей личной просьбой, то и просит меня хотя бы временно арестовать Пеца, пока вопрос о нем не будет решен комиссией ген. Батюшина, или выслать Пеца из Петрограда в отдаленные места мерами администрации, к чему всегда, в таких случаях, прибегал покойный министр Плеве, при котором он, Мануйлов, состоял.

Не дав Мануйлову на этот раз категорического ответа, я ему сказал, что я должен прежде, чем прийти к тому или другому решению, собрать о Пеце сведения. Когда я об этой просьбе Мануйлова доложил А. Н. Хвостову, то он увидел в этом деле ту цель, посредством которой можно держать Мануйлова все время на поводу для исполнения своих желаний и, одобрив мое решение собрать о Пеце сведения, поручил мне, в случае, если сведения подтвердятся, подвергнуть Пеца временному задержанию. Вызвав полк. Глобачева, я дал ему соответствующее указание, а когда он представил мне справку о том, что Пец подозревается в тайном сбыте лошадей неприятельской державе, то я предложил Глобачеву подвергнуть Пеца временному задержанию и произвести проверочное о нем дознание. Мануйлов меня горячо поблагодарил и сказал, что этой услуги он никогда не забудет.

Через некоторое в скорости время полк. Глобачев лично мне доложил, что тщательно произведенное им негласное расследование не подтвердило данных первоначально представленной им справки, что семья Пеца также ни в чем не замечена, отец его служит в одном из сибирских торговых обществ, во главе которого стоял бывший начальник петроградской сыскной полиции Филиппов, давший хороший о нем отзыв, что сын Пеца освобожден от отбытия воинской повинности в рядах войск, как состоящий (если не ошибаюсь) на службе в Пскове в одном из учреждений, работающих на оборону, и что все обвинение Пеца, судя по его, Глобачева, данным, покоится на чувстве мести, на почве ревности со стороны Мануйлова к Борису Пецу, действительно занимавшемуся ранее ремеслом берейтора, имеющему и теперь еще в Финляндии верховых лошадей, и на этой почве познакомившемуся с г-жей Лерма, в которую Мануйлов влюблен. В виду этого Глобачев, испрашивая моих дальнейших указаний, за окончанием законного срока, дающего ему право содержать Пеца под предварительным арестом, высказал свое заключение о необходимости его освободить. Отложив решение этого вопроса до доклада министру, о чем я заявил Глобачеву, я, при свидании с А. Н. Хвостовым, передал ему сущность доклада Глобачева о деле Пеца, и он мне сказал, что надо пока помучить Мануйлова, заявив ему, что, при таких обстоятельствах дела, мы не можем далее держать Пеца, и только после того, когда он проникнется сознанием важности оказываемой ему нами помощи, согласиться на исполнение его просьбы, потребовав от него безусловного служения нашим интересам; что же касается Пеца, то в виду его частых выездов из мест служения в Петроград и продолжения им своих в Финляндии занятий, дающих основание к подозрению его в уклонении от воинской повинности, то путем зачисления в упомянутую выше организацию можно будет впоследствии возбудить по этому поводу переписку.

Мануйлова я, действительно, несколько дней настолько держал в неизвестности относительно исполнения его просьбы и в сомнении в том, что он недостаточно оценивает просимую им жертву с моей стороны, что он несколько раз, лично заходя ко мне, рыдая, просил меня успокоить его, а затем написал мне три письма с подчеркиванием его вечной признательности мне в случае исполнения этой его просьбы. Передав об этом А. Н. Хвостову, я Мануйлову дал обещание продлить арест Пеца, и в виду этого лично, по приказанию министра, отдал распоряжение Глобачеву, чтобы он продлил содержание Пеца под арестом, указав ему, что этим путем как я, так и А. Н. Хвостов желаем привести Мануйлова, крепко пустившего корни около Распутина, в свое подчинение.

Хотя Глобачев и подчинился этому распоряжению, но по книгам зачислил этого арестанта содержащимся по моему распоряжению, на что я лично потом, получивши от Кафафова для проверки реестр заключенных, указал Глобачеву, как на допущенную им неточность, оттенив, что Пец должен считаться «за министром», ибо это его распоряжение. Потом Глобачев мне несколько раз в очередном докладе намекал на необходимость ликвидации этого дела, желая, видимо, избавить меня от возможных осложнений. Затем, когда ко мне пришел на прием отец Пеца с прошением об освобождении сына, то в первый раз я ему заявил, что против его сына тяготеют серьезные улики, которые меня вынуждают до окончания расследования держать под арестом его сына. Но впоследствии, когда Пец, узнав, по всей вероятности, при посредстве Филиппова, о результатах расследования, подал мне прошение с обвинением Мануйлова в возведении клеветы, порочащей честь его сына, а затем утром ко мне на квартиру пришли две сестры Пеца, нервно взволнованные, с просьбой за брата, то вид чужого горя меня образумил, и я, не докладывая А. Н. Хвостову, вызвав Мануйлова, ему откровенно заявил, что далее я отказываюсь ему в этом деле оказывать какое-либо содействие, и отдал Глобачеву распоряжение об освобождении Пеца; пришедшему же ко мне отцу его посоветовал, в интересах его сына, чтобы последний немедленно выехал в Псков и не ездил бы в Финляндию, так как боялся, что Мануйлов, узнав о его пребывании в Петрограде или Финляндии, где Лерма жила на даче, снова возбудит, но уже не через меня, а через комиссию ген. Батюшина, вопрос о Пеце.

Впоследствии, когда я уже ушел, а Мануйлов был арестован ген. Климовичем, последний мне передавал, что отец Пеца подавал на меня, в связи с Мануйловым, жалобу в ставку по делу незаконного ареста его сына, но при этом Климович добавил, желая успокоить меня, что департамент полиции, на основании имеющегося в делах департамента материала, дал отзыв, устраняющий мою ответственность. Я поблагодарил Климовича, но в подробности этого дела не посвятил его, хотя Климович, со слов ген. Глобачева, своего старого сослуживца и товарища по кадетскому корпусу, видимо, знал суть дела. Ген. Климовичу я только объяснил, что подобного рода сведения о сбыте лошадей воюющим с нами державам в мое время в департаменте и в генеральном штабе были и указал ему на переписку департамента полиции с воронежским губернатором по этому поводу, и что в силу этого, когда такое подозрение было взведено на Бориса Пеца, я имел основание до проверки арестовать последнего. В этой же версии, но не более, я сообщил, когда приходил к А. А. Маркову[*], в частной беседе спросившему меня про это дело, при одном из моих визитов к нему по делу ген. Сухомлинова и Мануйлова, согласно поручения А. А. Вырубовой и просьбе Распутина. Затем о деле Пеца, в тот же период времени ареста Мануйлова, мне передавал ген. Секретев с добавлением, что оно ликвидировано. Из его рассказа я узнал, что уже впоследствии, после моего ухода, возникло обвинение по жалобе отца Пеца в ставку не только на меня, но и на Халютина, одного из офицеров автомобильной роты, где уже Пец отбывал воинскую повинность, устроенный туда, как мне потом передавала Лерма, приходившая ко мне в период ареста Мануйлова, с просьбами о содействии к его освобождению, самим же Мануйловым, добившимся взятия Пеца на военную службу, а затем с ним, по просьбе семьи Пеца, примирившимся, а потом снова под влиянием ни на чем, по словам Лерма, не основанной ревности, начавшим, при посредстве упомянутого выше хорошо с ним знакомого офицера, мстить Пецу путем стеснения его свободы.

Наконец, во время процесса Мануйлова, я через Лерму предупредил Мануйлова о необходимости в личных его, и затем моих и этого офицера интересах или примириться с Пецами, или, если это уже запоздало, принять меры к отводу поданной в суд Пецом жалобы на Мануйлова, как голословной и необследованной. Департамент полиции, в лице и. д. директора Кафафова и вице-директора И. К. Смирнова, в подробности дела Пеца не был мною посвящен, а прошение отца Пеца и три письма Мануйлова я хранил у себя до взятия Мануйлова под стражу для отбытия наложенного на него по суду по делу И. С. Хвостова наказания и после этого уничтожил.

В общих чертах об этом деле я рассказывал ген. Комиссарову, если не ошибаюсь. Пец же по освобождении мною из-под ареста немедленно, следуя моему указанию, уехал в Псков, о чем я и сообщил Мануйлову, успокоив его этим известием. Затем при последующих моих свиданиях с Мануйловым я, неоднократно расспрашивая его об отношениях Распутина к А. Н. Хвостову и Горемыкину, получал от него уклончивые ответы относительно возможности кандидатуры А. Н. Хвостова на пост председателя. Что же касается положения Горемыкина, то из слов Мануйлова я понял, что во дворце в последнее время в нем разочаровались. Затем, в один из этих дней, приехавший ко мне от Распутина Комиссаров доложил мне, что Распутин просил его устроить так, чтобы никто не знал, секретное ему свидание с И. Г. Щегловитовым, но для какой цели — Распутин Комиссарову, несмотря на все наводящие разговоры, не сказал. В это время И. Г. Щегловитов, незадолго перед тем ушедший с поста министра юстиции, был выбран товарищем председателя правой фракции членов государственного совета; но эта роль его не удовлетворяла; он продолжал следить за всеми политическими новостями, интересовался действиями Горемыкина, которого он считал виновником своего ухода от активной работы и, будучи со мной в хороших отношениях, почти ежедневно звонил ко мне по телефону, дабы получить от меня все последние политические новинки как из жизни дворца, так и сведения о Думе и о борьбе партий в совете министров. И. Г. Щегловитов особенно интересовался вопросом об отношении к нему высоких особ, прося меня в этом направлении собрать точные сведения, при чем, для моей ориентировки в этом вопросе, сообщил мне, что в его сердце осталась всегдашняя преданность интересам трона, которую и в настоящее время, уйдя от активной работы, он обнаружил своим отношением к монархическим организациям, приняв даже, по нашей просьбе, на себя председательствование на петроградском съезде монархистов, и своею работою в государственном совете, где он был намерен в предстоящую сессию выступить от фракции правых по целому ряду крупных законопроектов.

О Щегловитове и о его содействии А. Н. Хвостову во время съезда монархистов, в свое время, я не раз говорил А. А. Вырубовой, ценя то внимание, какое он оказал мне при моем прохождении в сенат во время моего ухода из должности директора департамента полиции. Поэтому я, переговорив с И. Г. Щегловитовым по телефону о высказанном желании Распутина с ним познакомиться и намекнув ему, что подобного рода взаимные ознакомления, судя по тому, что мне говорил ранее Распутин, знаменуют собой рано или поздно призыв снова к власти, сказал ему, что если он ничего не имеет против посещения Распутина, то в назначенный им час Комиссаров вечером секретно привезет к нему на квартиру Распутина; при этом я добавил Щегловитову, что об этом свидании его с Распутиным никто, кроме нас четверых, знать не будет, и объяснил ему некоторые черты характера Распутина и его вкусы, на случай, если И. Г. Щегловитов пожелает чем-либо угостить Распутина. И. Г. Щегловитов меня поблагодарил, сказав, что он ничего против знакомства с Распутиным не имеет, и, прося хранить это посещение в тайне и от А. Н. Хвостова, назначил время приема Распутина. Обсуждая с Комиссаровым цель этого свидания, мы пришли к тому заключению, что будет или нет какой-либо реальный результат от этого свидания, несомненно одно, что положение Горемыкина сильно пошатнулось, но что Распутин не склонен проводить кандидатуры Хвостова в премьеры, и в этом мы обвиняли самого Хвостова, давшего к этому Распутину повод своим отношением к нему в последние с ним свидания. Поэтому мы решили еще более быть осторожными в отношении к А. Н. Хвостову и последнего к Распутину.

Взяв с Комиссарова слово, что он никому не скажет об этом свидании Распутина с Щегловитовым, я сообщил ему время, когда Щегловитов будет ожидать Распутина, и Комиссаров на другой день в точности выполнил всю программу. Так как Комиссаров при свидании не присутствовал, а только узнал от Распутина, что тот вынес хорошее впечатление от этого знакомства, то я на следующий день сам позвонил к И. Г. Щегловитову и, сообщив ему отзыв о нем Распутина, узнал от И. Г. Щегловитова, что он также, в свою очередь, доволен этим знакомством, что он угостил Распутина чаем и мадерою, поговорив с ним об общих вопросах, но ничего реального Распутин ему не сказал. На это я Щегловитову снова повторил, что подобного рода свидания Распутина носят характер осведомлений для высоких особ, поэтому Щегловитов попросил меня узнать о результатах разговора Распутина о нем во дворце, держа это в секрете. Я ему обещал, по возможности, как-нибудь при дальнейшем свидании пораспросить Распутина, но добавил, что Распутин в таких случаях бывает конспиративен.

Затем события так быстро последовали одно за другим, что мне пришлось исполнить только одну просьбу Щегловитова, никому не говоря о его знакомстве с Распутиным. Вслед за сим, в самом ближайшем времени после этого, ко мне пришел Мануйлов и по секрету мне доложил, что вопрос об уходе Горемыкина решен бесповоротно после убедительных докладов А. Н. Хвостова государю и моих с ним разговоров с А. А. Вырубовой о том затруднительном положении, в которое Горемыкин поставил государя в отношении Государственной Думы, но что выбор пал не на А. Н. Хвостова и не И. Г. Щегловитова, о котором в дворце вспоминали, но затем отказались, в виду недавнего только его ухода из состава правительства, а на кандидата владыки-митрополита Питарима — на Б. В. Штюрмера как человека испытанной с давних лет преданности трону, много потрудившегося во время сопровождения царской семьи в юбилейном посещении в 1913 году древних обителей, интересовавшегося вопросами внутренней политики и устраивавшего у себя по этому поводу ряд собраний, останавливавших на себе высокое внимание августейших особ, имеющего огромный круг знакомства в придворных кругах, в обществе и в провинции, пользующегося поддержкой влиятельной правой группы государственного совета и являющегося для Государственной Думы новым человеком, который сумеет сочетать мягкость с проявлением в нужном случае твердости власти.

Это было для меня большою неожиданностью. Со Штюрмером я был знаком еще со времени моей службы вице-губернатором в Самаре, куда Штюрмер приезжал на первых же порах назначения его младшего сына чиновником особых поручений при местном управлении земледелия и государственных имуществ, был у нас с визитом, а потом и на обеде. Штюрмер тогда поручил нашему вниманию своего сына, которого мы до того не знали, и знакомился с постановкой в губернии землеустроительных работ, чтобы, как он говорил губернатору и мне, оказать в этом отношении своим выступлением в государственном совете поддержку Столыпину и Кривошеину в их начинаниях в области устройства крестьян. Затем, во время моих служебных приездов в Петроград, Штюрмер всегда вспоминал и благодарил меня за прием его в Самаре и за мое внимание к его сыну, из-за которого он, уже после нашего выезда из Самары, был недоволен на А. Н. Наумова, служившего в ту пору по выборам губернским предводителем дворянства. Потом, когда я перешел на службу в Петроград, мне пришлось оказать Б. В. Штюрмеру ряд услуг в отношении тех лиц, за которых он меня просил, что еще больше закрепило эти отношения и, наконец, когда он после смерти ген. Богдановича, у которого часто бывал, устроил у себя политический салон, то с зимы 1914 г. и до своего назначения на должность товарища министра внутренних дел я был в числе приглашенных им на эти собрания лиц, одним из частых посетителей этого кружка, за исключением времени моего отсутствия из Петрограда по делам комитета в. к. Марии Павловны. До этого я принимал участие в небольшом составе лиц, преимущественно сенаторов правого направления, собиравшихся с осени того же года в квартире на Спасской улице, у сенатора А. А. Римского-Корсакова. Здесь мы обменивались своими взглядами по вопросам внутренней политики того времени, намечая затем своею задачею составить всеподданнейшую записку с изложением обрисовки событий с точки зрения нашего к ним отношения и параллельно с этим иметь материал для предстоявшего съезда монархистов в Петрограде и для всероссийского дворянского собрания.

Кружок этот был небольшой, в него кроме сенаторов и членов Государственной Думы входили Марков и Замысловский, член государственного совета Дейтрих и В. П. Соколов.

Затем, когда в скорости после этих собраний возник салон Штюрмера, куда он пригласил почти всех участников кружка А. А. Римского-Корсакова, а затем и самого Римского-Корсакова, то кружок последнего завял и возродился снова лишь после назначения Штюрмера председателем совета министров в несколько большем составе, в виде преемственности салона Штюрмера; но я в нем уже участия не принимал и знаю только, что составленная на заседаниях всеподданнейшая петиция государю относительно революционизирования общественного настроения как с кафедры Государственной Думы, так и при посредстве деятелей общественных организаций, требующая принятия решительных мер и поворота всей внутренней политики в правом и твердом направлении, была представлена премьеру Штюрмеру для всеподданнейшего представления, согласно его желанию и обещанию, но затем, когда до членов кружка дошли сведения о том, что Штюрмер этой записки не представил по назначению, таковая была передана сенатору кн. Голицыну (впоследствии премьеру), и он, состоя помощником государыни по оказанию помощи нашим военнопленным за границей, подвергнул[*] ее августейшему вниманию государыни.

Политический салон Б. В. Штюрмера был обставлен хорошо и хозяйственно; вначале он состоял из небольшого кружка его личных хороших знакомых по фракции и членов государственного совета и некоторых сенаторов, но затем общественный и политический интерес в кружку увеличился[*]; салон Штюрмера начал приобретать значительное влияние и к его голосу стали прислушиваться; число членов кружка с каждым заседанием возрастало и иногда в зале даже не хватало места для приглашенных. В числе членов кружка состояли члены государственного совета: Стишинский, А. Л. Ширинский-Шихматов[*], Дейтрих, А. А. Макаров, Кобылинский, Гурко, кн. Щербатов; сенаторы: я, Фриш, Римский-Корсаков, кн. Голицын и его двоюродный брат Ф. Голицын, Судейкин, Бородин[*], Д. Б. Нейдгарт, тверской губернский предводитель дворянства[*], дворянин Павлов, кн. Абамелек-Лазарев, граф А. А. Бобринский, кн. Лобанов-Ростовский, Замысловский, Чихачев (член Государственной Думы)[*], Прутченко, кн. Оболенский (градоначальник), Струков, кн. Волконский[*], ген. Селиванов — герой Перемышля — и многие другие. Кроме того, Б. В. Штюрмер, для связи с провинцией, приглашал приезжавших в Петроград губернских предводителей дворянства, губернаторов и некоторых владык, принимавших участие в политической жизни страны. Заседания были вечером в праздничные или воскресные дни раз в неделю, при чем Б. В. Штюрмер по телефону предварительно посвящал каждого в то, кого из новых лиц он желает ввести в кружок, испрашивая согласия, и какие будут доклады, прося обдумать предстоящие обсуждению вопросы.

Возникал вопрос о приглашении на эти заседания и министров правого направления, но затем это предложение было отклонено, чтобы не стеснять их публичным подчеркиванием влияния на них разных решений кружка и не стеснять себя в обмене взглядов, могущих иногда принять форму критического обзора программных действий того или другого министра. Но Б. В. Штюрмер не лишал возможности министра внутренних дел Н. А. Маклакова, когда последний заинтересовался прениями по некоторым вопросам, присутствовать в числе личных знакомых жены, собиравшихся в соседней с залой приемной гостиной супруги Б. В. Штюрмера.

Заседания открывались Б. В. Штюрмером, резюмировавшим, для ознакомления новых членов кружка, результат предыдущих прений по тому или другому затронутому вопросу, а затем он уже руководил дальнейшим ходом прений и отражал в своем заключительном слове постановление большинства. Делая ранее характеристику политического настроения правых кружков в первый период войны и обрисовывая борьбу министров правого крыла совета министров с господствовавшими в то время течениями в направлении государственной внутренней политики, ставки вел. кн. Николая Николаевича, я уже оттенил, насколько нервно относились влиятельные правые круги к стремлению его высочества итти по пути сближения с Государственной Думой в осуществлении ее начинаний по вопросам, вызванным военными обстоятельствами, к его политике управления Галицийскою областью и к его мероприятиям в связи с его воззванием к полякам. В виду этого причинами, вызвавшими к жизни учреждение политического салона Б. В. Штюрмера и явилось общее стремление правых политических деятелей, которое воспринял г. Штюрмер, к объединению на почве обмена взглядов и осуществления их по вопросам текущего момента, заставлявшим принять ту или другую оборонительную позицию в интересах отстаивания территориальной и политической целости России, установленного образа правления и сложившегося правопорядка управления.

Вопросы, которые при мне обсуждались, при особом интересе к ним кружка и живом обмене мнений, касались отношения к Польше в связи с воззванием вел. кн. Николая Николаевича, нашей политики в Галиции и Финляндии, роли Государственной Думы и союзов городского и земского, как кадров общественной опозиции существовавшему государственному строю, связи их с армией, настроения населения империи в связи с антидинастическим движением и правительственными мероприятиями и взаимоотношения военных и гражданских властей в деле управления страною. Доклады эти разнообразились делаемыми сообщениями приезжавших из провинции видных правых местных деятелей. В одном из заседаний ген. Селиванов сделал нам подробный очерк военных действий, о состоянии армии в связи с осадой и взятием им Перемышля, в другом — преосвященный Евлогий обрисовал результаты либеральной политики галицийского генерал-губернатора гр. Бобринского в деле закрепления православных начал в Галиции и отношения Бобринского к униатскому митрополиту Шептицкому.

Темы, затрагиваемые на этих собраниях, возбуждали настолько живой и нервный к ним интерес членов кружка, что некоторым вопросам был посвящен целый ряд заседаний. Так в особенности общее внимание остановил польский вопрос, вызвавший горячий обмен мнений. Вопрос этот был подвергнут самой всесторонней дебатировке всех господствовавших в ту пору мнений, в том числе и взгляда московского самаринского кружка, с ознакомлением с материалами, имевшимися в распоряжении правительства, с точкой зрения отдельных членов кабинета по этому предмету. В конечном выводе большинство членов кружка пришло к тому заключению, что воззвание великого князя, как верховного главнокомандующего, как по форме издания его, так и по содержанию своему, не является манифестом или государственным, в установленном порядке изданным, актом, налагающим на корону обязанность признать совершившимся фактом объявление политической независимости Польши, требующим дальнейшего его осуществления, а лишь обязует правительство принять во внимание точку зрения великого князя при рассмотрении польского вопроса во всей его совокупности для законного направления своего по этому поводу определения. С этим взглядом не был согласен кн. Ал. Ширинский-Шихматов, видевший в воззвании великого князя как бы вексель верховной власти, подлежащий немедленно оплате. Затем доклад еп. Евлогия и доходившие до Петрограда сведения о противодействии галицийского генерал-губернатора гр. Бобринского стремлениям еп. Евлогия, поддерживаемого в своих мероприятиях св. синодом, присоединить униатские приходы к православию, вызвал общий вопрос о несоответствии вообще всей внутренней политики гр. Бобринского, поддерживаемого верховною ставкою, видам обрусения и слияния этой новой области с коренной Россией.

Далее, усиливавшееся в армии значение Государственной Думы во время войны и установленная ею и союзными общественными организациями связь с действующими на театре войны войсковыми частями и доложенные мною сведения, вынесенные мною из своих путевых впечатлений по объездам внутреннего района России, и начавшееся в стране антидинастическое движение, остановили на себе внимание кружка для воздействия на правительство в смысле поворота курса правительственной политики и усиления на местах наблюдения за означенными союзами, их съездами, частными собраниями и постепенным ограничением деятельности этих организаций с возложением функционирования этих учреждений на правительственные органы.

Обращаясь к положению дел в Финляндии, кружок находил необходимость не изменять курса правительственной политики в этой области и стоял за неуклонное требование выполнения населением Финляндии наравне с жителями России натуральной и денежной на нужды войны повинности. Наконец, выслушав доклад кн. Оболенского об умалении власти высших на местах административных чинов, явившихся в период войны исполнительными лишь органами военного окружного начальства, зачастую идущего вразрез с начинаниями краевой администрации или директивами министерств, кружок признал нужным, в интересах объединения внутренней политики в лице министра внутренних дел, стремиться к урегулированию взаимоотношений местных административных органов гражданской и военной властей, не нарушая закона путем передоверия военною властью своих функций по военному положению гражданской власти и к установлению связи министра внутренних дел с высшими представителями окружной военной власти. Выносимые на этих частных совещаниях постановления передавались в форме пожеланий через особо избираемых каждый раз депутатов из видных представителей кружка председателю совета министров И. Л. Горемыкину, интересовавшемуся работами кружка и содействовавшему ему в его начинаниях, соответствующим министрам, принадлежавшим по своим политическим взглядам к правому направлению и, через Б. В. Штюрмера, гр. Фредериксу, которого Б. В. Штюрмер держал в курсе взглядов своего салона. Отражение взглядов этого кружка сказалось в некоторых правительственных мероприятиях того времени, в ревизионном объезде Галиции, в отпуске кредитов на поддержание православного духовенства в Галиции и на создание там церковно-приходских школ, в стремлении ввести деятельность союзных учреждений в рамки устава и пр.

Значение политического салона Б. В. Штюрмера не могло, конечно, не выдвинуть его имя, как политического деятеля, стоявшего настраже охраны монархических устоев, и его деятельность не могла не вызвать внимания к нему со стороны высоких сфер. Но, с другой стороны, мне было известно, что, несмотря на многие делаемые Б. В. Штюрмером до сего попытки вернуться к активной деятельности по министерству внутренних дел и даже поддержку, оказанную ему в этом отношении кн. Мещерским, выставлявшим его кандидатуру в последнее время на пост обер-прокурора св. синода, тем не менее, вопрос о привлечении его в состав кабинета оставался до сего времени открытым, хотя Б. В. Штюрмер и его жена в этот уже период и познакомились с Распутиным. Поэтому я подверг Мануйлова подробному опросу, каким образом прошла кандидатура Штюрмера, вполне сознавая ту роль, которую в данном деле должен был сыграть Манусевич-Мануйлов, давний знакомый, еще со времени исполнения Штюрмером должности директора департамента общих дел министерства внутренних дел, как самого Штюрмера и его супруги, так и сыновей Штюрмера, в особенности младшего — Владимира, которому Мануйлов оказал много услуг; в этом сознании меня укрепляло и то, что Штюрмер, как я хорошо знал, до сего времени с владыкой митрополитом Питиримом знаком не был и только по приезде владыки в Петроград обменялся с ним визитом. Тогда Мануйлов мне рассказал, что, будучи тесно связан нитями старых хороших отношений с семьею Штюрмера и зная о его давнишнем желании проникнуть к активной власти, он, пользуясь благорасположением к себе владыки митрополита Питирима, когда последний сообщил ему о недовольстве августейшей императрицы деятельностью И. Л. Горемыкина и о колебаниях в выборе ему преемника, позволил себе, видя затруднительное положение владыки, еще недостаточно вошедшего в курс петроградской политической жизни, рекомендовать его вниманию Б. В. Штюрмера, выставив в его пользу все те доводы, которые он привел мне, и ручаясь за него, как за человека, который в своей программной деятельности будет держаться советов владыки, направленных к обеспечению интересов трона. Владыка заинтересовался личностью Б. В. Штюрмера, виделся с ним и после нескольких разговоров, оставивших на него хорошее впечатление, решил рекомендовать его вниманию императрицы, А. А. Вырубовой и Распутина. После этого он, Мануйлов, очень подробно, по просьбе Штюрмера, поговорил с Распутиным, которому и до того неоднократно оттенял значение услуг, оказываемых Штюрмером правому делу. Когда Распутин, посоветовавшись с владыкой, решил поддержать своим влиянием во дворце Штюрмера и высказал пожелание с ним поближе сойтись, но так, чтобы об этом никто не знал, то Мануйлов условился со Штюрмером и Распутиным назначить его свидание на квартире у своей знакомой г-жи Лерма; свидание это должно было состояться в день моего разговора с Мануйловым. Когда же я Мануйлову сделал упрек в том, что он держал от меня в секрете все свои предположения о Штюрмере и не содействовал видам А. Н. Хвостова, то на это Мануйлов, извинившись, ответил мне, что не верит А. Н. Хвостову и его расположению ко мне, имея к тому много причин, и что мне лично будет гораздо лучше при Штюрмере, который относится ко мне с большим доверием и расположением, надеется, что и ему, в случае его назначения, я буду помогать, исполнит все мои пожелания в смысле моего служебного обеспечения и даже рад был бы со мною лично теперь же по этому поводу поговорить и просить моего содействия к его назначению.

Такой оборот дела явился для меня неожиданным выходом из создавшегося тупика в деле планов А. Н. Хвостова относительно Распутина, так как А. Н. Хвостов, как мне казалось, должен будет не только временно отвлечь свое внимание от Распутина, дабы пережить свое разочарование в неисполнении своих карьерных надежд, но даже постараться снова войти в близкое с ним сближение, так как из этого назначения Штюрмера для него должно было стать очевидным, что он еще не вполне заручился прочным к себе доверием со стороны императрицы. Затем, зная Б. В. Штюрмера и его давнишние симпатии к ведомству министерства внутренних дел и стремление вернуться в него, я хорошо понимал, что Б. В. Штюрмер не примирится с ролью премьера без реальной власти и, как ближайший и любимый сотрудник Плеве, знавший, какими тайниками осведомленности и полнотою власти владеет министр внутренних дел, бесспорно приложит все усилия к получению еще и портфеля министра внутренних дел. Поэтому я предвидел борьбу Штюрмера с А. Н. Хвостовым и, оценивая соотношение сил, видел перевес на стороне Штюрмера, имевшего большие и влиятельные знакомства, хорошо знавшего прошлое министерства внутренних дел, в составе чинов которого у него было много знакомых, могущих снабжать его необходимыми ему сведениями, заручившегося влиятельной поддержкой владыки, который после упомянутого мною случая с недоверием относился к А. Н. Хвостову, и искушенного опытом жизни человека. В виду этого я решил выждать дальнейших событий. Но, вместе с тем, отклонив предложение Штюрмера с ним видеться в этот период, я поручил Мануйлову передать Штюрмеру, что я ценю его расположение к себе, буду способствовать его упрочению и держать его в курсе всех данных, мною получаемых по разного рода вопросам, и надеюсь, что и он, с своей стороны, будет дарить меня своим вниманием; затем я попросил Мануйлова все время меня посвящать в подробности прохождения кандидатуры Штюрмера. Помимо этого я вызвал к себе ген. Глобачева и поручил ему проверить точно, путем наблюдения, состоится ли на квартире Лерма указанное мне Мануйловым свидание Штюрмера с Распутиным. Не желая скрывать от А. Н. Хвостова провал его кандидатуры на пост премьера, я доложил ему о предстоящем назначении Штюрмера и о той роли, какую сыграли в этом деле владыка митрополит, Распутин и Мануйлов.

Когда я об этом передал Хвостову, он снова начал обвинять меня в моем излишнем доверии к Мануйлову, припомнил мне преждевременный выпуск Пеца, которым мы могли держать в своих руках Мануйлова, и указал мне, что если бы я своевременно устранил Распутина, то все бы планы его были осуществлены. Это меня задело; я, в свою очередь, дал понять Хвостову, что он сам виноват как в своем поведении с митрополитом, так и относительно Распутина, последствием чего и явилось их недоверие к нему, так как даже с исчезновением Распутина влияние и значение владыки увеличилось бы; при этом я добавил, что раз у него явилось чувство недоверия ко мне, то я дальше оставаться на службе не считаю себя вправе и прошу его только об одном, устроить мне обратное возвращение в тот же департамент сената, где я был, что ему легко сделать при его родстве с министром юстиции. А. Н. Хвостов начал меня успокаивать, говоря, что он дорожит моим сотрудничеством и что если это известие несколько его вывело из равновесия, то я должен понять его душевное состояние. Хотя с внешней стороны после этого А. Н. Хвостов и старался взять старый тон в разговоре со мною, но с этого момента наши отношения определились.

На другой день Глобачев мне доложил что, действительно, в указанный мною час свидание Распутина с Штюрмером состоялось, и спросил меня, отметить ли его в филерной сводке, на что ему дал утвердительный ответ, желая этим путем закрепить этот факт. Затем пришел ко мне Мануйлов и рассказал, что свидание привело к благоприятному результату начатое им дело; Штюрмер просил Распутина оказать ему поддержку своим за него предстательством пред императрицей и государем, интересам которых он будет служить со всею своею преданностью, обещал с своей стороны, советоваться с ним, Распутиным, по делам, имеющим важное значение для трона, и просил его верить, что он, Распутин, всегда будет иметь в его лице друга, который будет итти навстречу всем его пожеланиям; после этого они расцеловались, и, прощаясь, Распутин добавил, что надо обдумать, как бы лучше провести это дело у государя. Штюрмер, по словам Мануйлова, зашел затем к нему на квартиру, был в восторге от благополучного исхода дела, сердечно благодарил Мануйлова за его поддержку, расцеловался с ним и заверил его, что он отнесется к нему, если осуществится его назначение, как к родному сыну, и устроит его согласно его пожеланий. Результатом всех дальнейших свиданий с владыкой, поездки последнего к императрице и предварительного выезда в Царское Село Распутина явилась необходимость поездки митрополита в ставку, под видом его доклада по св. синоду для проведения, дополнительно к письмам императрицы и Распутина, кандидатуры Штюрмера, о чем меня поставил в известность Мануйлов, предупредив, чтобы я не обнаружил владыке мою осведомленность во всем ходе этого дела. Действительно, после получения из ставки согласия государя на прием владыки, последний по телефону обратился ко мне с просьбой об устройстве ему особого вагона для его служебного выезда в ставку, о выдаче пропускных разрешительных свидетельств лицам, его сопровождавшим в этой поездке, и о принятии мер к благополучному его проследованию и к обратному возвращению в Петроград, а затем пришли ко мне лаврский архимандрит и секретарь митрополита для получения пропускных свидетельств.

Желая подчеркнуть свое внимание к владыке, я поручил одному из жандармских железнодорожных офицеров сопровождать с нижними чинами владыку в дороге, дал ряд телеграфных распоряжений по линии проезда и в Могилев не только жандармским чинам, но губернатору и преосвященному Константину о времени приезда владыки, и поставил об этом в известность Воейкова. Затем сам, в день отъезда владыки, прибыл на вокзал для провода его, спросил у него, всем ли он доволен. В разговоре со мною владыка, не открывая мне фамилии, спросил, не вызовет ли каких-нибудь разговоров замена Горемыкина лицом с иностранной фамилией, на что я ответил владыке уклончиво в том, приблизительно, смысле, что в данном случае имеет значение не фамилия, а личность и деятельность заместителя Горемыкина. Обо всем этом я в подробностях передал А. Н. Хвостову; не знаю, принял ли он и какие меры к парализованию влияния владыки, но все-таки эта поездка, вне всяких разговоров об имени Штюрмера, вызвала сама по себе много шума; Воейков, как мне потом передавали, к этому приезду владыки отнесся несколько враждебно. Но тем не менее, из того же источника — Мануйлова — я узнал, что государь был с владыкой внимателен, и что вопрос о смене премьера будет решон по возвращении государя в Петроград.

Действительно, когда его величество прибыл в Царское Село, то Мануйлов, по возвращении Распутина из дворца, узнал от него о согласии государя на назначение Штюрмера и о назначении Штюрмеру аудиенции для переговоров по этому поводу, передал об этом мне, а я сообщил А. Н. Хвостову. Затем, жалея И. Л. Горемыкина и желая дать ему возможность самому предупредить неожиданность ухода с поста, я поехал к нему и, прося держать в тайне от Штюрмера, сообщил ему о назначении последнего, не указывая ни источников моей осведомленности, ни подробностей проведения кандидатуры Штюрмера. К этому моему сообщению И. Л. Горемыкин отнесся с большим недоверием, сказав мне, что я введен в заблуждение, так как он не имеет никаких поводов сомневаться в доверии к нему августейших особ, что в тот день, на который я ему сказал, ему назначен государем официальный доклад по вопросам, по которым он получил от его величества особые директивы; при этом, касаясь Б. В. Штюрмера, И. Л. Горемыкин сообщил мне, что он с ним в старых дружеских отношениях, что Штюрмер вместе с женою, особенно за последний период, сблизились с ним и почти ежедневно у него бывают и что желания Б. В. Штюрмера далее получения должности обер-прокурора св. синода не идут, о чем сам Штюрмер поставил его в известность, прося его поддержки. На это я посоветовал И. Л. Горемыкину послать кого-нибудь на вокзал ко времени отъезда Штюрмера в Царское Село и затем проверить, прав ли я.

На другой день, в 3 часа, Штюрмер был принят государем и вернулся премьером, а Горемыкин был в 5 ч. с докладом, который длился не более 20 минут, и вернулся домой, узнав уже лично от государя о своем уходе. Когда я на другой день утром, по опубликовании соответствующих указов, заехал к И. Л. Горемыкину, то мне грустно было видеть, насколько тяжело было ему перенести этот удар. Кн. Андроников к уходу Горемыкина отнесся с большим сожалением, что и высказал мне, позвонив ко мне по телефону, но тут же добавил, что Горемыкин сам виноват в этом, потому что во многом не хотел следовать его советам. Затем князь, зная о доброжелательном отношении ко мне Штюрмера, просил меня, в личное одолжение, устроить ему особый прием у Штюрмера, заранее ознакомив Штюрмера с значением его как человека, могущего быть Штюрмеру полезным, в виду его большой осведомленности и знакомства, — что я и исполнил, передав князю о времени представления его Штюрмеру вне общего приема. Кн. Андроников остался доволен знаками внимания, оказанными ему Штюрмером и благодарил меня.

19.



[Штюрмер благодарит Белецкого за благожелательное отношение к его назначению. «Вступные деньги» Распутину и секретарю Питирима. Назначение Манасевича-Мануйлова. Мануйлов налаживает канцелярию Распутина и выдвигает кандидатуру полк. Резанова на пост директора департамента полиции. Желание Мануйлова занять пост заграничного представителя департамента. Намерение Штюрмера сместить А. Н. Хвостова и контр-интрига Хвостова. Карьера Гурлянда и роль его при Штюрмере. Изменение отношений А. Н. Хвостова и Белецкого. Продолжение их совместных поездок к Распутину.]



Как только Штюрмер был назначен, то он попросил меня к себе, принял меня самым любезным образом, расцеловался, поблагодарил меня за проявленное мною благожелательное отношение к его назначению, просил меня неослабно держать его в курсе всех получаемых мною сведений как служебного характера, так и частных, представлять ему данные о думских настроениях, продолжать политику доброжелательства к Распутину, одобрил меры, принятые мною в отношении охраны Распутина и в предупреждение возможности публичных его выступлений заявил, что с владыкой, А. А. Вырубовой и императрицей он будет сам поддерживать непрерывные отношения, спросил сколько мы дали вступных денег Распутину и секретарю владыки митрополита, и узнав, что Распутину мы дали вначале по 1.500 руб. каждый и секретарю 300 р., сообщил мне, что пока еще ему неудобно обращаться за справками к Лодыженскому, не приняв должности от Горемыкина, о безотчетных кредитах, находящихся в распоряжении председателя, в виду чего я предложил ему взять из нашего фонда необходимую ему на первых порах сумму и затем, с ведома А. Н. Хвостова, передал Штюрмеру, согласно его желанию, на следующий день 2.000 р. Затем Штюрмер попросил до его переезда в служебную квартиру дать ему курьеров и согласился на мое предложение командировать ему отдельного охранного офицера с особой филерской командой, чтобы, пока не выедет из служебного помещения Горемыкин, не лишать последнего той обстановки, которая заведена в доме председателя, что мною и было исполнено сейчас же путем распоряжения, отданного ген. Глобачеву. Потом Штюрмер расспросил меня, какие обязанности нес при мне Мануйлов, и, выслушав мой доклад по этому поводу, сказал мне, что он хотел бы что-нибудь сделать для Мануйлова. Вследствие этого я предложил ему увеличить Мануйлову получаемый им от меня денежный отпуск, указав на то, что Мануйлов, видимо, будет обслуживать и его, Штюрмера, имеющимися у него сведениями как из редакции «Вечернего» и «Нового Времени», так, в особенности, о всем том, что касается митрополита и Распутина; но я при этом высказался против желания Штюрмера привлечь Мануйлова на государственную службу и даже затем, при свидании с Мануйловым, лично отговаривал его от этого, указывая, что этим путем он ставит себя в зависимое от Штюрмера положение, а при шаткости министерских карьер может лишиться частного заработка, дававшего ему, по словам Мануйлова, до 18 тыс. руб. в год. Хотя впоследствии назначение Мануйлова состоялось по настоянию самого Мануйлова, в силу просьбы Штюрмера к А. Н. Хвостову, лично отдавшему приказ по департаменту общих дел о причислении Мануйлова к министерству с откомандированием в распоряжение председателя совета, но я и после этого указал Мануйлову, в присутствии Комиссарова, что он сделал в этом отношении ошибку, так как этим вооружил против себя всю секретарскую часть председателя совета. В заключение Штюрмер просил меня посещать его, в особенности на первое время, как можно чаще, охраняя его интересы и, еще раз поблагодарив меня, заявил, что он, в свою очередь, приложит все усилия служебно меня обеспечить, согласно моему желанию, о чем ему сообщил Мануйлов, которого он просил передать мне об этом. Действительно, Мануйлов, накануне назначения Штюрмера, мне сказал, что Штюрмер проведет меня в члены государственного совета с оставлением товарищем министра внутренних дел.

Мануйлов с первых же дней вступил в исполнение секретарских обязанностей при Штюрмере, всюду его сопровождал на служебном автомобиле, умел за этот период проникнуть в дом А. А. Вырубовой, завел пишущую машинку и переписчицу на квартире Распутина, что доставило большое удовольствие Распутину, и установил регулярное сношение Распутина с А. А. Вырубовой путем посылки ей, преимущественно через кого-нибудь из домашних Распутина, чаще всего через сестру милосердия Акилину, написанных на машинке, под диктовку Мануйлова, всякого рода сообщений в интересах Штюрмера и владыки, под коими Распутин, ставя наверху знак , расписывался. Эта форма докладов нравилась и во дворце, как передавал мне Мануйлов, и императрица некоторые из них посылала в ставку государю. Свое значение при Штюрмере Мануйлов сумел, где нужно, соответствующим образом муссировать, заручился согласием редакторов двух названных газет оставить его у себя на службе, вошел в самые близкие отношения с гр. Боргом[*] и утром, переговорив с Распутиным или с Акилиной, приняв затем Осипенко, которого совершенно подавил своим авторитетом, и гр. Борга, — был в курсе всех новостей и по телефону передавал мне то, что находил, конечно, возможным мне сообщать, а затем, как мне говорил Комиссаров, заезжавший к нему по моей просьбе, делал приемы у себя просителей.

Несколько изучив Мануйлова, благодаря постоянным предупреждениям Комиссарова и увидев его в роли доверенного близкого Штюрмеру лица, я понял, что Мануйлов, конечно, имеет свои цели, стремясь причислиться к министерству внутренних дел. Действительно, через некоторое время Мануйлов завел разговор о необходимости для меня, в целях облегчения моей работы при неопытном еще вице-директоре особого отдела взять знающего розыск директора департамента полиции, и, когда я отклонил выставленную им кандидатуру ген. Спиридовича, то он предложил мне познакомиться с полк. Резановым, великолепно владеющим пером, приобревшим известность по своим литературным трудам о немецком шпионаже и по своей розыскной деятельности в Прибалтийском крае, членом комиссии ген. Батюшина. При этом Мануйлов оттенил, что полк. Резанова знает лично и хорошо к нему относится не только ген. Рузский, но и ген. Алексеев, и затем меня с ним познакомил. Узнав о хорошем впечатлении, которое произвел на меня полк. Резанов при первом моем свидании с ним, и выслушав от меня, что, в данном случае, мне нужно считаться с А. Н. Хвостовым, Мануйлов мне дал понять, что Штюрмер не считает А. Н. Хвостова отвечающим занимаемому им положению министра и с каждым днем убеждается в необходимости в настоящее тяжелое время сосредоточить, по примеру Столыпина, в своих руках власть министра внутренних дел, и что, при таких условиях, вопрос о назначении Резанова можно будет провести легко при Штюрмере, при нашей взаимной поддержке Резанова. Что же касается его, Мануйлова, то он будет, после назначения Резанова, меня усиленно просить назначить его снова заграничным нашим представителем вместо Красильникова, обещая, пользуясь своими старыми знакомствами и имея некоторый круг новых знакомств в среде французских и английских журналистов, быть полезным правительству в освещении не только специальной области, интересующей департамент полиции, но и в более широкой политической осведомленности Штюрмера относительно планов воюющих с нами держав. Отложив разрешение этого вопроса на будущее время, я увидел, что мое предположение относительно затаенных пожеланий Штюрмера правильно; поэтому меня начало интересовать как поведение в этом вопросе Штюрмера, так и А. Н. Хвостова.

Из приведенных мною ранее двух случаев уступок А. Н. Хвостовым, сделанных, как министрам внутренних дел, я понял, что Хвостов предполагает, путем дальнейшего заманивания Штюрмера в сферу распорядительных действий по министерству внутренних дел, дать возможность Штюрмеру ясно обнаружить свое намерение узурпировать положение министра внутренних дел и на этой почве, в соответствующем освещении при всеподданнейшем, докладе, сделать Штюрмера ответственным за изменение политики министерства в крупных вопросах, в особенности в отношении Государственной Думы и вопросах национально-религиозных, так как А. Н. Хвостов убедил Штюрмера принимать доклады по министерству внутренних дел не только от начальника главного управления по делам местного хозяйства, обычно им делаемых председателю совета, в виду сферы наблюдения этим установлением за городами и земствами, но и от директора департамента общих дел и директора департамента духовных дел иностранных исповеданий. Затем А. Н. Хвостов любезно предложил Штюрмеру сделать общий прием высших чинов министерства и сказать им ободряющее слово, чего до сих пор не делал ни один председатель совета министров. После того, как этот прием состоялся, и Б. В. Штюрмер в своей речи оттенил свое постоянное тяготение к министерству внутренних дел, то об этом приеме пошли настолько положительного характера разговоры об ярко проявленном желании Штюрмера взять портфель министра внутренних дел, что я счел своим долгом предупредить об этом Штюрмера и открыть ему глаза на действия А. Н. Хвостова.

Мой доклад разволновал Б. В. Штюрмера, и он попросил меня найти какой-либо выход из этого положения; тогда я посоветовал принять в таком же приеме не у себя, а в каждом ведомстве отдельно, также всех высших чинов этих ведомств и, таким образом, оттенить, с одной стороны, внимание к каждому ведомству и желание поближе, как председатель совета, войти в общение с руководителями отделов каждого министерства, с другой стороны, доложив об этом в первом очередном докладе государю, тем самым предупредить возможность неточного освещения А. Н. Хвостовым мотивов приема им, Штюрмером, чинов министерства внутренних дел. Эта мысль Б. В. Штюрмеру понравилась, но, не зная, как ее осуществить, он попросил меня взять на себя переговоры с отдельными министрами, чтобы они сами обратились к нему с подобного рода предложениями. Тогда я переговорил по этому поводу с Волжиным, Наумовым, Сазоновым, которые предложили Штюрмеру представить ему своих высших чинов, после чего остальные министры пошли уже по следам этих министров. Вместе с тем, А. Н. Хвостов воспользовался близким к Штюрмеру человеком — своим старым знакомым Гурляндом, которого и откомандировал почти всецело в распоряжение Штюрмера, под видом доброжелательства своего к последнему, для правильного освещения в прессе взглядов и начинаний Штюрмера как главы правительства; при этом А. Н. Хвостов, не прерывая своих ежедневных свиданий с Гурляндом, убедил Гурлянда в своем стремлении итти рука об руку со Штюрмером. Если Гурлянд был обязан Штюрмеру своей карьерой по министерству внутренних дел, то, в свою очередь, Штюрмер был во многом отношении обязан Гурлянду, и между ними и их семьями была старая и крепкая связь, начавшаяся еще в бытность Штюрмера ярославским губернатором, когда Гурлянд, состоя приват-доцентом ярославского демидовского лицея, составлял Штюрмеру всеподданнейшие отчеты и памятные записки по многим вопросам, в особенности по старообрядческому. Записки эти, в свою пору, останавливали на себя внимание государя Александра III, Плеве, святейшего синода, кружка кн. Мещерского и заставляли говорить о Штюрмере как о выдающемся администраторе, умеющем сочетать в себе силу воли и твердости с проявлением интереса к вопросам государственной важности, освещая их с точки зрения защиты государственных устоев и обнаруживая знание истории предмета, и знакомства с практикою европейских государств. Для тех же работ Гурлянд был приглашен Штюрмером в департамент общих дел, а затем впоследствии, по рекомендации Штюрмера, был ближайшим сотрудником С. Е. Крыжановского, как по составлению изменения положения о выборах в Государственную Думу, так и по работам по выборам в 3-ю Гос. Думу, а, по уходе Крыжановского, и в 4-ю Государственную Думу. Вместе с тем Гурлянд, по заданиям Крыжановского, подготовил справочный, законодательного и исторического характера материал для выступлений министра внутренних дел в Государственной Думе.

Гурлянд оставался в роли ближайшего советника Штюрмера по делам внутренней политики и личного друга семьи с первых же дней вступления Штюрмера на пост премьера до дня оставления Штюрмером своей должности, несмотря на то, что гр. Борх и Манасевич-Мануйлов, видя усиливавшееся с каждым днем влияние на Штюрмера Гурлянда, во многом расходившегося с их советами и способствовавшего отдалению Штюрмером Мануйлова, убедили впоследствии владыку, А. А. Вырубову и Распутина в том, что виной перемены к ним Штюрмера и общего неудовольствия его деятельностью, в особенности со стороны Государственной Думы, является Гурлянд, взглядами и мыслями которого Штюрмер тогда был загипнотизирован. При этом они обвиняли Гурлянда в том, что он, злоупотребляя доверием к нему со стороны Штюрмера, сблизился с покойным финансовым деятелем Утиным и при его посредстве устроил завидное в материальном отношении служебное положение своего брата, присяжного поверенного, в разного рода акционерных и банковских предприятиях и сам значительно увеличил свое состояние, войдя членом правления, с крупным вкладом, в некоторые частные общества и выгодно помещая свои капитал в биржевую игру через банк Утина, что давало в этом отношении пищу для всякого рода компрометирующих Штюрмера слухов. В виду этого митрополит, Вырубова и Распутин сначала сами настаивали у Штюрмера на удалении Гурлянда, а затем, несмотря на свидания Гурлянда с Распутиным, как последний, так и означенные лица добились того, что императрица лично предложила Штюрмеру удалить от себя Гурлянда. Хотя после этого посещения Гурляндом Штюрмера сделались редки, тем не менее, судя по словам Борха и Мануйлова, влияние Гурлянда продолжалось, и Штюрмер всегда в затруднительных случаях обращался по телефону за советами к Гурлянду.

Кроме Гурлянда с первых же дней вступления Штюрмера в должность им был вызван, с ведома Хвостова, владимирский вице-губернатор гр. Борх, старый друг и как бы член семьи Штюрмера, с молодых лет сблизившийся со Штюрмером, состоя у него правителем его канцелярии и советником губернского правления и получив при его содействии должность вице-губернатора. Под наблюдением гр. Борха находился и второй сын Штюрмера, доставлявший много горя Штюрмеру и его семье. Гр. Борх, действительно, был привязан к семье Штюрмера и, оставшись при нем, старался, везде бывая, узнавать общественные толки и разговоры, касавшиеся Штюрмера или ему интересные, передавал их Штюрмеру и предупреждал его о тех или других ошибках, прибегая в этом отношении зачастую к влиянию на Штюрмера его жены, как мне передавал Мануйлов и говорил сам гр. Борх. Получив сначала, благодаря Штюрмеру, должность чиновника особых поручений 4 кл. при министре внутренних дел и затем, по назначении Штюрмера министром внутренних дел, гр. Борх, в интересах Штюрмера, сблизился с Мануйловым, Осипенко, бывал у меня, познакомился с Комиссаровым, вошел в общение с Распутиным и везде старался все разузнать и быть в курсе всех новостей. Я и Комиссаров сразу поняли его роль и, в свою очередь, в нужных случаях умели узнавать у него интересовавшие нас сведения.

Действуя в интересах Штюрмера, гр. Борх с первого же момента своего появления у Штюрмера, всей своей, еще тогда не замаскированной любознательностью старался собрать для Штюрмера возможно больше материала для борьбы с А. Н. Хвостовым. С своей стороны, и А. Н. Хвостов, собирая сведения о прошлом Штюрмера и будучи в курсе, благодаря Гурлянду, многих данных о первых начинаниях Штюрмера, стал также интересоваться личностью гр. Борха, его прошлым и занялся обследованием возникшей, в отсутствие гр. Борха, перепиской об его покровительственном отношении к водворенной в губернию за германофильство семье (фамилии не помню), желая в соответствующий момент борьбы со Штюрмером ее нужным образом использовать. Об этом гр. Борх узнал и вследствие этого еще больше озлобился на А. Н. Хвостова.

В разгаре этой борьбы Штюрмера и А. Н. Хвостова мои личные отношения с А. Н. Хвостовым наружно как бы оставались те же, но свидания наши ограничивались официальными часами, причем иногда А. Н. Хвостов заставлял меня ждать очереди докладов, чего раньше не было. Поэтому я зачастую ограничивался докладами по телефону, и тогда он сам начинал приглашать меня к себе; совместные же наши поездки на свидание с Распутиным, хотя и не такие регулярные как прежде, продолжались, причем А. Н. Хвостов принял снова в разговоре с Распутиным деловой тон, не давая повода Распутину своим отрицательным отношением к Штюрмеру заподозрить свое чувство недовольства за назначение его.

20.



[А. Н. Хвостов не оставляет мысли об убийстве Распутина. Появление Торопова среди посетителей Распутина. Дело Ржевского. Арест Ржевского. Приобщение к делу письма Ржевского к А. Н. Хвостову. Изготовление Глобачевым и Комиссаровым, по поручению Белецкого, записки о Распутине для доклада царю через Хвостова. Хвостов обещает это сделать, но не делает. Белецкий узнает о своем назначении иркутским генерал-губернатором. Наступление Белецкого на Хвостова. Расследование дела Ржевского. Подготовка Штюрмером декларации в Государственной Думе.]



Воспользовавшись однажды запозданием Хвостова, я спросил Распутина, по каким основаниям он не мог провести кандидатуры А. Н. Хвостова на пост председателя. На это Распутин, улыбнувшись вначале, ответил: «Что больно много сразу хочет А. Н. Хвостов; пусть не горячится, все будет в свою пору». То впечатление, которое я выносил из настроения А. Н. Хвостова во время этих свиданий и после из докладов Комиссарова, сделавшегося почти ежедневным посетителем кабинета А. Н. Хвостова, заставило меня изменить свое первоначальное мнение о том, что А. Н. Хвостов забыл на время свой план ликвидации Распутина, а показало, что, наоборот, он еще более озлобился против Распутина и стал настоятельно требовать от Комиссарова скорейшего осуществления этого дела. Вместе с тем, наблюдая за приближавшимися к Распутину лицами, я заметил, что Распутина стал посещать прибывший из Москвы дворянин Торопов, когда я еще был директором департамента полиции несколько раз являвшийся ко мне с просьбой о предоставлении ему должности в департаменте полиции. При этом он каждый раз старался иметь разговор со мною наедине, а затем, облекая в таинственную форму источник своей осведомленности, предупреждая меня о предстоящих террористических актах высокой важности, давал мне понять, что он в свое время пред поездкой Столыпина в Киев являлся к нему с советом не ехать, предупреждая о готовящемся в Киеве покушении на его жизнь. Затем Торопов намекал мне на свое близкое участие в деле партийной борьбы с революцией в Москве, когда был убит депутат Иоллос, и на то, что он постоянно, не открывая своей агентуры, в серьезных случаях предупреждал и предупреждает начальника московского охранного отделения. Хотя Торопов, судя по университетскому значку, и получил высший образовательный ценз, но на меня он производил впечатление несерьезного человека и несколько неуравновешенного; поэтому я под благовидными предлогами отказывал ему в приеме в департамент. Затем, после возвращения А. Н. Хвостова из вторичной поездки его в Москву, с ним вместе появился в Петрограде Торопов, который, придя ко мне на следующий день на Морскую, потребовал от секретаря внеочередного у меня приема, как имеющий секретное поручение от министра. Перед этим Торопов явился ко мне в качестве одного из участников монархического съезда и также таинственно мне передал о сильном антидинастическом течении в стране, о существующем заговоре в Москве по поводу нападения на императрицу и насильственного заточения ее в монастырь и т. п.

Когда я принял в этот раз Торопова, то он мне сообщил, что он виделся в Москве и долго беседовал о современном политическом состоянии России с А. Н. Хвостовым, которого давно знает и считает единственным оплотом самодержавных начал, могущим в настоящее время спасти династию, и что во многое то, что ему известно, он посвятил А. Н. Хвостова и получил от него предложение занять должность чиновника особых поручений при департаменте полиции с большим окладом (не помню уже на какую цифру оценил свои предстоящие услуги), с тем, чтобы состоять по личным поручениям А. Н. Хвостова, в виду чего он, Торопов, для оформления своего назначения, явился ко мне. Удивившись, что А. Н. Хвостов мог без меня, чего он раньше не делал, дать такое согласие Торопову и думая, что Торопов несколько преувеличил простой акт любезного внимания, оказанного ему А. Н. Хвостовым в Москве, я заявил Торопову, что я переговорю с министром внутренних дел по этому поводу и что, во всяком случае, ему придется повременить, так как в настоящее время у меня свободных подходящих вакансий не имеется. Кроме того я добавил, что хотя я и знаю его, Торопова, политические убеждения, тем не менее, должен собрать о нем обычные сведения о благонадежности по месту его жительства, почему и рекомендовал ему ехать обратно в Москву, куда я и обещал ему прислать мой ответ. На это мне Торопов заявил, что он должен по некоторым своим делам остаться в Петрограде. Взяв из департамента соответствующую справку о Торопове, в которой компрометирующих Торопова данных не оказалось, я, тем не менее, в виду своего личного к нему отношения, решил настоять у А. Н. Хвостова на отмене его обещания Торопову должности по департаменту. Явившись к А. Н. Хвостову, я при докладе услышал от него, что он хотел бы принять Торопова на службу в департамент полиции, так как за Торопова его просили в Москве видные представители московских монархических организаций. Но затем А. Н. Хвостов, видя мое настойчивое нежелание принять на службу Торопова, предоставил мне в этом деле полную свободу.

Из дальнейших моих наблюдений я увидел, что Распутин Тороповым сильно заинтересовался и что, благодаря Распутину, Торопов проник уже к А. А. Вырубовой. При свидании с Распутиным я узнал, что его встревожил Торопов теми же известиями об императрице, которые он передавал и мне, и что, кроме того, Торопов его также предостерегал от готовящегося на него покушения, обещая ему, по назначении его А. Н. Хвостовым в департамент полиции, обо всем, в целях охраны его, поставлять его в известность. Затем, когда я увидел А. А. Вырубову, то она мне также сообщила, что Торопов обещал ей раскрыть заговор против императрицы. В виду того, зная замыслы Хвостова и вспомнив намек Торопова на дело Иоллоса, я вывел может быть и неправильное заключение, что в стремлении Торопова заручиться доверием Распутина и А. А. Вырубовой и к нему приблизиться на почве охраны его и императрицы видна наводящая рука А. Н. Хвостова, который, бесспорно как умный человек не мог сразу не убедиться в непригодности Торопова для серьезной службы в Петрограде, и если, тем не менее, начал оказывать ему внимание, то, следовательно, преследовал какую-либо цель. Поэтому я постарался рассеять опасения А. А. Вырубовой и Распутина и заявил им, чтобы они больше не принимали Торопова как человека неуравновешенного, добавив, что я за него не ручаюсь и на службу в департамент по тем же причинам его не принимаю. Торопов после ареста Ржевского немедленно выехал из Петрограда, и больше я с ним не встречался.

На почве ареста Ржевского последовал окончательный разрыв моих отношений с А. Н. Хвостовым. Я уже показывал о том, что Ржевского я совершенно не знал, что прием его в агентуру последовал по личному желанию А. Н. Хвостова, что с первого раза Ржевский произвел на меня неприятное впечатление, в виду чего я уклонился от дачи ему каких-либо поручений, что затем, получив сведения о широком образе его жизни, не отвечающем получаемому им от департамента содержанию, приблизив к нему свою агентуру, убедился в том, что Ржевский злоупотребляет оставшимися у него на руках, по должности уполномоченного Красного Креста северо-западного района, внеочередными свидетельствами, в виду чего, пользуясь выездом Ржевского, по поручению Алексея Николаевича Хвостова, заграницу, назначил, секретно, расследование по этому поводу через заведывающего юридическим отделом штаба полк. Савицкого, который установил этот факт, последствием чего было откомандирование Ржевского от ведомства министерства внутренних дел с сообщением председателю общества Красного Креста Ильину о неблаговидных действиях Ржевского и доклад мой А. Н. Хвостову о необходимости высылки Ржевского, во избежание каких-либо неприятных осложнений для него, А. Н. Хвостова, в виду оказанного им доверия Ржевскому.

Когда Ржевский, по возвращении с своей гражданской женой из заграницы, явился к А. Н. Хвостову и узнал о результатах произведенного о нем дознания, то он пришел ко мне и стал меня умолять пощадить его, доказывая мне, что в деле выдачи свидетельств Красного Креста на внеочередную доставку грузов он действовал бескорыстно, с целью борьбы с продовольственным кризисом, переживаемым Петроградом. Затем, видя, что разговор мой с ним получает более обостренный, неприятный для него, Ржевского, оборот, желая подкупить меня своею откровенностью, он перешел на свою поездку заграницу и заявил мне, что целью его выезда заграницу было не приобретение там, как он мне заявил ранее, необходимой для открытого им литературного клуба мебели, а осуществление данного ему А. Н. Хвостовым, с приказанием держать в секрете от меня, поручения свидания с Илиодором. Так как в первоначальный период откровенного обсуждения А. Н. Хвостовым со мною и Комиссаровым разного рода планов осуществления убийства Распутина, между прочим, им была высказываема мысль о возможности сделать ответственным за это дело Илиодора, уже раз пытавшегося убить Распутина, то для меня стало вполне понятным существо возложенного А. Н. Хвостовым поручения на Ржевского, близкого ему человека, который, в бытность А. Н. Хвостава нижегородским губернатором, по словам последнего, исполнил ряд его секретных поручений, в особенности во время выборов в Государственную Думу депутата Барача, а впоследствии, содействуя Барачу в борьбе с Киллевейном[*], не прошедшим в 4-ю Гос. Думу, хотя при этом А. Н. Хвостов указывал, что Ржевский часто подводил его в денежном отношении. На свою работу, по указаниям А. Н. Хвостова и Барача, во время выборов в Государственную Думу по Нижегородской губернии, Ржевский также мне указал при первом своем представлении мне. Другого поручения Илиодору А. Н. Хвостов секретно от меня дать не мог, так как Илиодор внушал опасение высоким сферам, как я уже показывал, с точки зрения возможности вторичного посягательства на жизнь Распутина и в отношении издания своей книги о Распутине с обнародованием писем императрицы к Распутину; но что касается последнего вопроса, то о положении дела издания этой книги мною был представлен А. Н. Хвостову ряд докладов, удостоверявших, что выпуск этого издания отложен до окончания войны, и в таком же направлении было сообщено и А. А. Вырубовой.

В виду этого, чтобы не связывать себя в своем отношении к Ржевскому, я не счел удобным выслушивать дальнейшие объяснения его о существе секретного поручения А. Н. Хвостова, прервал Ржевского, указав ему, что он не имеет права как агент министра, облеченный его доверием, посвящать меня в дело, которое ему министром, по тем или другим соображениям, поручено вести в тайне от меня и потребовал от него объяснений по поводу представленных мне начальником штаба корпуса жандармов ген. Никольским двух донесений заведующего пропуском в Белоостров[*] полк. Тюфяева о поведении Ржевского во время первого проезда заграницу и, по моему требованию, при возвращении его из заграницы. Эти два донесения, в связи с дознанием полк. Савицкого, подтверждали высказанное мною генералу Никольскому, при его докладе по этому поводу, мое мнение о том, что Ржевский подчеркиванием своей близости к А. Н. Хвостову и злоупотреблением его доверием только компрометирует А. Н. Хвостова. Сущность этих донесений полк. Тюфяева заключалась, насколько припоминаю, в том, что Ржевский, усмотрев в тоне требования жандармского офицера от него и жены его заграничных паспортов неуважение к нему как к лицу, состоящему в распоряжении министра внутренних дел, в доказательство чего он предъявил потом свою визитную карточку, позволил себе публично, в вагоне, угрожать офицеру, в повышенном тоне, указывая на свою близость к А. Н. Хвостову, жалобою на него А. Н. Хвостову, могущею повлечь за собою неприятные для этого офицера последствия; но офицер, считая себя обиженным, попросил Ржевского в дежурную комнату и там, несмотря на протесты Ржевского, составил по поводу этого инцидента протокол. При обратном проезде Белоострова Ржевский зашел в жандармскую дежурную комнату узнать, дано ли и какое направление этому протоколу, и когда ему было сообщено, что об этом происшествии будет сообщено в Петроград, то он порекомендовал представить переписку непосредственно министру, а не мне, так как его поездка заграницу носила характер секретного, лично ему министром отданного поручения. Указав Ржевскому на его поведение в Белоострове в подтверждение высказанного мною ему моего мнения о том, что он не умеет быть конспиративным в отношении секретных поручений, я сообщил ему, что принятого мною относительно его решения не переменю и попросил его оставить мой служебный кабинет.

После этого я обдумал линию своего дальнейшего поведения относительно Ржевского, решил поступить в этом деле в зависимости от отношения А. Н. Хвостова к моему докладу: если Хвостов будет со мною откровенен относительно данного им Ржевскому поручения, то убедить его отказаться от услуг Ржевского, указав на то, что последний, помимо того, что будет эксплоатировать его, потребует от него не только прекращения нашего о нем расследования, но и вмешательства в возбужденное против него по Красному Кресту судебного преследования[*] и рекомендовать А. Н. Хвостову предоставить мне провести через особое совещание воспрещение Ржевскому жительства в столицах, в столичных и примыкающих к ним губерниях; если же А. Н. Хвостов пожелает попрежнему быть со мною конспиративным, то немедленно, во избежание всяких осложнений, арестовать Ржевского и выслать его в одну из отдаленных губерний под особый надзор полиции. Когда, приехав к А. Н. Хвостову, я заговорил с ним о Ржевском в связи с его последним разговором со мною и, не обнаруживая ему того, что мне стала понятна цель секретной командировки Ржевского заграницу, высказал ему свой взгляд на Ржевского, который может доставить ему, А. Н. Хвостову, в будущем много неприятностей, то А. Н. Хвостов, не меняя принятого им при разговоре о Ржевском сосредоточенного выражения лица, ответил мне, подумавши, что он это дело предоставляет моему решению, ничего не сказав ни в защиту Ржевского, ни о существе заграничной его командировки. В виду этого я переговорил[*] с Савицким и Глобачевым, поручил Савицкому для оформления дела передать произведенное им дознание Глобачеву, а последнему предложить вручить[*] это дело опытному офицеру, освободив его от других обязанностей для скорейшего под наблюдением полк. Савицкого ознакомления с ним и составления протокола об аресте Ржевского и для дальнейшего, в ускоренном порядке, производства переписки и представления мне таковой на предмет внесения в особое совещание предположения департамента о высылке Ржевского. Вместе с тем, я указал Глобачеву, чтобы при аресте Ржевского был произведен у него установленный обыск, и вся переписка его, вне зависимости от этого дела, была тщательно осмотрена означенным офицером для доклада мне. Затем, в целях скорейшего проведения этого дела через особое совещание, я просил вице-директора Л. К. Лерхе[*] и заведующего делопроизводством М. А. Софронова, параллельно с дознанием, на основании актов расследования Савицкого, составить доклад особому совещанию с проектом заключения о высылке Ржевского в Сибирь, в Томскую губернию. Несмотря на отданные мною распоряжения и установленное наблюдение за Ржевским, я, тем не менее, почти ежедневно торопил Глобачева о скорейшем оформлении переписки о Ржевском.

Когда арест Ржевского последовал, то я поручил Глобачеву ограничиться представлением мне лишь краткого представления градоначальника о высылке с тем, что дознание он потом пришлет дополнительно, и в тот же день назначил особое совещание; по заслушании дела, представил журнал совещания на утверждение Алексея Николаевича Хвостова, который его и утвердил. В этот же период времени, пока Ржевский был на свободе, хотя и под наблюдением, я переговорил с Комиссаровым и выяснил ему необходимость нам отмежеваться от Хвостова, но так, чтобы, не выдавая А. Н. Хвостова по тем соображениям, о которых я показал раньше, тем более, что я видел неизбежность скорого ухода его со службы, заставить Распутина некоторое время до ареста Ржевского просидеть дома, во избежание ответственности за недостаточность охраны Распутина, в случае каких-либо непредвиденных нами в данное время возможностей. В виду этого, сообщив А. Н. Хвостову, что для осуществления задуманного им плана ликвидации Распутина необходимо приступить к отводу Комиссарова от Распутина, я поручил Комиссарову заявить Распутину, что вследствие его частых тайных, без предупреждения филеров, отлучек и кутежей на стороне, несмотря на его, Комиссарова, уговоры, он отказывается вести с ним какие-либо сношения и охранять его, во избежание неприятностей для себя, в случае если что-нибудь, при таких условиях, случится с ним, Распутиным, и потому отходит от него. При этом я рекомендовал Комиссарову заявить Распутину, что он, Комиссаров, смотрит на свои отношения к Распутину не как на официальные, а как на дружеские, желая ему исключительно добра.

Давши такое указание Комиссарову, я, зная Распутина, был уверен, что Распутин насторожится, будет сидеть дома некоторое время, а затем будет стараться наладить, при моем посредстве, старые отношения с Комиссаровым и потребует возвращения к нему Комиссарова, так как и он, и семья, как я уже пояснил, привязались к Комиссарову, и что последний снова приблизится к нему после того, когда опасность со стороны Ржевского минует. Но дальнейшие события совершенно изменили мое решение. Комиссаров или увлекся ролью обиженного Распутиным человека, или рад был случаю развязаться с ним и излить все чувства своего негодования Распутину за все время четырехмесячных сношений с ним, но, во всяком случае, он вышел из рамок данного ему мною поручения и так кричал и ругал Распутина, что последний и вся семья не только перепугались, но насторожились в отношении всех нас, передали об этом происшествии по телефону А. А. Вырубовой, высказав свое недоверие к нам и предположение, что это сделано, видимо, с какой-либо предвзятой против Распутина целью, о чем мне и сообщил Мануйлов, приехав ко мне от Распутина. Но так как я не хотел выдавать А. Н. Хвостова, то тут же по телефону переговорил с Распутиным, извинился за Комиссарова, про которого Распутин сказал, что «уж больно шибко ругал он меня, прямо страсть, как шибко», сказал ему, что Комиссаров погорячился, но что нужно было предостеречь его, Распутина, и попросил его эти дни никуда не выходить и к себе пускать только самых близких лиц, обещая ему при свидании рассказать о причинах. Когда же Распутин передал мне, что Комиссаров увел от него и своих филеров, то я успокоил его обещанием их немедленно же вернуть к нему, заявив ему, что это не входило в мои планы. Выразив по этому поводу свое неудовольствие Комиссарову, я приказал немедленно вернуть филеров на квартиру Распутина с тем, чтобы они объяснили каким-нибудь благовидным предлогом свое отсутствие.

Затем, на другой день я узнал от прибывшего ко мне Глобачева, что А. Н. Хвостов вызывал его ночью к себе через ротм. Каменева, затем производящего дознание о Ржевском офицера, а потом и чинов полиции, присутствовавших при обыске в квартире Ржевского, подробно и нервно всех расспрашивал о том, как производился обыск, и потом сделал Глобачеву выговор за неумение им инструктировать своих подчиненных, указав на то, что офицер, производивший обыск у Ржевского, взял, приобщил к делу и ознакомился с письмом Ржевского, лично адресованным в собственные руки его, А. Н. Хвостова, вместо того, чтобы, не вскрывая этого письма и не занося его в протокол обыска, непосредственно или через Глобачева представить ему вне официального порядка, если почему-либо он находит невозможным оставить его в руках жены Ржевского. На вопрос мой, какого содержания было это письмо, ген. Глобачев, насколько помню, доложил мне, что в нем Ржевский просит А. Н. Хвостова спасти его, так как он иначе погибнет тем более, что его поездка заграницу была им предпринята по настоянию его, А. Н. Хвостова. Тогда я поехал к А. Н. Хвостову и застал Яблонского и Каменева в большом волнении. Войдя в кабинет к А. Н. Хвостову, я спросил его, почему он в настоящее время встревожен арестом Ржевского; на это А. Н. Хвостов в нервном состоянии начал выражать мне свое неудовольствие на Глобачева по поводу зарегистрированного письма Ржевского на его имя, видя в этом неумение жандармского офицера ориентироваться в даваемом ему поручении. Тогда я указал Хвостову, что в данном случае жандармский офицер иначе и поступить не мог, совершая, в присутствии понятых и полиции, официальный следственный акт. К этому я добавил, что если бы он, А. Н. Хвостов, не делал никаких секретов от меня по делу Ржевского, когда я о нем три раза докладывал, ничего подобного не было бы, так как можно было бы совершенно иначе уладить это дело, и что я и теперь не вижу особенных причин для беспокойства его, А. Н. Хвостова, так как о Ржевском произведена лишь охранная переписка, зависящая всецело от его усмотрения. На это А. Н. Хвостов мне тогда ответил, что дело Ржевского получило неожиданный для него оборот, так как Ржевский обманул его доверие, и, одновременно с письмом к нему, написал письмо к Распутину, в котором, прося его заступничества, возводил на А. Н. Хвостова какие-то обвинения. Тогда я указал А. Н. Хвостову, что и в данных условиях он должен не сердиться на меня, а только поблагодарить меня за арест Ржевского и за постановление о его высылке, так как если он покажет А. А. Вырубовой или, если понадобится, государю составленный доклад особому совещанию и им утвержденный журнал совещания с изложением вины Ржевского, то этого будет достаточно, чтобы парализовать значение письма Ржевского и подорвать всякое доверие к словам Ржевского.

Тут же я заявил А. Н. Хвостову, что гораздо лучше будет для всех нас, а для него в особенности, совершенно отойти от Распутина и той атмосферы, которой нам пришлось дышать все это время, и вместо всяких замыслов об убийстве Распутина, представить государю записку о поведении Распутина в форме выписок из филерного дневника за подписью Глобачева и Комиссарова и откровенно раскрыть глаза его величеству на личность Распутина. К этому я добавил, что если это может не привести к положительным результатам, судя по бывшим уже примерам и только, быть может, на время возбудит гнев его величества на Распутина, то мы зато исполним свой долг, уйдя — я в сенат, он, по обыкновению, в государственный совет, а Комиссарова можно будет назначить начальником московского I кл. губ. жанд. управления, где после ревизии Виссарионова, уже освободилась вакансия.

А. Н. Хвостов согласился на составление этой записки, и так как его доклад государю должен был состояться на следующий день, то он поручил мне спешно заняться изготовлением ее. В виду этого я вызвал к себе Глобачева и Комиссарова, рассказал им о цели и назначении этой записки и, сознавая все трудности выборки из филерных дневников необходимых сведений, убедительно попросил их привлечь к выборкам побольше народу, проработать, если нужно, целую ночь, но на утро представить мне выписку в 3-х экземплярах — для А. Н. Хвостова к докладу и лично ему для материалов о Распутине и один экземпляр мне. Затем вечером я справился у Глобачева и Комиссарова, в каком состоянии их работа, и они заверили меня, что к утру записку они оба мне доставят. Действительно, утром Глобачев, проведший без сна ночь, и Комиссаров явились ко мне на квартиру, привезли записку, я ее прочел, одобрил, попросил Глобачева расписаться на всех экземплярах, а Комиссарова снабдить эту записку еще собственноручным докладом в сжатой форме о его личных впечатлениях, вынесенных им из посещения квартиры Распутина и общения с Распутиным, и мы все втроем отправились к А. Н. Хвостову, предполагая, что если А. Н. Хвостов, по ознакомлении с этой запискою, признает нужным ее еще чем-либо дополнить, то сделать это тут же, чтобы не задерживать его. Когда я представил эту записку А. Н. Хвостову, то он, прочитав ее, сказал мне, что она вполне его удовлетворяет. Положив ее в двух данных ему мною экземплярах в свой докладной портфель, Хвостов поблагодарил Глобачева и Комиссарова и, выйдя, вместе со мной отправился на вокзал, причем дорогою я еще раз постарался укрепить его в мужестве представить эту записку государю. Затем, попросив дежурного жандармского на вокзале офицера доложить мне о времени выезда А. Н. Хвостова из Царского Села при обратном его возвращении, я отправился с Комиссаровым на Морскую, находясь в нервном состоянии в ожидании результатов доклада. Когда же я получил сведения от полк. Трибаудино о выезде из Царского Села А. Н. Хвостова, то отправился к нему на квартиру и, здесь, встретив его, вошел вместе с ним в кабинет и спросил его, представил ли он эту записку государю и какое впечатление произвел на его величество его доклад о Распутине. А. Н. Хвостов, извинившись тем, что ему надо торопиться, чтобы успеть переодеться, позавтракать и не запоздать на заседание совета министров, все-таки мне сказал, что он испросил разрешение у государя быть вполне откровенным по поводу Распутина, доложил его величеству, несмотря на проявленную им во время доклада нервность, во всех подробностях образ поведения Распутина, являющегося причиною антидинастического движения в стране, и высказал в конце доклада свое заключение о том, что если не последует удаления Распутина, то он, А. Н. Хвостов, не отвечает за умиротворение общественного мнения и настроения Государственной Думы. При этом А. Н. Хвостов мне передал, что государь в начале его доклада нервно крутил в своих руках карандаши, лежавшие у него на столе, а затем встал, подошел к окну, начал барабанить по стеклу и, наконец, когда, он, Хвостов, окончил свой доклад о Распутине, государь взял от него представленную им, А. Н. Хвостовым, его величеству записку о Распутине и вышел из кабинета в покои государыни, и он, Хвостов, слышал отзвуки повышенного тона разговоров государя с императрицей; затем государь, вернувшись обратно, оставив у себя на столе эту сводку сведений о Распутине, сухо распрощался с ним. Передав мне об этом, А. Н. Хвостов заторопился, попрощался со мною и вышел из кабинета к себе для переодевания. Тогда я попросил дежурившего в тот день В. В. Граве, не указывая ему, для какой цели, посмотреть в портфеле, в числе докладных бумаг, с которыми ездил А. Н. Хвостов к государю, имеется ли выпись о Распутине и в двух или в одном экземпляре. В. В. Граве, посмотрев, сообщил мне, что выпись привезена обратно в двух экземплярах и без всяких пометок. Из этого я понял, что А. Н. Хвостов ничего не докладывал государю о поведении Распутина, всю фабулу рассказа своего о настроении государя во время его доклада о Распутине построил на известных ему и мне отличительных чертах нервных привычек государя во время докладов на темы, его величеству не нравящиеся, и что в данном случае А. Н. Хвостов продолжает попрежнему вести со мною какую-то свою игру.

Желая выяснить линию дальнейшего поведения А. Н. Хвостова в отношении себя, я, узнав, что А. Н. Хвостов, не говоря мне, восстановил свои старые сношения с кн. Андрониковым, и тот у него бывает в последнее время почти ежедневно, сговорился с кн. Андрониковым о времени, когда я могу застать его одного дома, отправился к нему. Здесь я выслушал от князя ряд упреков за изменившееся отношение мое к нему, вопреки постоянно оказываемому им вниманию ко мне; при этом кн. Андроников припомнил мне и обед с митрополитом, на который я его не пригласил, и мое стремление отдалить его от Распутина и А. А. Вырубовой, о чем ему передавал А. Н. Хвостов. Далее кн. Андроников указал мне, что и я и А. Н. Хвостов — оба младенцы в отношении знания сложных форм придворных взаимоотношений и что А. Н. Хвостов раньше меня это сознал, и он, кн. Андроников, теперь ему помогает выпутаться из того тупика, в какой он попал с Ржевским.

Весь этот разговор меня взволновал, и я, прося кн. Андроникова держать в секрете, рассказал ему про замыслы А. Н. Хвостова устранить Распутина, причем, будучи уверен, что он передаст А. Н. Хвостову наш разговор, сообщил кн. Андроникову, не выдавая Комиссарова, про добытый Комиссаровым яд и про опыт действия яда и, наконец, не скрывая, объяснил, что я противодействовал все время А. Н. Хвостову и сдерживал Комиссарова, так как на такое дело, как убийство, я не могу пойти. Затем я рассказал князю историю с Ржевским и просил его, для моей личной ориентировки, сказать мне, что замыслил в отношении меня А. Н. Хвостов, указав князю, что я все время о замыслах А. Н. Хвостова относительно Распутина никому не говорил и держусь пока выжидательной тактики в своем поведении к А. Н. Хвостову. Тогда кн. Андроников, одобрив мое отношение к А. Н. Хвостову и горячо советуя мне следовать сему и в дальнейшем, под особым секретом передал, взяв с меня слово, что я не скажу об этом Хвостову, что он, кн. Андроников, накануне доклада А. Н. Хвостова государю был у А. Н. Хвостова, долго с ним советовался, и результатом этого явился сегодняшний доклад А. Н. Хвостова государю о назначении меня в Иркутск генерал-губернатором. При этом кн. Андроников начал мне расписывать всю заманчивость моего нового положения и, намекнув на то, что в этом отношении он мне оказал большую услугу, добавил, что он питает уверенность в моем содействии, которое я ему должен буду оказать в будущем в Иркутске, куда он приедет с иностранными капиталистами для учреждения акционерного общества по эксплоатации местных залежей золота, причем, указывая на мою материальную обстановку и необходимость для меня обеспечить будущее семьи, ясно дал понять, что он сделает меня негласным пайщиком в этом деле. Это для меня было неожиданностью, так как А. Н. Хвостов, будучи в последнее время недоволен кн. Волконским за его якобы явно обнаруживаемые желания, при посредстве придворных и великокняжеских связей, занять пост министра внутренних дел, и совещаясь со мной, останавливался на мысли назначить кн. Волконского в Иркутск на эту должность и тем отдалить его от Петрограда, но колебался принять окончательное в этом отношении решение, опасаясь отказа кн. Волконского и явного перехода его после этого в лагерь противников его, А. Н. Хвостова. Затем, когда я указал кн. Андроникову на то, что назначение меня в Иркутск ставит меня в стеснительное материальное положение, так как это одно из старых генерал-губернаторств, где оклад содержания генерал-губернатора менее всех других генерал-губернаторских управлений, не говоря о приамурском генерал-губернаторстве, а между тем, судя по тому, что мне передавал Князев, в Иркутске генерал-губернатору приходится нести тяготу не только местного, но и международного представительства, вызывающую большие, непосильные для меня расходы, то кн. Андроников на это мне ответил, что А. Н. Хвостов путем дополнительных денежных ассигнований из сумм министерства сравняет меня во всех отношениях с приамурским генерал-губернатором и обещал по этому поводу переговорить с А. Н. Хвостовым. В заключение кн. Андроников еще раз подчеркнул необходимость для меня в данную минуту подчиниться этому решению и ничем не осложнять А. Н. Хвостову его затруднительное в настоящее время из-за дела Ржевского положение.

Хотя это назначение выбивало меня из колеи сложившейся в Петрограде жизни, где дети мои воспитывались в учебных заведениях и где я уже сжился, но, когда я переговорил по этому поводу с женою и увидел ее особую радость и удовольствие тому, что я, таким образом, отхожу от всего того, что ей доставляло постоянные душевные мучения, то я сам понял, что в моем выезде из Петрограда заключается мое спасение от той тины, которая меня окончательно может засосать в грязь и довести до опозорения моей чести. В виду этого, когда А. Н. Хвостов, повидимому, поставленный кн. Андрониковым в известность о моем с ним разговоре, на другой день передал мне, о состоявшемся повелении государя о новом моем назначении и сказал, что он, зная о моей материальной обстановке и о предстоящем мне на первых порах, пока я не устрою перевода детей в учебные заведения г. Иркутска, жизни на два дома, позаботится об исходатайствовании мне дополнительного денежного ассигнования и поручил мне составить ему в этом направлении всеподданнейший доклад, переговорив с вице-директором департамента общих дел Е. Г. Шинкевичем, — то я только спросил его, А. Н. Хвостова — «за что?». На это он ответил, что все еще поправимо, если я ликвидирую Распутина.

Выслушав мой ответ, что теперь, с моим уходом, у него развязаны руки в отношении Распутина, я перевел разговор на необходимость ему, А. Н. Хвостову, теперь же позаботиться о Комиссарове, так как Комиссаров, когда я ему передал о своем назначении в Иркутск, мне категорически заявил, что он без меня ни в какие дальнейшие комбинации А. Н. Хвостова входить не желает и просил меня до отъезда озаботиться об его служебном приличном устройстве. Указав А. Н. Хвостову, что присутствие Комиссарова в Петрограде, в виду обстановки отхода его от Распутина, едва ли, при возникшей в настоящее время у Вырубовой и Распутина ко всем нам подозрительности, отвечает интересам его, Хвостова, всецело направленным к погашению нежелательных разговоров в связи с делом Ржевского, я посоветовал ему устроить Комиссарова куда-нибудь в провинцию или военным губернатором, или губернатором в неземскую губернию, или градоначальником, так как Комиссаров оставаться далее в корпусе жандармов не желает. Из ответа А. Н. Хвостова я узнал, что Вырубова, в виду настояния Распутина, тоже потребовала удаления Комиссарова из Петрограда, вследствие чего он хотел было устроить его, как предполагалось нами ранее, в Москву начальником жандармского управления, то теперь, в виду моего заявления, он приложит все свои старания исполнить желание Комиссарова.

При таком положении дела мне стало ясно, что А. Н. Хвостов меня и Комиссарова сделал ответственными за все события последнего времени, связанные с делом Ржевского. Поэтому я указал на это А. Н. Хвостову, откровенно его предупредив, как и кн. Андроникова, что я со всем этим примиряюсь до той поры, пока он сам будет корректен в отношении меня, ничем не заденет моего самолюбия, в особенности тем или другим образом связывая меня с делом Ржевского. Действительно, я, по опубликовании указа, занялся приведением в порядок для сдачи в департамент полиции всех имевшихся у меня на руках переписок, и хотя до меня доходили сведения о том, что и А. А. Вырубова и Распутин продолжают интересоваться историей Ржевского, но меня это уже не волновало, и я был поглощен вместе с женою заботами об устройстве на новом месте, сборами, покупками, экипировкой, наймом прислуги и обменом писем с Князевым, служебными визитами министрам и знакомым и даже принял участие в облегчении прибывшему из Иркутска городскому голове скорейшего разрешения вопроса о Ленской дороге в желаемом для города Иркутска направлении, предполагая пред своим отъездом поехать с визитом к Вырубовой и Распутину. Но, затем, через Комиссарова, почти ежедневно бывавшего по поводу своего назначения у А. Н. Хвостова, и от В. В. Граве, заходившего ко мне вечером в мое служебное помещение на Морской, и от других лиц ко мне начали доходить сведения о том, что А. Н. Хвостов в разговоре с могилевским губернатором Пильцом, которого он, боясь усилившегося внимания к нему государя, пригласил на должность товарища министра внутренних дел, но не поручил ему наблюдения за департаментом полиции, с членами государственного совета и Думы и в обществе, выставляет причиною перемены его отношения ко мне то, что я, несмотря на его безграничное доверие и внимание ко мне, интригуя против него, А. Н. Хвостова, хотел было, пользуясь своею близостью к Распутину и Вырубовой, занять его должность и для этой цели поездке Ржевского, командированного им заграницу для покупки у Илиодора писем императрицы, придать в глазах Вырубовой и Распутина значение устройства заговора при посредстве Илиодора на жизнь Распутина, в чем он А. Н. Хвостов изобличил меня государю, но, опасаясь, чтобы я не злоупотребил своею осведомленностью о многих интимного характера делах, касающихся двора, он признал за лучшее меня удалить из Петрограда и, не желая озлобить меня, с видимым, служебным повышением. Затем из достоверного источника я узнал, что когда проникли в прессу сведения о деле Ржевского, которым Гурлянд по поручению А. Н. Хвостова, старался придать тот желательный А. Н. Хвостову оттенок, то А. Н. Хвостов, в разговоре с представителями совета редакторов — М. А. Сувориным и И. В. Гессеном, бросил мне тот же упрек, всячески пытаясь отмежеваться от своей близости к Распутину и Вырубовой. Наконец, когда, по рекомендации Яблонского, А. Н. Хвостов вызвал ген. Климовича и предложил ему должность директора департамента полиции, согласившись на поставленные ему Климовичем условия как относительно самостоятельного на правах товарища министра управления департаментом, так на освобождение его от выступления в Государственной Думе и в заседаниях ее комиссий, на изменение взаимоотношений департамента и корпуса и на увеличение ему оклада содержания до 30 тыс. руб., то А. Н. Хвостов дал от себя заметку в газеты о том, что он после моего ухода признал нужным внести коренные изменения в систему управления департамента полиции и взял на себя непосредственное и личное руководительство и, главным образом, наблюдение за всеми делами департамента. После этого А. Н. Хвостов сделал даже несколько приемов доклада как и. д. директора, так и политического вице-директора.

Из всего этого я не мог не вывести заключения, что, усыпляя через кн. Андроникова и личными разговорами со мною мою бдительность, А. Н. Хвостов далек от мысли точно исполнить данное мне обещание не связывать меня и мою деятельность с делом Ржевского-Распутина, а наоборот, сознательными своими выступлениями против меня во всех тех кругах, где ему нужно, в соответствующих его целям отражениях старается закрепить степень моей прикосновенности к этому делу. Затем, достаточно изучив к этому времени А. Н. Хвостова, я отдавал себе ясно отчет, что если он теперь, во время моего пребывания в Петрограде, позволяет себе, хотя и с некоторою осторожность[*], делать меня одного ответственным за наши совместные с ним сношения с Распутиным, то после моего отъезда он через некоторое время, снова утвердившись в старых позициях, может ликвидировать историю с Ржевским, пользуясь выгодами своего положения, и, при своем мстительном, ничего не забывающем характере, бесспорно постарается окончательно подорвать ко мне доверие у государя и сократить мое пребывание на ген.-губерн. посту.

В виду этого я решил принять не только оборонительное положение, но повести наступательную кампанию. Поэтому я, пользуясь милостивым ко мне расположением владыки митрополита и его отрицательным отношением к А. Н. Хвостову, стал жаловаться ему на А. Н. Хвостова, а затем через Осипенко и Мануйлова достиг того, что в покоях владыки состоялось мое свидание с Распутиным в присутствии Штюрмера; но так как Мануйлов не посвятил меня заранее во все то, что известно Распутину про замыслы А. Н. Хвостова, то это свидание не вполне удовлетворило Распутина, потому что, будучи нервно взволнован под влиянием всего пережитого, я не желал разоблачать всей той грязи, в которой и я купался, рассказал владыке, Распутину и Штюрмеру только существо, как я понимал, дела Ржевского и откровенно предупредил Распутина в том[*], что с моим уходом около А. Н. Хвостова нет человека, который мог бы зорко наблюдать за всеми его замыслами в отношении Распутина, так как А. Н. Хвостов никогда его другом и расположенным к нему человеком не был и, в силу своего характера, при своей беспринципности, когда он признает в своих интересах необходимым, так или иначе покончит с Распутиным. Это свидание могло бы быть поворотным для меня и в служебном отношении, если бы я рассказал Распутину про то, как хотел А. Н. Хвостов убить его в автомобиле, отравить ядом и про опыт действия яда, о котором, как я потом узнал от Распутина, желая восстановить с ним отношения, после моего ухода ему рассказал кн. Андроников, обвиняя в этом одного только Комиссарова. Затем Распутин чересчур много видел от меня знаков внимания как в денежном отношении и в исполнении почти всех его просьб, так и в силу постоянного его общения со мной, моих ему доброжелательных советов и расположения ко мне большинства окружавших его близких лиц. Но так как я коснулся одного дела Ржевского, то это свидание, восстановив хотя и не в той, как было раньше, степени нарушенные делом Ржевского отношения наши, привело к одному несомненному для Распутина выводу, что хотя я и был не вполне откровенен, но, тем не менее, что касается Ржевского и А. Н. Хвостова, я прав и что ему А. Н. Хвостова надо бояться. Затем Штюрмер, владыка и Распутин, успокоив меня, дали мне обещание, что они будут помнить меня и после моего отъезда в Иркутск, а владыка благословил меня иконою и пригласил к столу.

Потом, благодаря Распутину, состоялось мое свидание с А. А. Вырубовой. Так как я от Мануйлова уже знал о вынесенном Распутиным впечатлении от разговора со мною у владыки и был предупрежден, что в соседней с кабинетом комнате, где я буду принят Вырубовой, будет находиться, по поручению Распутина, сестра милосердия Акилина, то я был более откровенен с А. А. Вырубовой, рассказал ей в общих чертах о всей линии поведения А. Н. Хвостова как в отношении ее, так в особенности Распутина, оттенил, как пример, дело Ржевского и, наконец, посвятил ее в перемену отношений Воейкова, под влиянием кн. Адроникова и А. Н. Хвостова, к Распутину, передав ей мой последний разговор по поводу Распутина с Воейковым. Затем, чтобы доказать Вырубовой, что я не был на стороне А. Н. Хвостова в его замыслах против Распутина, я, как на свидетеля, сослался на кн. Ширинского-Шихматова, советом которого разоблачить А. Н. Хвостова я своевременно не воспользовался, в чем она меня и упрекнула. Встреча моя с А. А. Вырубовой уже не носила того характера доверчивого с ее стороны отношения ко мне, которое было раньше, но во всяком случае лед был пробит, и с этого времени мои деловые свидания с А. А. Вырубовой восстановились. Последствием этих двух свиданий явилось то, что А. А. Вырубова, в руках которой находилось привезенное ей Симановичем от Распутина письмо Ржевского с обвинением А. Н. Хвостова, врученное Распутину другом и участником Ржевского в оборотах литературного клуба, открытого Ржевским, инженером Гейне, передала Штюрмеру, заехав сама к нему на квартиру (Большая Конюшенная 1), этот документ вместе с высочайшим повелением расследовать это дело, а затем, по поручению императрицы, просила ген. Беляева учредить, при посредстве органов контр-разведки, наблюдение за всеми письмами и телеграммами, поступавшими на имя Ржевского, в особенности из-заграницы. В виду этого Штюрмер приступил к расследованию этого дела, поручив ведение его сначала Мануйлову.

Когда об этом узнал А. Н. Хвостов, то начал обнаруживать нервность и с этого времени старался показать свое особое внимание Мануйлову. Пригласив его к себе, А. Н. Хвостов, по словам Мануйлова, наговорив ему много комплиментов, высказал свое удовольствие по поводу обратного его возвращения на службу в министерство внутренних дел и просил его, в виду моего ухода и принятия им на себя руководительства делами департамента полиции, заходить к нему с докладами, не стесняясь временем, держать его в курсе всех сведений, которые к нему, Мануйлову, поступают, в целях солидарной работы со Штюрмером, коснулся дела Ржевского и осветил его ему с той же точки зрения, как он сообщил прессе, и добавил, что он увеличивает его содержание, получаемое им из средств департамента (если не ошибся, — до 1.000–1.500 г.[*]), а затем предложил ему в нужных случаях получать от него денежный отпуск на агентурные надобности.

От увеличения содержания Мануйлов не отказался, но затем, передавая мне, в присутствии Комиссарова, об этом разговоре, добавил, что он и не подумает служить интересам А. Н. Хвостова, которого он вполне оценил и будет всецело стоять на защите интересов Штюрмера. Мануйлов хотя и не во всех подробностях держал меня в известности первоначальных данных расследования дела Ржевского; из его слов я узнал о полученных через ген. Беляева телеграммах Илиодора на имя Ржевского, в которых Илиодор настойчиво требовал высылки денег в размере 5 тыс. рублей для выезда 5 лиц из Саратовской губернии, близких к Илиодору, в распоряжение Ржевского, о чем мне впоследствии передавал и Штюрмер, спрашивал, не знаю ли друзей Илиодора, и о том, что Ржевский настойчиво стоял на своем первоначальном показании, объясняя, что по замыслу А. Н. Хвостова, при участии друзей Илиодора, с которым он, Ржевский, сговорился во время поездки к нему заграницу, убийство Распутина должно было состояться в автомобиле, причем Ржевский при посредстве, если я не ошибаюсь, своей жены, должен был заманить Распутина на любовное свидание и подать ему автомобиль, взяв на себя исполнение шофферских обязанностей, ему хорошо, как опытному автомобилисту, известных, и затем, замедлив ход в глухой улице, где должны были ожидать приятеля Илиодора, после убийства Распутина свезти и выбросить тело Распутина в Неву. Но потом Ржевский, как мне объяснил Мануйлов, вследствие пристрастного, в интересах А. Н. Хвостова, опроса, с наводящими подсказаниями ответов, вмешавшегося[*] в это расследование Гурлянда, после обморока изменил свое показание, как равно изменил, со слов Мануйлова, свое отношение к этому делу и ген. Глобачев.

А. А. Вырубова и Распутин, которых Мануйлов держал в курсе этого дела, пока дознание не перешло всецело в руки Гурлянда, очень интересовались показаниями Ржевского. Штюрмер ездил с докладами об этом деле к императрице, заезжая к А. А. Вырубовой, и сама А. А. Вырубова приезжала к Штюрмеру, чтобы лично ознакомиться с показанием Ржевского. Меня Штюрмер не опрашивал, хотя я с ним за этот период виделся несколько раз, так как он был озабочен предстоящим выступлением в Государственной Думе с программною речью и находился в большом затруднении относительно определения в ней направления курса внутренней политики. Составленный Гурляндом первоначальный проект длинной речи нравился Штюрмеру как своим либеральным тоном, так и широкими проспектами начертанной программы будущей законодательной работы правительства в области реформ административного местного управления, земского и городского самоуправлений и изменения отношений правительства в вопросах религиозном и инородческом. Но, вместе с тем, я и другие близкие к нему по правой фракции государственного совета лица указывали Штюрмеру на то, что никто не поверит искренности и возможности проведения им всего того, что он намечает, и что гораздо лучше для него воздержаться от длинной речи, а в скромных тонах оттенить одно желание его в переживаемый страною момент не вносить административными распоряжениями правительства раздражения в общественную среду и затем, идя по следам Горемыкина, подчеркнуть преемственность отношений государя и правительства к вопросу о продолжении войны и предоставить министрам иностранных дел, морскому и военному дать свои объяснения в связи с обстоятельствами военного положения. Не знаю, что говорил Штюрмер другим беседовавшим с ним на эту тему лицам, но мне он, в присутствии Гурлянда, отвечал, что он сумеет при либеральном отношении своей политики сжимать в нужных случаях в бархатных перчатках не отвечающие его задачам те или иные порывы общественности.

21.



[Недоверие к А. Н. Хвостову Вырубовой и Распутина. Письмо Вырубовой Хвостову по поводу предполагавшегося ареста Распутина. Примирение Вырубовой с Хвостовым. Отставка Хвостова и назначение Штюрмера министром внутренних дел. Интервью Белецкого с Гакебушем (Гореловым). Отставка Белецкого. Отставка Комиссарова. Отношения Белецкого и Комиссарова.]



Хотя дознание по делу Ржевского получило, по словам Вырубовой, мне об этом говорившей, несколько расплывчатый характер, тем не менее близость Ржевского к А. Н. Хвостову и таинственная командировка Хвостовым Ржевского к Илиодору не могли не укрепить как у Вырубовой, так и у Распутина заронившегося у них, при присущем им чувстве подозрительности, сомнения в искренности А. Н. Хвостова, в чем их и не старался особенно разуверить и Штюрмер, хотя он под влиянием Гурлянда, в силу изменения показаний Ржевским, не хотел считать установленным фактом замысла А. Н. Хвостова на жизнь Распутина, как я понимал, по причинам нежелания огласки этого дела, но высылку Ржевского Штюрмер не отменил, а, наоборот, приказал ускорить приведение ее в исполнение. Поэтому А. Н. Хвостов, несмотря на свое желание повидаться с А. А. Вырубовой и Распутиным, не мог получить от них утвердительного ответа, и обычный доклад его государю был отложен.

Это вывело А. Н. Хвостова из равновесия, и он, выслав навстречу Воейкову, ехавшему из своего имения, кн. Андроникова с подробным докладом о положении дела, с целью заручиться его поддержкой у государя, начал действовать на А. А. Вырубову и Распутина решительным образом, прибегнув к обыскам у некоторых близких к Распутину лиц, а затем к аресту друга Распутина Симановича, угрожая продолжать свою систему вплоть до ареста Распутина, о чем и постарался через свою агентуру, близкую к Распутину, довести до его и А. А. Вырубовой сведения. В это время Распутин, потрясенный всеми этими действиями Хвостова, сидел дома, тем более, что Мануйлов предупредил его быть осторожным, так как по сведениям Граве и Комиссарова ротмистр Каменев не показывался в доме министра, и к министру явился нижегородский исправник, про которого А. Н. Хвостов отзывался как про прирожденного сыщика, который ему много помогал в получении разного рода сведений, в особенности во время выборов в Государственную Думу, своим умением для подслушивания разговоров всюду проникать, даже путем лазания по водосточным трубам. Что касается Каменева, то потом обнаружилось, что он был послан А. Н. Хвостовым в Ханскую для отдаривания купленными А. Н. Хвостовым подарками взамен поднесенного ему прибывшей депутацией от киргизов подарка — лошадьми. Кроме того А. Н. Хвостов возложил на Каменева, пользуясь этим случаем, поручение приобрести у киргизов, при содействии местной администрации, табун лучших лошадей для своего имения. На моей памяти предыдущим министрам, с коими я служил, таких подношений от киргизов не было. В это время государь находился в ставке.

Угроза арестовать Распутина встревожила А. А. Вырубову, и она сделала неосторожный для себя шаг, написав письмо А. Н. Хвостову с запросом, правдивы ли дошедшие до императрицы сведения по поводу предстоящего ареста Распутина. Получив такое письмо, А. Н. Хвостов показал его некоторым членам Государственной Думы, затем многим знакомым, стараясь как можно шире распространить в обществе содержание его. Когда я об этом узнал от многих лиц, в том числе и от Комиссарова, то я переговорил по телефону с А. А. Вырубовой о необходимости видеть ее, поехал к назначенному ею часу к ней и, упрекнув ее за неосторожное ее письмо к А. Н. Хвостову, передал ей, как Хвостов использовал его. Это возмутило Вырубову, и она мне сообщила, что А. Н. Хвостов, не посылая ей ответа, по телефону ей сказал, что он недоволен поведением ее и Распутина во всем этом деле и нежеланием их с ним видеться, а между тем в интересах всех их необходимо прийти к определенному решению, чтобы не заставлять его на будущее время прибегать к тем мерам, к каким он прибегает теперь. В виду этого А. А. Вырубова в тот день, когда я был у нее, пригласила Распутина и А. Н. Хвостова на примирительный обед, на что Распутин согласился, а А. Н. Хвостов поблагодарил ее, обещая непременно быть. Тогда я, видя в этом обеде победу А. Н. Хвостова, всей силой своего убеждения постарался рассеять у А. А. Вырубовой чувство страха перед действиями А. Н. Хвостова и доказал ей, что если она в эту минуту пойдет на какие-нибудь уступки А. Н. Хвостову, который ведет с ней двойственную политику, то тогда она должна будет и в будущем итти по этому пути, не будучи совершенно уверена хотя бы в том, что А. Н. Хвостов оставит в покое Распутина. Мои убеждения на нее подействовали, и она тут же, при мне, велела своему старику лакею передать А. Н. Хвостову, что обед отменяется, так как она приглашена во дворец, а ближайшие дни у нее разобраны, и согласилась со мною в необходимости должного отпора А. Н. Хвостову.

Этот отказ от обеда совершенно изменил, как мне передавали близкие к Хвостову лица, его настроение. А. Н. Хвостов понял, что его игра проиграна. Действительно, он не был даже вызван государем, и Штюрмер получил портфель министра внутренних дел, доказав государю и императрице, при деятельной поддержке, оказанной ему владыкой митрополитом, Распутиным и А. А. Вырубовой, необходимость такую важную роль государственного управления, как министерство внутренних дел, иметь в своих руках, хотя бы на некоторое время, пока все не войдет в свою колею. Конечно, А. Н. Хвостов в скорости узнал, какую роль я сыграл в его уходе, так как я имел неосторожность сказать об этом хотя и близким мне, но также и близким А. Н. Хвостову лицам, и, как мне передал граф Берг[*], в свою очередь, сам лично и через Гурлянда постарался настроить Штюрмера настолько ко мне недоброжелательно, что Штюрмер совершенно изменился ко мне, начал заочно упрекать меня в том, что я с первого раза хотел взять его под наблюдение, поставив около него своих людей, в том числе и Мануйлова, которого он до того мало знал, что мне нужно как можно скорее уехать из Петрограда, так как я, как, по словам графа Берга, уверял Штюрмера Гурлянд, чуть ли не намерен бросить в него, Штюрмера, бомбу, и начал торопить меня с отъездом. Это вполне совпадало с моим желанием и настойчивыми просьбами жены. Я уже заканчивал свои должностные визиты, приготовил себе и жене места в скором поезде и сообщил Князеву о дне своего выезда; жена же поехала в Москву прощаться со своими родными. За все это время, несмотря на неоднократные просьбы корреспондентов газет сообщить им сущность дела Ржевского, я хранил упорное молчание. Но за несколько дней до отъезда ко мне зашел М. М. Гакебуш (он же Горелов), с которым я, кроме знакомства на почве газетной, встречался и в частном доме моего близкого по Киеву знакомого и даже оказал ему услугу при его ходатайстве о перемене фамилии, рассказав мне о том освещении, которое придал делу Ржевского А. Н. Хвостов в передаче представителю совета редакторов; Гакебуш попросил меня сообщить ему лично историю дела Ржевского, но не для прессы, а в интересах защиты меня, когда понадобится, во время моего отсутствия из Петрограда. Я взял с него слово не оглашать на страницах газет моего рассказа, передал ему сущность всего дела, в общем, вполне тождественно тому, что он впоследствии опубликовал в редактируемом им тогда утреннем издании «Биржевых Ведомостей». Но затем, когда в газетах, в связи с уходом А. Н. Хвостова, начались разоблачения дела Ржевского, я вызвал к себе Мануйлова, и попросил его настоять у Штюрмера на отдаче распоряжения по цензуре не пропускать более в прессе никаких заметок и статей по этому делу, так как они, касаясь именно Распутина, могут дать повод оппозиционному крылу Государственной Думы выступить с запросом по этому поводу, чтобы поднять разговоры в Думе о Распутине.

Мануйлов, разделяя мои соображения, настоял на отдаче такого приказа от имени начальника округа, и в тот же день циркуляр об этом был послан во все газеты, о чем мне Мануйлов и передал по телефону. Я дома не обедал, а пришел домой к 12 часам и лег спать. На другой день утром, после приезда жены, ко мне позвонил по телефону сотрудник «Петроградской Газеты» Никитин и упрекнул меня в том, что я ему отказал в беседе, а между тем, дал ее корреспонденту «Биржевых Ведомостей». Это меня взволновало, а когда я послал за газетой и прочитал эту беседу, то настолько разнервничался, что жена даже встревожилась и стала меня успокаивать вместе с пришедшим ко мне по тому же поводу Комиссаровым. Затем, полк. Берхтольд по телефону сообщил мне, что статья эта произвела в Государственной Думе впечатление, подняла разговоры, и что запрос неизбежен, так как депутат Керенский предполагает поставить ее основою запроса. Потом мне передал один член государственного совета, что номер «Биржевых Ведомостей» ходит в государственном совете по рукам и что даже послан курьер в редакцию за газетой, так как в киосках и у разносчиков все номера проданы, в виду чего Гакебуш распорядился о дополнительном выпуске, судя по телефонной передаче, и что содержание беседы и тон положения ее в особенности с прозрачными намеками в заключительной ее части, дающими повод делать многие выводы, произвели удручающее впечатление на правую группу и что по этому поводу Кобылинский уже говорил с Штюрмером и некоторыми влиятельными сенаторами и послал в «Вечернее Время» свою статью с требованием моей отставки от должности. Наконец, Замысловский передал мне, что А. Н. Хвостов настолько возмущен этой беседой, что Замысловскому и Маркову стоило немалых усилий отговорить А. Н. Хвостова от выступления на кафедре Государственной Думы с своими объяснениями, но что А. Н. Хвостов все-таки по этому поводу потребовал от Штюрмера соответствующего удовлетворения наказанием меня.

В заключение Штюрмер по телефону потребовал от меня объяснения, и я ему правдиво доложил все предшествовавшие появлению этой статьи обстоятельства, а также и то, что я действительно считаю, что А. Н. Хвостов вправе возмутиться появлением этой беседы, но что я никогда бы не позволил себе, выступая в прессе по этому делу в период обостренной моей борьбы с А. Н. Хвостовым, нанести удар Хвостову тогда, когда он уже ушел из состава правительства; при этом я объяснил Штюрмеру и просил его проверить опросом Мануйлова, какое я вообще значение придавал газетным статьям по этому делу. На это мне Штюрмер ответил, что он находится в затруднительном положении, но что постарается принять все меры к тому, чтобы как-нибудь успокоить поднявшийся шум около этой статьи. Что же касается Гакебуша, о дружбе которого с Гурляндом я до тех пор не знал, то он мне объяснил, что накануне выпуска этого номера газеты он звонил ко мне на квартиру по телефону, чтобы испросить разрешение на напечатание этой беседы со мною, так как по направлению газетных заметок по делу Ржевского он находил необходимым выступить со статьей в защиту моего имени. Но, не застав меня дома, решил поместить эту беседу без моего согласия, признавая, что этим путем я совершенно отмежевываюсь пред общественным мнением от А. Н. Хвостова. К этому М. М. Гакебуш добавил, что, к сожалению, воспретительный циркуляр кн. Туманова о напечатании статей по делу Ржевского попал вечером (в воскресенье) не в типографию, где производится выпуск утреннего номера газеты, а в контору редакции, выходящую на другую улицу, где после 6 часов, кроме сторожа, никого не бывает, и, поэтому, беседа эта была помещена в газете вопреки требованию кн. Туманова. Но затем Гакебуш, узнав от меня, какие последствия вызвала эта статья и видя, насколько все это меня расстроило, предложил мне, в какой я пожелаю форме, напечатать на другой день то или другое разъяснение от моего имени или от редакции, на основании моего заявления. На это я попросил его изложить то, как в сущности было дело, так как я не считал себя вправе, раз я сообщил ему, хотя и не для напечатания в газете, отказываться от этого.

Тогда, в присутствии пришедших ко мне вечером Комиссарова и Мануйлова, я обратился к Штюрмеру по телефону с просьбой о разрешении мне выпустить письмо за своею подписью в газете о том, что я не давал Гакебушу разрешения на напечатание в газете этой заметки, а М. М. Горелову в «Биржевых Ведомостях» заявление редакции с обрисовкой хода дела появления этой статьи с принесением мне по этому поводу своего извинения. Сначала Штюрмер согласился, о чем я передал кн. Туманову и Гакебушу, а затем я узнал от Гакебуша, что кн. Туманов не переменил своего решения и снова воспретил печатание редакционного письма по поводу этой беседы. Тогда я переговорил с кн. Тумановым вторично, и последний мне заявил, что после того, как он, кн. Туманов, получив от меня сообщение о разрешении напечатать эти письма, переспросил по телефону об этом Штюрмера, то Штюрмер воспретил печатать в газетах что-нибудь по делу Ржевского, почему он, кн. Туманов, и не может исполнить этой моей просьбы. Меня это удивило, и я передал об этом Гакебушу, который тогда пообещал мне, желая хотя чем-либо быть мне полезным в этом деле, дать мне написанное в том же духе письмо от себя, что он впоследствии и исполнил.

Тем не менее, посоветовавшись с Комиссаровым и Мануйловым, я решил все-таки проектируемое мною письмо поместить в газете и, пользуясь тем, что «Новое Время» было изъято от общей цензуры органов начальника военного округа и находилось под наблюдением военного министерства в лице ген. Звонникова, с которым я находился в хороших отношениях, я поехал вместе с Мануйловым в редакцию «Нового Времени» и, рассказав М. А. Суворину о своем затруднительном положении, лишающем меня возможности какого-либо оправдания факта появления упомянутой беседы, попросил его не отказать мне в особом одолжении и поместить мое по этому поводу письмо, на что я получил согласие М. А. Суворина. Но оказалось, что я этим своим письмом, помещенным на другой день в «Новом Времени», еще больше себе повредил в глазах правой влиятельной части государственного совета, Государственной Думы и сенаторов, так как, если до этого и могла существовать, как мне впоследствии заявил министр юстиции, А. А. Хвостов, возможность отрицания подобного рода беседы лица, занимающего видное служебное положение с корреспондентом газеты в том духе как изложена вся статья, то после моего письма, подтверждающего факт беседы, всякое сомнение в этом отпало. Далее мне передали, что А. Н. Хвостов и кн. Андроников поставил[*] об этом в известность Воейкова и что Штюрмер по этому поводу даже послал донесение, в форме личного письменного доклада, государю как о моем выступлении в газетах по делу Ржевского, так и помещении в этот же период времени, как я уже выше показал, военным министром ген. Поливановым в «Речи» своего секретного доклада в Государственной Думе в закрытом ее заседании. Вслед за этим я был приглашен Штюрмером к нему на квартиру (Большая Конюшенная, 1), и он мне передал высочайшее повеление подать в тот же день прошение об увольнении меня, найдя для этого благовидный предлог (я указал на болезненное состояние здоровья жены, лишающее возможности жить в северном климате), от должности генерал-губернатора с оставлением в звании сенатора. При этом Б. В. Штюрмер, видя, в каком я находился нервном состоянии, начал меня успокаивать, говоря, что время сотрет воспоминание об этом эпизоде, внесшем сильное против меня раздражение в среду влиятельной придворной партии и правых групп, что ему и министру юстиции пришлось приложить много усилий, при посредстве обер-прокурора Степанова, чтобы избежать заседания сенаторов для обсуждения означенного моего газетного сообщения[*], на чем настаивал сенатор Тимофеевский, и что он, переговорив уже с министром юстиции по поводу оставления меня сенатором, рекомендует мне все-таки лично явиться к А. А. Хвостову. Когда я указал Штюрмеру на неловкость моего положения во время разговоров с министром юстиции по поводу его племянника и на то что он, А. А. Хвостов, может отказать мне в приеме, то Штюрмер мне заявил, что он уже условился с А. А. Хвостовым о приеме меня и в заключение добавил, что он, зная о понесенных мною расходах по сбору в Иркутск и о моем материальном положении, уверен в том, что государь, по его докладу, оставит мне выданные мне прогонные и подъемные деньги.

Итти к А. А. Хвостову мне было тяжело, но тем не менее я через А. В. Маламу попросил министра дать мне аудиенцию и, явившись к нему, с тою же откровенностью, как и Штюрмеру, доложил о том, как появилась в газете беседа и, представив ему полученное мною по этому поводу письмо М. М. Гакебуша, заявил, что лично я никогда бы не позволил себе, по увольнении А. Н. Хвостова, прибегнуть к такому способу ликвидации с ним своих счетов. Затем, перейдя к делу о Ржевском, я, не докладывая ему всех подробностей, сказал, что сознание носимого мною звания во многом меня удерживало от осуществления мною того, о чем он, А. А. Хвостов, зная хорошо А. Н. Хвостова, может догадаться, прочтя внимательно мою беседу в газете. По выражению лица А. А. Хвостова я видел, насколько тяжело было ему говорить на эту тему, но, тем не менее, он все-таки сказал мне, что он лично всегда относился с недоверием к А. Н. Хвостову, а затем, переходя к вопросу об оставлении меня сенатором, добавил, что с его стороны к этому препятствий не встретится, о чем он в тот же день и подтвердил Штюрмеру. Действительно, как мне передавал потом А. В. Малама, А. А. Хвостов в скорости после моего ухода поехал по моему делу к Штюрмеру, а затем Штюрмер, по получении через день всеподданнейшего доклада обо мне, вызвал меня к себе, показал мне указ о моей отставке с оставлением сенатором и высочайшее повеление о пожаловании мне 18 тысяч рублей. Прощаясь со мной, Штюрмер, делая намек на желание государя, мне настойчиво порекомендовал уехать на некоторое время из Петрограда, добавив, что он думает, что и А. Н. Хвостов уедет тоже.

Когда же я хотел более подробно от него узнать, насколько сильна ко мне немилость государя и что обо мне докладывали его величеству и Хвостов и он, то Штюрмер обошел этот вопрос молчанием. Этот вопрос меня интересовал все время, так как, зная характер государя, я ясно отдавал себе отчет в том, что мне придется долгое время нести последствия гнева государя, отражающегося от этих двух обо мне докладов, пока не удастся рассеять предубеждение против себя со стороны его величества представлением доказательств, разъясняющих мое поведение. То, что государь мною был особо недоволен, я заметил помимо всего хода событий, из отношений ко мне государя во время посещения им государственного совета и Государственной Думы в последние дни моего пребывания на посту; затем впоследствии А. А. Вырубова и Распутин передавали мне, что государь, несмотря на их попытки узнать причины гнева и на то, что императрица совершенно иначе смотрела на мою беседу, находя в ней полное оправдание моего поведения в истории Ржевского-Хвостова, всегда ограничивался молчанием при упоминании моей фамилии; только Протопопов, не показывая мне высочайших отметок, дал понять мне, что, помимо оглашения мною в печати моих отношений к А. Н. Хвостову и доклада последнего обо мне государю об удалении меня на службу в Сибирь, в резолюции государя видно отражение его недовольства за прошлую мою деятельность; я понял, что это за тот период, когда я состоял еще при А. А. Макарове на должности директора департамента полиции в связи с докладом обо мне кн. Мещерского. При этом Протопопов добавил, что ему, при разговоре с государем обо мне, кроме общих соображений, обрисовывающих и меня, и А. Н. Хвостова, пришлось в доказательство деспотичности общественного мнения, зачастую ошибочного, привести пример несправедливого отношения общества к нему, Протопопову, всецело преданному интересам династии.

Рекомендуя мне выехать на некоторое время из Петрограда, Штюрмер, как министр внутренних дел, вызвал к себе ген. Комиссарова, которого А. Н. Хвостов, еще состоя на должности, успел назначить ростовским на-Дону градоначальником, с зачислением по артиллерии, где раньше проходил свою службу ген. Комиссаров до перевода в корпус жандармов, и предложил ему немедленно также выехать к месту служения. Чувство видимого расположения к Комиссарову, основанное скорее на боязни Комиссарова, А. Н. Хвостов сохранил до последнего времени своего управления министерством.

Хотя назначение Климовича директором департамента полиции и открывало возможность движения других градоначальников и устройство, таким образом, Комиссарова в одно из небольших градоначальств, как на том настаивал ген. Климович, относящийся с некоторым предубеждением к Комиссарову, своему товарищу по кадетскому корпусу, предполагая назначить Комиссарова в Керчь-Еникальск, а керчь-еникальского градоначальника полк. Модля (Маркова), своего хорошего знакомого, перевести в Ростов на-Дону, но А. Н. Хвостов не переменил своего первоначального решения и, причислив к министерству внутренних дел, с откомандированием в свое распоряжение, ростовского градоначальника полк. Загряжского, найдя его недостаточно решительным в борьбе с продовольственным кризисом в Ростове на-Дону, назначил на эту должность ген. Комиссарова, лично содействовал скорейшему прохождению приказа о назначении ген. Комиссарова по военному ведомству, позаботился о назначении ему в усиленном размере путевого довольствия и дал ему из секретного фонда (это тоже было не при мне), насколько припоминаю со слов Комиссарова, 25 тысяч рублей для материального обеспечения особого филерного объезда[*], состоявшего по охране Распутина, который приказал немедленно распустить.

Вследствие этого Комиссаров поспешил скорее поехать в Ростов, куда и отбыл ранее моего выезда. Затем я с Комиссаровым виделся только на вокзале станции Ростов на-Дону во время своих проездов к себе на Кавказ летом и предупредил его о дошедшем до меня недовольстве на него со стороны ген. Климовича, служившего ранее, до перевода в Москву, в должности градоначальником[*] в Ростове на-Дону, за некорректное, вообще, поведение Комиссарова в Ростове на-Дону и, в частности, в отношении к семье Максимовича[*], с которым как Климович, так и его жена находились в дружеских отношениях. Затем ген. Комиссаров, без объяснения причин, был по 3-ему пункту уволен от должности, на основании негласно произведенного, по докладу ген. Климовича министру внутренних дел, пославшему[*], по выбору Климовича, начальником петроградского охранного отделения генералом для поручений Поповым дознания о неотвечающем званию градоначальника поведении ген. Комиссарова в Ростове на Дону.

Когда ген. Комиссаров приехал в Петроград, то он сделался почти ежедневным посетителем меня. Зная несколько обстановку того, как собирались сведения о ген. Комиссарове ген. Поповым, я считал применение к нему такой строгой меры наказания не отвечающим существу вины Комиссарова и, по мере возможности, помог ему, вместе с Бальцем, в доведении до сведения министра внутренних дел А. А. Хвостова более правильного освещения этого дела, которое, после представления лично Комиссаровым А. А. Хвостову объяснения, получило благополучный поворот для ген. Комиссарова. А. А. Хвостов, накануне своего ухода, поправил свою ошибку путем всеподданнейшего доклада об изменении приказа о Комиссарове в смысле увольнения его в отставку согласно прошению с пенсией и с мундиром, обещая ему восстановить его в ближайшем будущем и в должности.

В назначении Протопопова министром внутренних дел ген. Комиссаров видел возможность улучшить свое положение, так как Протопопов знал Комиссарова еще со времени службы Комиссарова в артиллерии, а затем и впоследствии. Действительно, Протопопов, в дополнение к всеподданнейшему докладу А. Н. Хвостова о Комиссарове, испросил ему дополнительную тем же путем пенсию из сумм департамента полиции за старую службу Комиссарова в рядах жандармской полиции; кроме того, я, будучи осенью в командировке в Ростове, узнал от градоначальника Мейера, что дознание ген. Попова сгущено и односторонне освещало деятельность Комиссарова. Об этом я, по приезде, сообщил Протопопову, прося предоставить Комиссарову возможность вернуться на государственную службу путем назначения его состоящим в распоряжении министра. Протопопов, обещая это исполнить, признал нужным все-таки проверить дознание ген. Попова через командирование в Ростов на-Дону члена совета, который мог бы произвести эту проверку без особой на месте огласки, чтобы этим самым не получилось впечатления о желании вернуть Комиссарова на старое место служения, дабы этим не встревожить нового градоначальника, деятельностью которого, как я передал Протопопову со слов наказного атамана Войска Донского гр. Граббе, последний был доволен. Дознание это было произведено Н. Н. Михайловым, которому, кроме А. Д. Протопопова, по просьбе Протопопова, дал и я соответствующие указания, но оно реального результата для Комиссарова не имело, так как Протопопов по каким-то соображениям откладывал назначение Комиссарова в состав министерства внутренних дел. Я думаю, что, в данном случае, он вначале боялся Распутина, а затем А. А. Вырубовой, так как и Распутин и Вырубова после дошедшей до Распутина от кн. Андроникова истории с опытом действия яда относились к Комиссарову с чувством большого опасения и в этом назначении Комиссарова могли бы, в силу своей подозрительности, усмотреть и со стороны Протопопова какое-нибудь затаенное намерение, чего Протопопов, видимо, опасался.

Меня впоследствии многие осуждали за мою близость к Комиссарову. Хотя я, будучи товарищем министра, вследствие общности задач, поставленных мною в отношении охраны Распутина, и сошелся с Комиссаровым несколько ближе, чем это было раньше, но, тем не менее, я все-таки не посвящал его во все свои действия и не вводил его в курс многих своих планов. Когда Комиссаров перешел на жительство в Петроград и мы с ним встретились на частной почве как люди, пережившие свою жизненную драму, я оценил в нем, помимо чувства нравственности и благодарности, многие другие стороны его души и его знание людей и, благодаря ему, перестал уже с полной доверчивостью относиться ко всем, кто оказывал мне тот или другой знак внимания. Я начал разбираться в отношениях ко мне многих лиц, в том числе и А. Д. Протопопова, жалея, что я ранее не обращал внимания на многие предостережения, деланные мне Комиссаровым. В этот период времени я делился с Комиссаровым многими сведениями, доходившими до меня, получал от него некоторые данные, ему сообщаемые из разных источников, просил его иногда заходить к ген. Курлову и узнавать о предположениях Протопопова. Комиссаров, в свою очередь, ввел меня в курс своей жизни, вошел в мои личные интересы, и знал обиход жизни моей семьи.

Когда сведения о постигшей меня опале разнеслись по Петрограду, то здесь я понял цену человеческих отношений, и мы с женою, провожаемые небольшой группой старых своих друзей, отправились на шестой неделе великого поста на юг, где я, благодаря нравственной поддержке жены, несколько успокоился и приехал в Петроград через полтора месяца, почти накануне отъезда семьи на дачу на Кавказ. С этого времени начинается третий период моей жизни до моего ареста. Но, прежде чем я перейду к нему, я считаю необходимым коснуться вопроса о денежных тратах, произведенных во время состояния на службе в министерстве внутренних дел на посту товарища министра внутренних дел, по поручению А. Н. Хвостова, из секретного фонда.



Степан Петрович Белецкий.


24 VI. 1917 г.

IV.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.



[Расходование секретных сумм департамента полиции. Состав секретного фонда и его расходование. Бесхозяйственность. Установление контроля и отчетности. Вознаграждение заслуг сотрудников по борьбе с революционными организациями. Субсидирование монархических организаций. Расходы совершенно секретного характера. Суммы, выдававшиеся на прессу. Член Гос. Думы Крупенский, Степанова-Дезобри, Кюрц и др. Организация продовольственных лавок. Расходы на Распутина, подарки ему, выдачи Вырубовой и др. Расходование секретного фонда департамента полиции на неотносящиеся к его деятельности, цели. Инцидент с обновлением мебели министра Маклакова. Пособия. Партийные нужды правых организаций и монархические съезды. Субсидии Замысловскому на издание книги о процессе Бейлиса. Разные выдачи по агентурным расходам. Поездка А. А. Кона по секретному поручению в Саров. Организация предвыборных кампаний в Москве. Выдачи по печати, союзу академистов, заведующему охраной Таврического дворца. Заботы об устройстве вечеров для Распутина, выкуп письма о Горемыкине, наем квартиры для свиданий с Распутиным и пр. Выдачи духовным лицам, Штюрмеру, Комиссарову и др. Белецкий о самом себе, — его бескорыстие и честность.]



Переходя к вопросу о расходах, произведенных за мой период состояния в должности товарища министра внутренних дел из секретной суммы департамента полиции за время с 1-го октября 1915 г. по 12 февраля 1916 г. на известное министру внутренних дел употребление, я должен пояснить, что секретный фонд департамента полиции состоит из двух сумм, отпускаемых из, так называемого, десятимиллионного фонда, как экстраординарной сметы на «известное его императорскому величеству употребление» и из трехмиллионного и полуторамиллионного дополнительного ассигнования. Законным титулом, дававшим министру внутр. дел право на получение основной суммы и исходатайствование дополнительного ассигнования, является высочайшее повеление 29 августа 1905 года, написанное от руки в форме всеподданнейшего доклада. Этот документ хранился у директоров департамента полиции лично в запечатанном конверте и передавался преемственно уходящим директором своему заместителю как документ особой важности. Особенность этого акта заключается в том, что он департаментом полиции толковался расширительно, не предоставляя, по смыслу содержания своего, права на получение дальнейших ассигнований, кроме времени годичного срока, в нем указанного; так как этот документ в подлиннике своем министру финансов к исполнению не был предложен, а лишь в замаскированной форме был ему сообщен, как секретный закон не временного характера, а длительного, впредь до минования надобности силы действия[*], то, поэтому, ежегодные требования департамента полиции об ассигновании означенной суммы основной и испрашиваемого ежегодно, на основании того же акта, всеподданнейшими докладами дополнительного указанного отпуска министром финансов исполнялись. Я, при поступлении своем в департамент полиции в качестве вице-директора в 1909 году, заведывающего финансовой частью департамента, уже застал установившийся порядок форм делопроизводственной переписки по этому предмету и с основным актом был ознакомлен Н. П. Зуевым незадолго до его ухода в сенат, как его временный вначале заместитель. При мне министр финансов В. Н. Коковцов, не в силу приведенных, конечно, причин, а вследствие своего недоверия к целесообразному, в соответствии с задачами политического розыска, использованию отпускаемого ассигнования, всякий раз протестовал против полуторамиллионного отпуска и, только после представления ему мною лично письменного общего доклада моего на имя П. А. Столыпина о принятых мною мерах к введению известной системы в порядок расходования всей секретной суммы департамента полиции, перестал возражать против означенного ассигнования.

Вроде этого акта, тоже в общих чертах сообщенного в инспекторскую часть собственной его величества канцелярии, был в департаменте полиции другой документ, также не опубликованный, а секретно хранимый, предоставлявший право награждения, вне всяких наградных норм и законного порядка, исполнительных чинов розыскных учреждений, активно принимавших участие в борьбе с революцией и последующими ее вспышками в 1904–1905 г.г. Это высочайшее повеление имело большое значение для офицеров корпуса жандармов, как привилегия для шедших в ту пору на службу в охранные отделения с риском опасности для жизни, ибо на основании этого акта, вне соблюдения строго установленных в военном ведомстве наградных норм и правил старшинства в чине подполковника, полковника и генерала, связанных с материальными улучшениями служебного положения, офицеры корпуса жандармов, несущие розыскную службу, не только обгоняли в чинах своих сверстников по службе в армии, но и своих товарищей по корпусу, служивших в учреждениях следственного характера, какими являлись губернские жандармские управления, или в составе железнодорожной жандармской полиции: как пример, могу указать производство в 5 лет А. В. Герасимова из чина ротмистра в генерал-майоры и награждение его в этот период орденами до Станислава I степени включительно. На основании этого акта впоследствии, по замирении, делая только на него ссылку, но описывая заслуги того или другого лица в форме отличия в борьбе с революционными выступлениями или организациями, проводились всеподданнейшими докладами награды, в изъятие из наградных правил, и чинам департамента полиции: так, например, я был произведен этим порядком в чин статского советника за выступления против рабочих делегатов социал-демократического направления на всероссийском съезде по борьбе с проституцией в секции «по борьбе с проституцией на фабриках и заводах», желавшей вынести резолюцию партийного характера об изменении существовавшего строя, как причины, порождавшей бесправное положение женщины-работницы и толкавшей ее на путь порока. В том же порядке, при моем управлении департаментом полиции, мною было исходатайствовано награждение чином действительного статского советника отставного статского советника бывшего делопроизводителя петроградского охранного отделения Н. Н. Симановского, заведывавшего всей хозяйственной частью департамента полиции и дома министра внутр. дел, как за старые его услуги делу политического розыска, так и за службу в департаменте полиции по наблюдению за охраною политического отдела департамента и дел секретной важности и, в связи с обязанностями по охране министра внутр. дел, в обслуживании охранительной команды. На это расширительное толкование этого высочайшего повеления Танеев обратил в мое время внимание и, после личного объяснения со мною, указал мне на неправильность понимания его департаментом полиции и предложил придерживаться буквального текста его, в виду чего я более им не злоупотреблял во время моего вторичного возвращения на службу.

Третий акт при директоре М. И. Трусевиче, по его инициативе проведенный вне думского законодательства, но затем в кодификационном порядке внесенный в новое издание устава уголовного судопроизводства[*], касался учреждения, но не в штатном порядке, должностей чиновников особых поручений при министре внутр. дел (кажется, четырех — IV класса) и остальных пяти — VI, VII, VIII классов чиновников особых поручений при департаменте[*] полиции; старшие чины были оставлены при департаменте полиции для ревизионных и следственных выездов, — из них два для несения обязанностей вице-директоров, а при П. Г. Курлове специальным, вне закона, особым всеподданнейшим докладом для Веригина была испрошена пятая должность вице-директора IV класса, закрытая потом по протесту Танеева после ухода Веригина при А. А. Макарове; остальные же чиновники особых поручений были теми основами легальности, на коих зиждился законный титул учреждения М. И. Трусевичем в империи охранных отделений или как постоянных, т.-е. совершенно устранявших от розыска губернские жандармские управления, оставляя последним лишь следственные функции, или в форме летучих отрядов для ликвидации той или другой революционной местной организации.

Когда я принял на себя при Н. П. Зуеве, моем предшественнике по должности финансового и законодательного вице-директора, руководство и заведывание финансовым отделом департамента, то я застал долг около 17 тыс. в кассе и полную хаотичность: не только не было сметы для расходов по департаменту полиции, но вообще финансового годичного плана, даже, хотя бы приблизительно определявшего общие расходы чисто хозяйственного порядка а неагентурного характера расходов не составлялось, несмотря на то, что Н. П. Зуев, с которым я говорил по этому предмету, судя по его словам и отзывам моих чиновников финансового отделения, все время на этом настаивал. Как в департаменте полиции, так в особенности в провинциальных розыскных отделениях департамента полиции, о коих я упомянул, даже по расходам, не связанным с агентурными надобностями, не только не велось отчетности, но и не было никаких оправдывающих расход записей, дававших возможность проверки. Об этом мною в подробностях было изложено в моем докладе П. А. Столыпину с указанием, что было сделано мною в этой области с согласия директора, конечно, меня ни в чем не стеснявшего в этой работе. Постепенно, с настойчивостью, как в департамент полиции, так и в провинциальные его органы — охранные отделения, а затем при ген. Курлове и районные, были введены сметные рамки.

В область расходов чисто агентурного порядка я не вмешивался, ибо ею заведывали С. Е. Виссарионов с Е. К. Климовичем, бывшим тогда заведующим особым отделом, а затем полк. А. М. Ереминым, но в расходы по содержанию как департамента полиции, так и его отделений я ввел строгую систему; затем я настоял, чтобы в ревизионных объездах по охранным и районным учреждениям участвовал мой чиновник из финансового отдела, вследствие этого каждая ревизия мне давала ценный материал для сокращения не только хозяйственных операционных расходов, но и таких трат, кои были связаны с розыском, как, напр. отпусков на штатскую одежду для офицеров, на расходы по поездкам для свидания с агентурою, для найма конспиративных квартир, на филерные отряды; наконец, я коренным образом изменил систему денежных наград, кои отпускались при М. И. Трусевиче охранным офицерам или чиновникам за каждое удачное действие, как, напр., за ликвидации, за обнаружение транспортов революционной литературы и, в особенности, за взятие типографии. Будучи директором, я всегда посылал для проверки на место розыска последнего рода партийных установок своих чиновников, боясь упрека в постановке типографии или в печатании прокламаций как средства для возбуждения преследования против местной организации; в этом отношении я упрека себе не боюсь, ибо на моей стороне стоит правда, документально подтверждающая справедливость моих слов отчетами ревизий С. Е. Виссарионова и других чинов департамента (я вспоминаю теперь два дела — полк. Гофмана, начальника терского губернского жандармского управления и ротм. Андреева[*], но их много было). Даже когда я ввел Малиновского, то, несмотря на партийное поручение поставить в Финляндии типографию, последняя не была поставлена, а станок и шрифт, мною от Малиновского взятые в департамент полиции, печатали циркуляры, направленные против той же группы, которая имела в виду поставить эту типографию. Быть может и этого не надо было делать, но я это делал, от этого я не отказываюсь, и за это я понесу и ответственность, потому что я находил, что этим сознательно борюсь с революционными организациями, правильно или неправильно защищая идею царизма; теперь, когда уже поздно для дела, мне в свою пору вверенного, я сознал, что, в некоторых случаях, я поступил не по долгу присяги царю и родине, а следовательно, и не по совести; в этом, хотя и запоздалом раскаянии я, может быть, найду успокоение своей совести, но не оправдание своей вины, и наказание приму, как должное возмездие за мой грех перед царем, которого, несмотря на его гнев на меня, я любил преданно, и перед родиною. Я говорю это искренно и это не фразировка с моей стороны.

Перехожу далее. Затем, когда я уже был директором департамента, то и в области агентурных трат на сотрудников и другие надобности розыскного характера мною был введен некоторый контроль со стороны политического отдела департамента полиции, как путем личного, при ревизиях, ознакомления с агентурой для определения эквивалента стоимости услуг, ею оказываемых делу розыска, так и при представлении в зашифрованном виде в особый отдел сведений о расходах по агентурному розыску. В соответствии с существом расходов из секретной суммы департамента полиции была поставлена и отчетность. Все, что не касалось области расходов чисто по розыску, т.-е. относившихся к сфере наблюдения особого отдела, подчинялось строгой, в соответствии с требованиями ревизионного характера, отчетности, с представлением оправдательных документов, шедших в 3-е делопроизводство департамента полиции, так и по провинциальным розыскным учреждениям; расходы же агентурные проверялись особым отделом, а суммы, отпускаемые заведующему особым отделом или политическому вице-директору, — лично директором; этот отпуск последнего порядка сводился на оплату конспиративной квартиры для свидания с переходящими в заграничную агентуру сотрудниками, для субсидии проваленным или временно шатающимся сотрудникам, для ведения департаментской агентуры, если она была, на филеров департамента и т. п. В общем, при мне эта отрасль расходов была не особенно значительна, и директор или товарищ министра всегда знали существо этих расходов; поэтому, если и брали иногда означенные лица расписки, то они это делали скорее лично для себя, чем для дела; от сотрудников расписки брались в случае крайней необходимости, чтобы этим путем держать в руках агентуру, и то только в случае недоверия к ней, ибо главным документом, сдерживающим агентуру, являлось первоначальное ее показание, которое хранилось в несгораемом шкафу заведующего особым отделом. Затем, расходы, производимые директором или товарищем министра, были известны министру или товарищу министра, так как я, как для оправдания Н. П. Зуева, так потом и себя, учредил ежемесячно представляемый министру подробный отчет с указанием, кому выдано и на какой предмет. Но, так как расходы директора или товарища министра внутр. дел имели, в большинстве случаев, характер секретных оплат по разного рода предметам, которые иногда не имели чисто розыскного политического характера, то они конспирировались формой, Н. П. Зуевым и мною установленной, письменных приказов о выдаче той или другой суммы «на известное или министру внутренних дел или товарищу министра внутр. дел, смотря от кого исходило распоряжение, употребление». При этом я ввел, в изменение порядка М. И. Трусевича, систему прохождения этих приказов для контроля через финансовое отделение, которое уже делало после своих отметок распоряжение казначею, хотя все деньги секретного фонда и лежали на именном лично директора счету государственного банка и он хранил сам у себя чековую книжку. Затем, уже при А. Н. Хвостове мне пришлось, по его поручению, производить много расходов, за кои я теперь краснею и краснел по оставлении службы в министерстве внутр. дел, узнав ближе А. Н. Хвостова и поняв ту грязь, в которой я сам купался, за что, как я и тогда понимал в душе, справедливо сенат хотел лишить меня звания сенатора, мною уроненного своим поведением около Распутина.

В виду конспиративности этих расходов и больших ассигнований, останавливавших на себе внимание членов департамента полиции, вызвавшее даже мое замечание казначею старику Лемтюжникову, я ввел, для оправдания себя, на ежемесячных отчетах, представляемых А. Н. Хвостову, особую проверочную надпись о том, что отпущенные им мне, по его назначению, на известную ему надобность, по таким-то §§-ам и статьям суммы правильны и расход отвечает своему назначению, и А. Н. Хвостов собственноручно заверял это своею подписью. Деньги на партийные надобности правым организациям, по приказанию министров, конспирировались и отпускались без расписок, ибо министр, просматривая ведомость, знал, что и кому были выданы деньги, и я только брал расписки по фонду на прессу, специально отпускаемому главному управлению по делам печати, ибо там были не мои чиновники из департамента полиции; от сотрудников своих я расписок не брал, ибо их было мало и они были известны министру, а затем расписки их, измененным почерком писаные и под вымышленными кличками (во избежание провала их даже со стороны чинов департамента полиции, чему примером была история с Меньшиковым, служившим в департаменте пол.), значения не имели; от Малиновского С. Е. Виссарионов брал расписку под фамилией «икс»; но это скорее носило характер психологического напоминания Малиновскому ежемесячно о его отношениях к департаменту полиции, а не значение оправдательного документа, ибо тот, пред кем, как раздатчик отпущенного ему аванса, отчитывался С. Е. Виссарионов, — директор департамента полиции — я — при этом же находился; эти расписки, я, при своем уходе, поуничтожал в большом количестве, насколько помню. Когда я был директором, то я, при этих ежемесячных ведомостях, представлял еще министру отчет проверки кассы департамента полиции, которую я завел ежемесячно, 1-го каждого месяца, а затем иногда и внезапно делал ревизии.

Во время моего управления департаментом полиции как за этот период, так и последующий начальником отделения был очень исполнительный, аккуратный и конспиративный чиновник В. И. Дитрихс[*], коему я верил: ныне его нет уже в живых, к глубокому моему сожалению. Те расходы, которые хотя и были конспиративны, но связаны с известным именем или периодом времени, могущим пролить известный свет для разъяснения их и в будущем, я приказывал Дитрихсу отмечать у себя: напр., за мое время нахождения в должности товарища министра внутр. дел, конспирируя выдачи Маркову и Замысловскому на нужды монархических организаций, деятельность коих была, как это видно из поступивших ко мне отчетов, по моим запросам, слаба, я, тем не менее, отметил, путем записей Дитрихса, выдачи А. И. Дубровину и В. М. Пуришкевичу; это было сделано мною сознательно. А. И. Дубровин не был еще до того связан с департаментом полиции, по крайней мере, за время моего нахождения в должностях директора и товарища министра внутр. дел, и также не брал от меня и по фонду прессы; но я знал, что у него дела по организации слабы и что к Маркову он не обратится, ибо они были в натянутых отношениях, а я, по поручению А. Н. Хвостова, имел задание к съезду объединить все разрозненные силы монархических организаций. Поэтому я теснее сблизился лично с А. И. Дубровиным и, кроме означенной помощи, доложил А. Н. Хвостову о двух еще просьбах Дубровина, исполнение которых связывало Дубровина и налагало на него некоторое обязательство итти навстречу нашим пожеланиям, что он и сделал. Если бы А. Н. Хвостов и я оставались на местах своих до пасхи, то А. И. Дубровину было бы нами исходатайствовано пожалование в чин действ. стат. советника за его заслуги монархическому делу. Кроме того, в этот период времени над А. И. Дубровиным повисла грозовая туча в виде отбытия наказания по приговору суда за его газетные выступления. Приговор вошел в законную силу, и так как полиция могла лишь временно, в виду болезни А. И. Дубровина, отсрочить приведение в исполнение постановления суда, то я, вследствие просьбы А. И. Дубровина, по поручению А. Н. Хвостова отправился к министру юстиции А. А. Хвостову и, после доклада ему о положении дела, получил от него обещание принять меры к приостановлению судебного решения до разрешения всеподданнейшим докладом вопроса о помиловании Дубровина.

Что же касается В. М. Пуришкевича, то он в декабре 1915 г. откололся от Замысловского и Маркова, и последние настаивали и перед А. Н. Хвостовым и предо мною о прекращении выдач Пуришкевичу на его организации, в особенности после его отказа от участия в монархическом съезде. А. Н. Хвостов не хотел прерывать сношений с Пуришкевичем, а мне лично в ту пору вся линия поведения Пуришкевича казалась неискренней, так как то, что он говорил во всероссийской аудитории, не отвечало, по имевшимся у меня сведениям, тому, что он сообщал своим ближайшим сотрудникам по совету Михаила архангела. В этом отношении я был прав, потому что Пуришкевич сейчас же, по получении денег, демонстративно подошел в Государственной Думе к Г. Г. Замысловскому и купил у него для своих солдатских библиотек в санитарные свои поезда на две тысячи рублей, если не ошибаюсь, 400 книг по делу Бейлиса и тут же уплатил Замысловскому деньги. Этот поступок Пуришкевича удивил Замысловского и он понял, что Пуришкевич получил откуда-то деньги. Замысловский, придя ко мне в декабре, один без Маркова, с просьбой выдать ему на секретные от Маркова надобности партийного характера десять тысяч руб. и шесть тысяч на газеты «Киев» и еще какую-то, не помню уже, что я и исполнил из оставшегося у меня аванса из поездки в ставку, спросил меня пытливо, не выдавал ли я Пуришкевичу денег; когда я ему ответил отрицательно и за себя, и за Хвостова, коему я потом обо всем этом рассказывал, то он, Замысловский, передал мне об этом факте покупки у него Пуришкевичем книг о Бейлисе. Вследствие этого я приказал Дитрихсу зафиксировать эту выдачу. Три ассигнования Дитрихс отметил по собственной инициативе в виду того, что он видел у меня этих лиц, когда приносил денежные ассигнования эти, — Римскому-Корсакову, Суворову и вторично Дубровину.

В выдаче 13.000 руб. А. А. Римскому-Корсакову надо иметь в виду две выдачи — Римскому-Корсакову только 1.500 руб. на организационные расходы по учреждению совета всероссийского общества попечения о беженцах православного исповедания, о задачах и целях коего я уже говорил, а остальные деньги представляют замаскированную сумму кн. М. М. Андроникову, о чем я уже упомянул: 10 тысяч, под видом субсидии на еженедельную на 1915 год газету «Голос России» и 1.500 руб. для Распутина. Затем в выдаче А. П. Суворову 45 тыс. надо видеть две выдачи: основной аванс мне в 40 тыс. на расходы совершенно секретного характера, связанные, главным образом, с Распутиным или поручениями А. А. Вырубовой и т. п. Этого аванса, когда у меня не хватило, я не пополнял, а пользовался только некоторыми остатками от аванса по поездке в ставку и на Волкова, так как, узнав ближе А. Н. Хвостова, я решил все суммы, идущие на Распутина, с января 1916 года фиксировать отдельными требованиями, что и делалось мною потом, начиная с 3 января 1916 года. Суворову же было выдано 5.000 руб. Его лично Дитрихс знал еще со времени моего директорства, когда Суворов жил в одном из подмосковских пригородов (я не припомню, в каком) по приобретенному им в Москве документу не на свое имя и обслуживал мне одного униатского священника, бывшего ранее православным; в это время я наблюдал за униатским митрополитом Шептицким, в виду дошедших до меня сведений о его стремлении сблизиться с старообрядцами-поповцами в Нижнем-Новгороде и нашими униатами. Затем, В. Г. Орлов меня с этим священником свел, и я его заагентурил, но это было за месяц до ухода моего с поста директора; узнав о моем уходе, священник этот отказался сотрудничать кому-либо другому из чинов департамента. Суворов же посылался мною, в пору моего нахождения в должности товарища министра, в область Войска Донского для объезда ее, в виду имевшихся у меня сведений об антидинастическом движении среди казачества на почве недовольства близостью Распутина к августейшим особам. Сведения эти подтвердил мне не только Суворов, после своего объезда, но и начальник областного управления полк. Домбовский[*] именным письмом, ставя их в зависимость от разговоров на эту тему в связи с приездом депутата Харламова. Суворова (Александра Павловича) я хотел потом командировать в Терскую область, но он должен был отбыть на родину на Волгу (он старообрядец, развитой и ловкий человек, разъезжал в качестве торгового комиссионера; Суворова мне рекомендовал покойный П. Н. Дурново), не помню, в какую именно губернию, для отбытия военной службы, и потому он от этой командировки отказался и больше ко мне не являлся. Затем некоторые суммы на прессу, как, напр., члену Государственной Думы Дерюгину и Алексееву — 45.000, Маркову два раза: в декабре три тысячи и январе восемь тыс., журналу «Русский Гражданин» 3.500 руб., д. ст. сов. Потемкину (заведывавшему фондом прессы, в январе 1916 г., когда еще не было отпуска по главному управлению по делам печати) — 5.000 руб., редактору газеты «Россия» в феврале — 5.000 руб., потом мне для Маркова в январе и феврале по 15.000 руб., а всего 30.000 руб. для «Земщины» и лазарета, как дополнительное ассигнование и, наконец (как значится в записке Дитрихса в ноябре «заимообразно 30.000 на прессу»), Гурлянду — 30.000 руб., — были суммы, заимообразно взятые из секретного фонда, но А. Н. Хвостов поручил мне выдать их по указанному назначению, имея в виду испросить особым докладом на 1916 год дополнительно усиленную субсидию на поддержание правой прессы; но этого не последовало, так как главное управление не получило особого серьезного дополнения на свой рептильный фонд, как я думаю, вследствие возникших между А. Н. Хвостовым и П. Л. Барком осложнений на почве интриги А. Н. Хвостова против П. Л. Барка. В январе 1916 года А. Н. Хвостов все-таки мне подтвердил, что он эту сумму возвратит департаменту полиции при осуществлении своего широкого плана в борьбе с либеральной прессой, о чем я уже докладывал. В виду этого я, считая эти выдачи заимообразными, и указывал Дитрихсу делать отметки о них в своих записках. Гурлянду первая ассигновка была выдана открыто 20.000 руб. в октябре 1915 года на оборудование помещения под свою организацию для постановки бюро печати по отражениям прессы на все события в государственной жизни России; 30.000 руб. выданы из сумм департамента законспирированно, так как по главному управлению вообще денег не было. Затем ноябрьское ассигнование 30.000 руб. было недостаточно на все нужды партийной прессы и кроме того все, что можно было взять оттуда, было взято, а кн. Урусов, который на свой фонд «Правительственного Вестника» также вел дело поддержки губернских органов и субсидий правой прессе бумагой, статьями и бюро, шел пока против полной передачи всех своих средств на начинания Гурлянда; вследствие широты дела Гурлянда и некоторых расходов агентурного свойства по прессе русской и иностранной, фамилии Гурлянда я приказал Дитрихсу не упоминать, а только сделать отметку для возврата этих денег в 1916 году.

Члену Государственной Думы П. Н. Крупенскому, как я уже сообщал, А. Н. Хвостов, в его присутствии, приказал мне выдать деньги на открытие думской продовольственной лавки, но, по его уходе, сообщил мне, что Крупенский ему нужен для освещения думских настроений; в виду этого и так как по секретному фонду департамента полиции Крупенский проходил впервые, то я не только приказал его отметить, но и деньги послал ему на квартиру через курьера Козлова, которого я, как старого служащего в департаменте полиции, еще со времен П. Н. Дурново, знал за конспиративного человека. Все выдачи Прилежаевой — сестре епископа Варнавы, кроме суммы в январе 1916 г. в 100 руб., были сделаны для оборудования квартиры на случай приезда епископа Варнавы и заездов к нему Распутина, о чем я уже раньше упомянул, но владыка впоследствии остановился в лавре; 100 руб. в январе 1916 года это жалованье Прилежаевой, а пред этим за все предыдущие месяцы она получила от меня, из моего аванса, по 100 руб. для наблюдения за Распутиным и удержания его от некоторых публичных выступлений; влияния на Распутина она особенного не имела и он, в виду подозрительного отношения впоследствии к епископу Варнаве, в особое свое доверие затем Прилежаеву не вводил. Квартиру эту, после моего ухода, материально обслуживал и жил в ней Н. И. Решетников. В. Н. Степанова (Дезобри) на свою народную газету, еще со времен моего директорства, получала ежемесячно по 2.000 руб.; остальные же выдачи относятся к оборудованию ею первой организованной нами потребительской лавки при Путиловском заводе; затем Степанова вышла, по моей просьбе, из общества по борьбе с дороговизной, как я уже указал, после статьи Л. М. Клячко в «Речи». В эту мою служебную пору и впоследствии Степанова, после смерти мужа, от активной работы в среде рабочих уже отошла; затем она болела и погрузилась в дела своей типографии. Я заверяю своим словом, если оно имеет значение для Степановой, в случае привлечения ее к ответственности, и говорю это по совести, что в данное время, т.-е. когда я был товарищем министра и затем, когда Степанова, после моего ухода, по частному делу своего брата инженера, приходила ко мне, она была искренно настроена в отношении необходимости для правительства обратить внимание на продовольственные нужды рабочих кварталов вне проведения какой-либо среди рабочих политики, а затем она мне указывала, но это уже было в конце моей службы, и на осложнившийся, в особенности во время войны, жилищный рабочий вопрос в Петрограде, и я имел в виду образовать общество дешевых для рабочих квартир.

Выдачи двум чиновникам департамента полиции Юзефовичу (лицеисту)[*] и Рачковскому (правоведу) относятся к командировке их в Румынию как за наблюдением за Кюрцем, так и со статьями, которые составлялись в Петрограде в организации Гурлянда, за что последнему было выдано 800 руб., и передавались Кафафову, для вручения этим двум чиновникам, на предмет помещения их в румынской прессе в борьбе с инсинуациями и неправдой о настроении русского общества и войск в войне с Германией. В эту пору Германия всячески мешала слиянию Румынии с Россией, гипнотизируя общественное мнение Румынии в свою пользу, путем широкого использования сочувствующих Германии румынских органов прессы. Когда я познакомился с тем, что печаталось в Румынии про Россию, то решил использовать с выгодой для нас посылку этих двух молодых чиновников, знающих Европу, поручив им, в то же время, и проследить за Кюрцем. Кюрц — преподаватель иностранных языков и был военным ведомством приглашен для своих целей в Румынию. Но затем, когда я увидел, что он почему-то счел нужным рассылать свои отчеты и И. Л. Горемыкину и в департамент полиции и, видимо, в другие места, мне показалось это подозрительным, тем более, что и И. Л. Горемыкин меня спросил, можно ли ему верить Кюрцу; в виду этого я, хотя и не имел о нем неблагоприятных сведений, но, под видом помощников ему в деле обслуживания прессы, исполняя его желание, командировал этих чиновников с тем, чтобы они, привозя донесения его, не оставляли без наблюдения Кюрца, чередуясь поездками. Кюрц был потом военным начальством арестован, но перед новым годом (1917 г.) я его видел в поезде Москва–Петроград снова в форме чиновника военного ведомства, и хотя он мне заявил, что его арест был неоснователен, но я все-таки отказался входить с ним в дальнейшие разговоры.

Все выдачи Г. И. Кушнырь-Кушнареву на сумму 160.000 руб. относятся к расходам на организацию сети продовольственных лавок. Что касается вообще расхода на этот предмет, то хотя он прямого отношения к задачам, преследуемым секретным фондом, не имел, ибо мною никакого секрета не преследовалось в данном случае, но другого источника не было в министерстве внутренних дел, а между тем, этим путем все-таки вносилось успокоение в рабочие кварталы. Кроме того, это была заимообразная выдача обществу в борьбе с дороговизной и, после моего ухода, И. Кушнырь-Кушнарев, от имени общества, начал, как говорил мне вице-директор П. К. Лерхе, погашать этот долг департаменту полиции.

Все ассигнования ген. М. С. Комиссарову шли на цели, мною уже указанные, т.-е. на выдачу ежемесячно Распутину 1.500 руб., конспиративную квартиру для свидания с Распутиным и наблюдение за ним. В связи с учреждением ген. Комиссаровым филерного особого отряда, о коем я уже показывал, официально причисленного к особому отделу департамента полиции, находится одна ассигновка, выданная мною вице-директору И. К. Смирнову, — кажется, та, которая помещена в ассигновании 22 декабря на сумму 290 руб. Расходы на Распутина вообще производились и ранее; я не знаю, как осуществлял П. Г. Курлов свое наблюдение за ним, ибо он получал при П. А. Столыпине ассигнования из департаментского фонда на секретные надобности по своим, а не П. А. Столыпина, требованиям; это может знать Н. П. Зуев, как директор департамента полиции; мне Н. П. Зуев о существе расходов по авансам П. Г. Курлова не говорил, хотя, когда поступали требования от П. Г. Курлова, в особенности в связи с высочайшими выездами, я об этом Н. П. Зуеву докладывал; но тогда иначе была поставлена охрана государя, ибо весь центр распорядительных действий лежал на П. Г. Курлове, и он, по особым всеподданнейшим докладам П. А. Столыпина, во время этих своих поездок имел неограниченные права министра внутренних дел. Взятую пред выездом в Киев сумму в 50.000 руб. П. Г. Курлов мне, по возвращении из Киева, вернул, что видно из приходных статей кассы департамента и всеподданнейшего доклада М. И. Трусевича, расследовавшего дело об убийстве Столыпина. Но или на Распутина, или на Филипса[*], которого тогда высылали из Петрограда во Францию, расходы должны были производиться.

При мне, когда я был директором, на охрану Распутина отпускались деньги начальнику петроградского охранного отделения, и ни А. А. Макаров, ни я, ни тем более В. Ф. Джунковский из сумм департамента полиции лично на него расходов не несли, и Н. А. Маклаков, хотя и принимал у себя, очень редко, правда, Распутина, но из сумм департамента полиции ничего на Распутина не брал. Охрана Распутина осуществлялась по приказанию свыше и, в связи с его именем, приподымавшим антидинастическое настроение, имела юридическое основание в своем чистом виде наблюдения за ним, а следовательно, и трат из этого фонда. Но в той форме выдач, какую я производил, по приказанию и с ведома министра А. Н. Хвостова, но для меня необязательных и в круг моих служебных действий не входящих, охрана Распутина носила совершенно иной характер, имеющий отношение к секретной сумме департамента полиции, разве только с точки зрения приобретения в лице Распутина активной агентуры около государя и пользования ею в ущерб его же интересов. Но на самом деле выдачи денег Распутину другого характера, кроме личных наших выдач, т.-е. А. Н. Хвостова и моих, не носили, ибо и А. Н. Хвостов и я хорошо знали жизнь Распутина, чтобы не верить тому, что наши субсидии спасают его от других получений за проводимые им дела и на удовлетворение потребностей семейного и жизненного обихода.

Лично мною Распутину было выдано, в связи с событиями, мною отмеченными в моем предыдущем докладе, 3 тыс. вступных, на погашение дела с лакеем и поездку по святым местам, не осуществившуюся впоследствии, восемь тыс. руб., в декабре месяце, пред рождественскими и новогодними праздниками, 3 тыс. руб., а он послал мне и Хвостову через ген. Комиссарова по портсигару из корельской березы, вложив туда бумажки с надписями от себя, — не помню, что А. Н. Хвостову он написал, ибо М. С. Комиссаров раньше передал ему этот подарок, а мне — «дельцу», — и по календарю стенному, тоже с каким-то новогодним пожеланием; и в январе 3.500 руб. — 3 тыс. ему и 500 руб. для одной дамы-беженки, танцами которой он увлекался. В январе две тыс. руб. выдано было ген. Комиссарову на подарки Распутину и его семье по случаю именин Распутина 10 января, о коих я уже показал. Такой же личный характер, настолько личный, что я теперь краснею, когда пишу, и считаю своим долгом эту сумму попросить свою жену внести на благотворительные нужды того комитета, где я безвозмездно работал (я, показывая по чистой совести, не могу скрыть этот расход, хотя он и нигде не записан), носит посылка А. А. Вырубовой на нужды ее лазарета, при письмах А. Н. Хвостова и моих, после наших назначений, по 2 тыс. руб. и 9 декабря, в день ее ангела (как я думал, но потом, через год, я узнал, что она празднует свой день ангела 3 февраля) от А. Н. Хвостова тысячу и меня — 2 тыс. руб. как от лица, имевшего почти непрерывные с нею деловые свидания.

Подобного рода ассигнования, но не в такой личной форме, правда, производились по министерству внутренних дел и ранее, но не из секретной суммы департамента, а из 50 тыс. экстраординарного кредита на представительные нужды министра внутренних дел, находившегося в бесконтрольном пользовании последнего. За мое время А. Н. Хвостов получил этот кредит, в виду назначения А. Н. Хвостова в конце уже года, в таком незначительном остатке, что мне пришлось с первых же дней вступления в должность взять много расходов на кассу департамента полиции, в особенности, выдачи пособий, пенсий, на подарки, чинам канцелярии и пр.; я теперь затрудняюсь даже указать, сколько на это было израсходовано из сумм департамента, но так как эти ассигнования шли, в главном казначействе, не из моего аванса, то в делах департамента должны быть следы. Я лично дал полк. Пиронгу на подарки всем камердинерам и высшей дворцовой прислуге при вступлении А. Н. Хвостова в должность, — сколько не помню, — но не менее, кажется, 1½ тыс. руб. Затем, через ген. Вендорфа в ноябре месяце (ассигновка 23 ноября, № 26897, на 300 р.) также был сделан подарок главному камердинеру государя, которому ген. Вендорф давал подарки при Плеве и Дурново; из отпущенной суммы ген. Вендорфу было израсходовано им на 100, если не ошибаюсь, руб. меньше, и эти деньги он мне представил при бумаге, а я их, вместе с письмом, передал Дитрихсу на восстановление кредита. Вообще, в министерстве внутренних дел по другим департаментам, в том числе, главным образом, по департаменту общих дел, существовал взгляд на секретный фонд департамента полиции такой, что если в каком-нибудь департаменте или не было источника, или законного титула для государственного контроля, или даже прямо не хотелось тратить своих кредитов, чтобы сберечь остатки на наградные ассигнования, или надо было прикрыть какой-либо недосмотр от глаз государственного контроля или излишних разговоров, или дать секретную командировку, связанную с расходами агентурного характера (как часто было по департаменту духовных дел иностранных исповеданий), или прибавить своему чиновнику жалованье, или взять все его содержание не на свои средства и т. п., то в таких случаях директора этих департаментов обращались к министру внутренних дел лично или заручившись предварительно согласием директора департамента полиции об отпуске, на удовлетворение означенных нужд, необходимых ассигнований из сумм департамента полиции. Это было и до меня, и при мне, и после меня; примеров в департаменте полиции можно найти по расходной смете много. Основанием такого взгляда служило общее мнение, что эти суммы безотчетны, и что, видимо, они не все идут на свое прямое назначение, так как все чины департамента полиции, как в центральном учреждении, так и в провинциальных розыскных органах, получали, сверх штатного отпуска, иногда равнявшееся последнему, а для директоров даже более штатного, дополнительное содержание из секретного фонда; из него же шли все наградные и подсобные ассигнования чиновникам, из него же оплачивались высочайшие подарки не только чинам департамента полиции, но и другим, близким министру внутренних дел чиновникам министерства; из этого источника расходовались деньги на все хозяйственные нужды департамента полиции, а иногда и дома министра, если не хватало специального кредита по департаменту общих дел и т. п. В особенности это более стало заметным со времени урегулирования Государственной Думой, по бюджетной комиссии, сметы министерства внутренних дел и вследствие постоянных, при прохождении в комиссии ежегодно смет, разговоров о неправильности расходования денежных ассигнований по тому или другому департаменту.

Этими причинами и объясняются некоторые расходы и за мой период, с ведома и приказания министра внутренних дел, сделанные в течение последних месяцев 1915 и начала 1916 г. Таковы следующие ассигнования: 1) Губернаторам и вице-губернаторам при их назначениях или переводах, сверх законных отпусков по департаменту общих дел, в силу высочайших предуказаний и распоряжений министра внутренних дел; под влиянием обстоятельств военного времени, возлагавших на губернаторов обязанности по комплектованию армии, заготовке продовольствия, обуви, по борьбе с антисанитариею (как помощников принца Ольденбургского), по устройству беженцев и т. п., а на вице-губернаторов — управление губернией на правах губернаторов (что видно из всеподданнейшего доклада А. Н. Хвостова, который я составлял), — губернаторы и вице-губернаторы должны были, вне установленного законом поверстного срока, немедленно выезжать к месту служения, не имея возможности устроить даже свои личные и имущественные дела, а, как, напр., назначенный виленским губернатором управлявший Петроградской губернией вице-губернатор гр. А. Н. Толстой должен был жить на два дома, ибо он, состоя, в интересах обслуживания нужд армии, при передовых войсковых частях своей губернии (г. Дисне), не мог, находясь в постоянной [-?-]ности[*] передвижения, даже взять не только семью, но [-?-]зненные[*] необходимые для обихода предметы. Между тем, [-?-]енные отпуски подъемных денег рассчитаны по мирному времени даже вне условий дороговизны жизни. Вследствие этого тем губернаторам и вице-губернаторам, коих условия службы или специальные поручения министра заставляли немедленно выехать к месту служения, давались дополнительные ассигнования из единственного в ту пору возможного источника — средств департамента полиции. Эти отпуска денег были даны нижепоименованным чинам министерства внутренних дел: виленскому губернатору — гр. Толстому 2 тысячи рублей (9 января 1916 г.); назначенному в Воронеж вице-губернатору фон-Штейну 2 тысячи (фон-Штейн должен был выехать немедленно, сверх указанных выше причин, и потому, что в Воронежской губернии, несшей большие обязательства в отношении армии, не было в ту пору ни вице-губернатора, ни губернатора, ибо губернатор Г. Б. Петкевич был назначен директором департамента духовных дел иностранных исповеданий); переведенному в Минск губернатору Чернявскому, вызванному немедленно главнокомандующим армией в свое распоряжение и выехавшему срочно, хотя у него умер в ту пору старший сын, — 1.000 руб. (сверх отпуска); вновь назначенному в Вологду губернатору 2 тысячи рублей, на срочный выезд в губернию, в которой ранее служил А. Н. Хвостов, имевший в виду обеспечить себе в Вологодской губернии условия прохождения в Государственную Думу на случай невозможности пройти по Орловской или Тульской губерниям; вице-директору Панчулидзеву, как бывшему чиновнику канцелярии министра внутренних дел, несшему обязанности, в случае отсутствия, секретаря министра внутренних дел, назначенному на Кавказ и вызванному уже к месту служения своим губернатором, — 300 рублей (он холост); губернатору Багговуту, переведенному, отчасти под влиянием указаний ген. Воейкова, в Курск из Полтавы, куда просился Р. Г. Моллов, но его не согласился назначить в сенат министр юстиции А. А. Хвостов, — 2 тысячи рублей; затем, находившимся в Петрограде по служебным делам и, в силу этого, задержавшимся здесь (в частности Мордвинов) явкою к министру внутренних дел, отложившему в ту пору несколько служебных приемов — А. А. Евреинову (пензенскому губернатору), уральскому вице-губернатору М. Д. Мордвинову — по 1 тысяче рублей (ассигновка в феврале 1916 года) и нижегородскому губернатору А. Ф. Гирсу — 2 тысячи рублей, потом члену совета В. А. Лопухину, по оставлении им должности вологодского губернатора, вследствие, между прочим, указанных выше мною причин назначения вологодским губернатором лично известного А. Н. Хвостову лица, было назначено дополнительное пособие на переезд 2 тысячи рублей в январе 1916 г. 2) В этот период времени А. Н. Хвостов отнес на средства департамента полиции содержание многих членов совета министра внутренних дел и главного управления по делам печати по целому ряду его личных назначений, из коих только некоторые несли обязанности по департаменту полиции или исполняли поручения министра внутренних дел по командировкам в связи с переписками департамента полиции. 3) В силу приведенных выше оснований, была выдана заведывающему хозяйственной частью департамента полиции и дома министра внутренних дел на Фонтанке 16, действ. ст. сов. Н. Н. Симановскому в декабре 1915 года (ассигновка № 65369) 1.715 руб.; этот расход чисто хозяйственного свойства и по дому министра внутренних дел, т.-е. подлежавший уплате по счетам департамента общих дел; оплачен же он был средствами департамента полиции вследствие некоторой неловкости в отношении бывшего министра внутренних дел Н. А. Маклакова, выяснившейся, как мне и А. Н. Хвостову заявил вице-директор департамента общих дел, а при А. Д. Протопопове директор того же департамента Е. Г. Шинкевич, а потом подтвердил мне Н. Н. Симановский, после ухода Н. А. Маклакова. Дело заключалось в том, что летом, во время нахождения семьи Н. А. Маклакова в его подмосковском имении, заведывавший, после ухода статского советника В. Н. Лабзина в связи с уходом А. А. Макарова, хозяйственною частью всего министерства и домами министра чиновник особых поручений Димитри, исполняя общее распоряжение министра внутренних дел Н. А. Маклакова об обновлении мебели министерского дома, привел в порядок, в числе казенных вещей, и личную мебель Н. А. Маклакова, не справившись, видимо, как следует, по описям инвентарного имущества министерского дома. Это обстоятельство выяснилось только после вскоре последовавшего ухода Н. А. Маклакова при оплате счетов и подготовке дома к зимнему переходу министра кн. Щербатова; но, так как и кн. Щербатов недолго пробыл на своем посту, то разрешение этого вопроса выпало на наше рассмотрение. Так как этот счет не был бы пропущен контролем при сличении с инвентарною описью, в департаменте же общих дел не было источника погашения его, а факт обивки мебели совершился, то я высказал А. Н. Хвостову свое мнение о нежелательности расследования этого дела для выяснения виновного лица, так как один факт расследования мог бы дать повод Н. А. Маклакову, коего не было в Петрограде, видеть некоторую в отношении его некорректность и послужить темою для разного рода толков, связанных с его именем; в виду этого и незначительности суммы, упадавшей на личную мебель Н. А. Маклакова, который, как тоже впоследствии выяснилось, об этом действительно не знал, судя по тому, что он мне передавал незадолго до моего ухода, то и А. Н. Хвостов, и я приказали всю переписку взять из департамента общих дел и передать [-?-]мановскому для погашения соответствующего счета из [-?-]ных сумм департамента.

Как на пособия, надо смотреть на расходы: 1) 8 ноября 1915 года А. И. Лопушанскому — 500 рублей; это чиновник департамента полиции, переведенный мною в департамент перед упразднением киевского генерал-губернаторского управления и лично мне хорошо известный; Лопушанский обременен большою семьей, все дети учатся; в это время заболела его жена, и его постигло, не помню, еще какое-то другое, стеснившее его материально, несчастие; выдача пособия, превышавшего месячный его оклад жалования и к тому же за месяц пред рождественскими наградными — могла бы дать повод объяснить ее моим старым знакомством с Лопушанским, а не перечисляемыми мною условиями его тяжелого положения; в виду этого я назначил ему эту выдачу, как эквивалент за исполнение особого поручения. 2) 23 ноября 1915 года Ю. А. Рупышевой, вдове почтового чиновника, муж которой умер, состоя на службе в думском почтово-телеграфном павильоне, оставив жену без всяких средств к жизни с детьми; в свое время, когда я был директором департамента полиции, муж Рупышевой получал, в числе других лиц, дополнительное содержание, из сумм департамента полиции; 3) 23 декабря Рахманову — чиновнику земского отдела, служившему бесплатно в земском отделе до получения должности земского начальника, лично мне известному, переживавшему в ту пору с семьею тяжелые материальные затруднения; он в скорости получил назначение; 4) 26 ноября 1916 года г. Кузьминскому, служившему в новоалександровском, Ковенской губернии, полицейском управлении и, при занятии города неприятелем, эвакуированному оттуда с семьею. Кузьминский оставил на месте все, что он имел. Я его лично знал и принял участие в его служебном устройстве, дав ему рекомендательное письмо к одному из губернаторов, кажется, минскому, и материально помог; 5) 25 ноября А. А. Шпаковскому — виленскому губернскому архитектору; при наступлении неприятеля, жена этого инженера с детьми, бывшими в кори, в температуре около 40°, оставив все, кроме постельного платья и платков, в кои дети были закутаны, с последним товарным поездом была вывезена из Вильны, а муж, имея от военного начальства поручение снять колокола и памятники в Вильне, исполнив поручение, за которое получил благодарность от главнокомандующего, вместе с последними эшелонами нашего войска, без денег приехал к жене в Петроград, где находилась в вдовьем доме его мать. Узнав об этом и ценя инженера Шпаковского еще со времени моей службы в Вильне, как хорошего архитектора по тем сооружениям, которые он строил по поручениям начальства, я пригласил его в комитет, учрежденный ген. Джунковским, по постройке, на оставшийся, после моего ухода, упомянутый выше запасный фонд, петроградского охранного отделения [-?-]ном ген. Джунковским участке земли, где помещалось [-?-] жандармское управление, так как в комитете не было пр[-?-]теля техника от департамента полиции, и дал ему, по док[-?-] министру внутренних дел, как прикосновенному к департаменту полиции чиновнику, пособие в 2 тысячи рублей и жалованье за 2 месяца вперед; если не ошибаюсь, Шпаковский остался и после моего ухода, как опытный и знающий архитектор. Постройку здания я уже застал доведенной до половины; ответственным по постройке лицом и при мне остался назначенный ген. Джунковским ген. Попов; 6) есаулу Каменеву 28 ноября 1915 года было назначено пособие, в виду его перехода на службу сначала в корпус жандармов, а затем уже А. Н. Хвостов устроил его при себе офицером для поручений. Перед назначением Каменев ездил лечиться на Кавказ вследствие болезни, связанной с пребыванием его на фронте в составе казачьего отряда Донского казачьего войска. Есаула Каменева А. Н. Хвостов приблизил к себе еще со времени своего губернаторства, когда Каменев служил офицером полицейской стражи, как доверенного человека, а, по уходе из министерства внутренних дел, просил иркутского генерал-губернатора Пильца взять его к себе в качестве офицера для особых поручений, что Пильц и исполнил; 7) в январе 1916 года было выдано Салтруновичу (ассигновки №№ 45072 и 46695), коего я лично знал и за коего просил Замысловский, по докладу А. Н. Хвостову, пособие в 450 рублей как бежавшему, вследствие приближения неприятеля к Минску, при общей эвакуации населения города, редактору минской правой субсидируемой правительством, перенесенной из Вильны («Виленский Вестник»), газеты; Салтрунович все небольшое свое имущество оставил в Минске и, пока не нашел материального заработка, сильно нуждался.

На партийные нужды правых организаций, кроме упомянутых мною выше задач, были сделаны следующие ассигнования, на предмет сплочения сил и объединения общим планом работы, вследствие полученных мною от розыскных учреждений, по моему запросу, сведений, показавших полную нежизнеспособность провинциальных отделов. План работы на местах этих организаций и задачи момента видны из трудов двух монархических съездов. На нужды главного совета союза русского народа и других монархических организаций, где руководили Марков и Замысловский, суммы получались этими лицами, приходившими ко мне вместе или порознь, но солидарно отражавшими поручения А. Н. Хвостова. Первое время нашего назначения совпало с отсутствием Н. Е. Маркова, но он приехал к съезду и о суммах был посвящен. Только один раз Г. Г. Замысловский в декабре получил от меня 10 тыс. руб. отдельно и секретно от Маркова. Поэтому в выдачах на партийные нужды я их не отделяю. Член совета инженер В. П. Соколов ко мне за [-?-] являлся. Главные выдачи были пред съездом монархических организаций; о роли А. Н. Хвостова, с коим руководители организаций вели совещания по партийным делам за мое время, [-?-] говорил, как равно показывал о том, что он приказал не стеснять этих двух лиц в получении на партийные нужды ассигнований. Выдано: на монархические съезды в Петрограде и Нижнем Новгороде 20 тысяч и на печатание трудов съездов 5 тысяч, — итого 25 тысяч рублей (ассигновка 20 октября № 61172), на нужды по партии 10 тысяч рублей (ассигновка 23 октября № 61377), — здесь ошибочно написано Дубровину; последний был у меня по другому делу — личному, Замысловский же пришел за деньгами позднее; в декабре я выдал Маркову на партийные нужды 20 тысяч для ликвидации 1915 года и на 1916 год из ассигновки 8 декабря № 63783 в 23.500 рублей и в декабре — Замысловскому, как я уже показал, секретно от Маркова 10 тысяч рублей на партийные дела и на газеты 6 тысяч рублей из моего аванса общего и остатка от поездки в ставку в декабре в 18 тысяч рублей. Память мне подсказывает еще выдачу Замысловскому вначале, но, может быть, это было из фонда прессы. Затем Г. Г. Замысловскому, по личному распоряжению А. Н. Хвостова, мною было выдано, по ассигновке 15 октября за № 60946, — 25 тысяч рублей на дополнительные расходы по изданию книги о процессе Бейлиса, вследствие вздорожания труда, бумаги и введения им в книгу картин. Я уже показал, что мысль об издании этой книги зародилась у Замысловского сейчас же по окончании процесса, и тогда же он, как я потом узнал, получил согласие Н. А. Маклакова на выдачу ему субсидии. Когда эта книга Замысловским уже была приготовлена к печатанию, то покойный гр. Татищев, бывший тогда начальником главного управления по делам печати, коему Н. А. Маклаков поручил ознакомиться с этим трудом и дать Замысловскому деньги на это издание, мне передал обо всем этом и добавил, что, вследствие отсутствия у него кредита (кажется, тоже в 25 тысяч рублей), он Замысловскому денег не может выдать и что Н. А. Маклаков разрешил ему переговорить по этому поводу со мной для исполнения просьбы Замысловского. Н. А. Маклаков, когда я об этом его спросил, подтвердил мне свое указание, данное гр. Татищеву по этому предмету. Но я не помню, я ли или Брюн де-сент-Ипполит осуществили это приказание, ибо все переговоры по этому вопросу были в конце моей службы в департаменте полиции. Настоящую, 1915 года, запись, как именную, я, как и все, что касалось дела Бейлиса, в чем убедилась комиссия, приказал Дитрихсу отметить для памяти мне в будущем. Наконец, тому же Замысловскому были мною выданы (ассигновки 20 января №№ 61174 и 61175) 5 тысяч и 1½ тысячи рублей на издание брошюры, на правах рукописи, направленной против ген. Джунковского, которую я сам, в виду укора, хотя и запоздалого, моей совести, представил, как знаете вы, г. председатель, в комиссию. Деньги были выписаны по двум ассигновкам потому, что Замысловский [-?-] со мною утром на квартире о деталях издания этой брошюры после общего накануне решения А. Н. Хвостовым, принеся мне основную статью о деятельности ген. Джунковского в Москве в дни московского восстания, и определил приблизительно расход в 5 тысяч; но все-таки обещал мне, пойдя в типографию, узнать точно и сообщить по телефону, если расход превысит эту сумму. Так как я не получил от него телефонного сообщения по приходе в департамент, то отдал Дитрихсу распоряжение о выписке основной суммы в 5 тысяч, а потом Замысловский мне сказал позднее, что еще надо 1½ тысячи рублей, в виду чего был мной дан дополнительный ордер Дитрихсу на эту сумму.

Что касается расхода Волкову (ассигновка 23 октября № 51368), то я понял из доклада Волкова о цели его поездки в Нижний-Новгород, что ему придется нести большие агентурные расходы, и взял для него 5 тысяч; но вечером А. Н. Хвостов, подробно говоря мне о Волкове и о его желании обнаружить незаконное, якобы, пользование Салазкиным своими правами, не помню, кажется, по союзу городов или по промышленному комитету (переписка есть в департаменте в форме отчета Волкова), сказал, что 5 тыс. будет много; поэтому я выдал Волкову меньшую сумму, а остаток оставил, как аванс, для него же; из этого аванса, я, помимо жалования по департаменту, дал Волкову разновременно — под расписки, насколько помню, не менее 2 тысяч руб. Сам Волков человек аккуратный, и он это помнит и скажет; из этого же аванса я дал Ржевскому и за октябрь и, кажется, за сентябрь по 500 рублей; за октябрь помню наверно. Выдача Мемнову — 100 руб.; Мемнов явился ко мне как представитель мелких кустарей из московского, кажется, района, приехав с выборными жаловаться на то, что промышленный местный комитет обходит их заказами на военные надобности и тем убивает местный кустарный промысел. В виду этого я, дав им на обратный путь 100 р., поручил кн. Ширинскому-Шихматову расследовать секретно это дело и на это выдал ему 500 р. (ассигновка № 63784). Рапорт кн. Ширинского-Шихматова в делах департамента имеется. Выдача мне дополнительного содержания 3 тыс. руб. проходит по всем записям в авансовых суммах, кроме февраля 1916 г., когда я, разойдясь уже с А. Н. Хвостовым, не счел себя в праве пользоваться его милостями. В октябре месяце они значатся в ассигновке 4.500 руб. (26 октября № 61453).

Здесь 1.500 р. взято было по поводу совершенно секретного поручения, данного мною А. А. Кону на поездку, под видом командировки в Москву, где он и остановился, в Саров, вследствие полученного А. А. Вырубовой подробного сообщения, набрасывавшего тень на владыку Антония, архиепископа харьковского в связи [-?-] почаевской иконы и св. мощей в Саров; затем, уже [-?-] А. Кон приехал из Сарова, где он должен был быть инкогнито, чтобы не дать пищи для излишних разговоров, я, дабы окончательно выяснить это дело, послал его в январе 1916 г. в Харьков, где он все разузнал и, не говоря ничего владыке, с ним и лично познакомился (ассигновка вторая — 12 января 921 р.). Сущность обвинения заключалась в том, что лицо, пользующееся доверием владыки, не нося священнического сана, отвозило в священническом якобы одеянии в Саров почаевские святыни, но не подлинные; все поступившее к А. А. Вырубовой сообщение оказалось вымышленным изветом в стремлении набросить тень на иерарха, шедшего против Распутина. А. А. Кон, как я уже указал, не был сотрудником, а скорее доверенным моим секретарем; я А. А. Кона ценил за многие особенности его натуры. Вначале я конспирировал его роль при мне, но затем, когда пришлось его отчеты по съездам (напр., по съезду в Москве сценических деятелей народного театра) сдавать в департамент, я ежемесячное жалованье его перевел по моим ордерам на департамент полиции, а конспирировал его расходы, связанные с обслуживанием Распутина. Ассигновка 20 октября № 61176 по 500 руб. жалованье Кону; в ноябре месяце ассигновка 30 ноября № 176528 в 13.500 р. 10 тыс. на прессу, как указал я (Дерюгину и Алексееву в числе 45 тыс.), 3 тысячи мне и 500 р. Кону — жалованья. В ноябре — в ассигновке мне № 63783 — 23.500 р. — 20 тыс. Маркову, как я показал, 3 тысячи мне и 500 р. Кону на Распутина. В январе 1916 г. — в ассигновке № 46782 на 18.900 р. — 15 тысяч Маркову как дополнительные выдачи на «Земщину» и лазарет, 3 тысячи мне и 900 р. Кону (500 р. жалованья, а остальные, главным образом, на Распутина, на автомобили).